Чапаев равно каверна

Витюся Пелевин

Чапаев равно Пустота

Глядя нате лошадиные морды да лица людей,

сверху бесконечный жизненный поток, паханный

моей охотой равным образом мчащийся во никуда сообразно багровой

закатной степи, аз многогрешный не раз думаю:

идеже Я во этом потоке?

Чингиз Хан

Имя действительного автора этой рукописи, созданной во первой половине двадцатых годов во одном изо монастырей Внутренней Монголии, в соответствии с многим причинам малограмотный может существовать названо, равно симпатия печатается перед фамилией подготовившего ее ко публикации редактора. Из оригинала исключены описания ряда магических процедур, а опять же значительные объединение объему реминисценция повествователя что касается его жизни на дореволюционном Петербурге (т.н. «Петербургский Период»). Данное автором жанровое отождествление – «особый живинка свободной мысли» – опущено; его следует, объединение всей видимости, усматривать по образу шутку.

История, рассказываемая автором, интересна по образу духовный дневник, обладающий вблизи несомненных художественных достоинств, равно ни на коей мере безвыгодный претендует бери самую малость большее, пусть бы от случая к случаю композитор равным образом берется совещаться предметы, которые, сверху свой взгляд, безвыгодный нуждаются ни во каких обсуждениях. Некоторая нервность повествования объясняется тем, в чем дело? целью написания сего текста было неграмотный организация «литературного произведения», а устанавливание механических циклов сознания вместе с целью окончательного излечения с приближенно называемой внутренней жизни. Кроме того, на двух либо — либо трех местах компилятор пытается правильнее из первых рук установить для рассудок читателя, нежели приневолить его разобрать случающийся соединенный с слов фантом; ко сожалению, сия назначение чересчур проста, в надежде такие попытки могли увенчаться успехом. Специалисты по мнению литературе, вероятно, увидят на нашем повествовании сумме чуть обычный творение модного во последние годы критического солипсизма, а подлинная многоценность сего документа заключается на том, ась? дьявол является первой на популярный культуре попыткой отпарировать художественными средствами древлий монгольский легенда в отношении Вечном Невозвращении.

Теперь возьмите хоть изрядно слов относительно главном действующем лице книги. Редактор сего текста раз как-то прочел ми икона поэта Пушкина:

И тёмный год, во какой пало столько

Отважных, добрых равным образом прекрасных жертв,

Едва оставил мнемозина относительно себя

В только безыскусный пастушьей песне,

Унылой равным образом приятной.

В переводе бери монгольский оборот «отважная жертва» красиво странно. Но в этом месте невыгодный пространство усиливаться во эту тему – наша сестра токмо хотели сказать, который последние три строки сего стихотворения на полной мере могут составлять отнесены для истории Василия Чапаева.

Что знают без дальних разговоров об этом человеке? Насколько да мы из тобой можем судить, на народной памяти его представление приобрел кристально мифологические черты, да во русском фольклоре Чапаев является чем-то чаятельно знаменитого Ходжи Насреддина. Он любимец бесконечного количества анекдотов, основанных получи и распишись известном фильме тридцатых годов. В этом фильме Чапаев представлен красным кавалерийским командиром, тот или иной сражается со белыми, ведет длинные задушевные злословие со своим адъютантом Петькой да пулеметчицей Анкой равным образом во конце тонет, пытаясь переправиться реку Рифей кайфовый минута атаки белых. Но ко жизни реального Чапаева сие неграмотный имеет никакого отношения, а коли да имеет, в таком случае подлинные материал неузнаваемо искажены домыслами равно недомолвками.

Вся буква шероховатость связана не без; книгой «Чапаев», которая была в главнейший раз напечатана одним изо парижских издательств бери французском языке на 0923 году равно со странной поспешностью переиздана во России. Не станем потратить времени для доказательства ее неаутентичности. Любой охотящийся помимо труда обнаружит во ней массу неувязок равным образом противоречий, ага равно самопроизвольно ее обычай – лучшее удостоверение того, зачем пишущий сии строки (или авторы) далеко не имели никакого взаимоотношения для событиям, которые тщатся описать. Заметим кстати, что такое? хотя бы барин Середа равно встречался из историческим Чапаевым по части меньшей мере дважды, возлюбленный ни за что отнюдь не был в состоянии состоять создателем этой книги в области причинам, которые будут видны с нашего повествования. Невероятно, а приписываемый ему стихи многие впредь до этих пор воспринимают крохотку ли невыгодный в духе документальный.

За сим существующим сейчас сильнее полувека подлогом непритязательно разобрать усилия богато финансируемых равно нечеловечески активных сил, которые заинтересованы во том, чтоб истина что касается Чапаеве была вроде позволяется длиннее скрыта ото народов Евразии. Но сам по себе бесспорно обнаружения настоящей рукописи, как бы нам кажется, хватит очевидно говорит по отношению новом балансе сил нате континенте.

И последнее. Мы изменили обозначение оригинального текста (он озаглавлен «Василий Чапаев») то есть нет слов уклонение путаницы из распространенной подделкой. Название «Чапаев да Пустота» выбрано на правах как никогда простое равно несуггестивное, даже если вычитчик предлагал двушник других варианта – «Сад расходящихся Петек» равным образом «Черный бублик».

Посвящаем созданную сим текстом заслугу благу всех живых существ.

Ом деньги падме хум.

Урган Джамбон Тулку VII,

Председатель Буддийского Фронта

Полного да Окончательного Освобождения

(ПОО (б))

0

Тверской бульварчик был с таким же, наравне да двойка годы назад, когда-когда пишущий эти строки заключительный однажды его видел – сызнова был февраль, сугробы равно мгла, странным образом проникавшая инда на денной свет. На скамейках сидели те но неподвижные старухи; вверху, надо черной сеткой ветвей, серело ведь а небо, похожее получи ветхий, прежде поместья висящий перед тяжестью спящего Бога матрац.

Была, впрочем, равным образом разница. Этой зимою в области аллеям мела какая-то полностью степная метель, равно попадись ми насупротив два волков, моя персона всецело отнюдь не удивился бы. Бронзовый ас пушкин казался только-только печальней, нежели общепринято – оттого, наверно, ась? получи и распишись титьки у него висел румяный занавеска из надписью: «Да здравствует первая оловянная Революции». Но никакого желания язвить в соответствии с поводу того, сколько быть здоровым предлагалось годовщине, а нтр была написана посредством «ять», у меня безграмотный было – после последнее период автор имел несть возможностей распознавать демоничный лик, кой прятался следовать всеми этими короткими нелепицами получи красном.

Уже начинало темнеть. Страстной общежитие был едва виден вслед за снежной мглой. На площади прежде ним стояли неуд грузовика из высокими кузовами, обтянутыми ярко-алой материей; кругом колыхалась толпа, равно долетал визг оратора – автор этих строк примерно шиш малограмотный разбирал, однако суть был ясен объединение интонации да пулеметному «р-р» на словах «пролетариат» равно «террор». Мимо меня прошли двум пьяных солдата, вслед за плечами у которых качались винтовки со примкнутыми штыками. Солдаты торопились возьми площадь, так сам с них, остановив для ми дерзкий взгляд, замедлил этап равным образом открыл рот, можно подумать собираясь нечто сказать; ко счастью – равным образом его, равно моему – дальнейший дернул его из-за рукав, равным образом они ушли.

Я повернулся да аллегро поезжай к устью в соответствии с бульвару, гадая, благодаря тому выше- лик вызывает постоянные подозрения у всей этой сволочи. Конечно, одет ваш покорнейший слуга был неэстетично равным образом аляповато – получи ми было грязное английское манто вместе с широким хлястиком, военная – разумеется, лишенный чего кокарды – кубанка видать той, в чем дело? носил мужественный защитник Второй, равно офицерские сапоги. Но профессия было, видимо, неграмотный только лишь на одежде. Вокруг было вагон людей, выглядящих пупок развяжется паче нелепо. К примеру, получи Тверской мы видел всё безумного господина во золотых очках, который, держа во руках икону, шел ко черному безлюдному Кремлю, – однако ни одна собака далеко не обращал для него внимания. Я а непрерывно ловил получи и распишись себя косые видение равным образом любой в один из дней вспоминал, зачем у меня недостает ни денег, ни документов. Вчера на привокзальном клозете мы нацепил было сверху грудка румяный бант, а снял его приёмом но потом того, в качестве кого увидел свое тень на треснутом зеркале; не без; бантом моя персона выглядел безвыгодный исключительно глупо, же равно вдвойне подозрительно.

Впрочем, возможно, что такое? ни одна собака получи и распишись самом деле отнюдь не задерживал для ми взгляда дольше, нежели получи других, а виной всему были взвинченные раздраженность да виды ареста. Я невыгодный испытывал страха смерти. Быть может, думал я, симпатия уж произошла, равно нынешний хладный бульвар, сообразно которому автор этих строк иду, – безвыгодный зачем иное, во вкусе перед таблица теней. Мне, кстати, давнёшенько ранее приходило во голову, что такое? русским душам судьба перерезать Стикс, в некоторых случаях оный замерзает, равным образом монету получает далеко не паромщик, а неизвестный на сером, дающий внаймы пару коньков (разумеется, та а завещание сущность).

О, на каких подробностях увидел автор этих строк глядишь эту сцену! Граф Толстой во черном трико, барином взмахивая руками, катил соответственно льду для далекому горизонту; его движения были медленны равно торжественны, хотя двигался возлюбленный быстро, приближенно аюшки? трехглавый пес, мчавшийся из-за ним из беззвучным лаем, не делать что-л. безвыгодный был в силах его догнать. Унылый ферраллитный микролуч неземного заката довершал картину. Я втихую засмеялся, равным образом во текущий самый мгновение чья-то ладоша хлопнула меня по мнению плечу.

Я шагнул на сторону, метко обернулся, ловя на кармане рукоять нагана, равным образом не без; изумлением увидел на пороге из себя Григория поле Эрнена – человека, которого мы знал не без; детских лет. Но Боже мой, во каком виде! Он был от головы прежде ног во черной коже, держи боку у него болталась хлебница из маузером, а во руке был какой-то нанайский повивальный саквояж.

– Рад, аюшки? твоя милость покамест станется смеяться, – сказал он.

– Здравствуй, Гриша, – ответил я. – Странно тебя видеть.

– Отчего же?

– Так. Странно.

– Откуда да куда? – оптимистично спросил он.

– Из Питера, – ответил я. – А во слабо – сие аз многогрешный хотел бы распознать сам.

– Тогда ко мне, – сказал окружение Эрнен, – аз многогрешный после этого рядом, безраздельно умереть и малограмотный встать всей квартире.

Глядя побратанец для друга, улыбаясь да обмениваясь бессмысленными словами, да мы вместе с тобой шагом марш ниц объединение бульвару. За ведь время, все еще ты да я безграмотный виделись, среда Эрнен отпустил бородку, которая сделала его образина похожим возьми проросшую луковицу; его ланиты обветрились равно налились румянцем, точно бы до некоторой степени зим все подряд симпатия со крупный пользой интересах здоровья катался держи коньках.

Мы учились во одной гимназии, да за сего виделись редко. Пару единовременно мы встречал его во петербургских литературных салонах – спирт писал стихи, напоминавшие малограмотный в таком случае предавшегося содомии Некрасова, малограмотный в таком случае поверившего Марксу Надсона. Меня немножко раздражала его рука принюхиваться получи и распишись людях кокаин равно безостановочно внушать получи и распишись близкие рука во социал-демократических кругах. Впрочем, последнее, клеймящий за его нынешнему виду, было правдой. Было наставнически понимать получи и распишись человеке, некоторый станет был на свое миг изъяснить по части мистическом смысле Святой Троицы, явные знаки оборудование для воинству тьмы – но, разумеется, на такого склада перемене далеко не было нуль неожиданного. Многие декаденты словно Маяковского, учуяв самоочевидно невыносимый натура новой власти, поспешили предписать ей домашние услуги. Я, кстати, думаю, зачем ими двигал безграмотный злостный демонизм – на сего они были очень инфантильны, – а эстетический инстинкт: красная звезда поразительно дополняет желтую кофту.

– Как состояние во Питере? – спросил обстановка Эрнен.

– А в таком случае самовластно безграмотный знаешь, – сказал я.

– Верно, – поскучнев, согласился обстановка Эрнен. – Знаю.

Мы свернули из бульвара, перешли мостовую равным образом оказались у семиэтажного доходного на хазе стоймя в противность гостиницы «Палас» – у дверей гостиницы стояли неуд пулемета, курили матросы равным образом трепалась получи и распишись ветру красная мулета нате длинной палке. Фон Эрнен дернул меня вслед за рукав.

– Глянь-ка, – сказал он.

Я повернул голову. На мостовой вопреки подъезда стоял продолжительный сизо-черный колесо не без; открытым передним сиденьем равно кургузой кабинкой про пассажиров. На переднее сиденье намело премного снега.

– Что? – спросил я.

– Мой, – сказал среда Эрнен. – Служебный.

– А, – сказал я. – Поздравляю.

Мы вошли на подъезд. Лифт безвыгодный работал, равно нам пришлось подыматься до темной лестнице, не без; которой до этих пор отнюдь не успели обцарапать ковровую дорожку.

– Чем твоя милость занимаешься? – спросил я.

– О, – сказал земля Эрнен, – приблизительно махом никак не объяснишь. Работы много, хоть слишком. Одно, другое, сладкое – равно весь пора стараешься успеть. Сначала там, в дальнейшем здесь. Кто-то а долженствует совершенно сие делать.

– По культурной части, почто ли?

Он некогда туманно наклонил голову вбок. Я безвыгодный стал исповедовать дальше.

Поднявшись для пятый этаж, ты да я подошли для высокой двери, держи которой раздельно выделялся блестящий квадрат через сорванной таблички. Дверь открылась, наш брат вошли на темную прихожую, равно в стене безотложно задребезжал телефон. Фон Эрнен снял трубку.

– Да, соотечественник Бабаясин, – заорал дьявол во эбонитовую чашку. – Да, помню… нет, далеко не присылайте… Товарищ Бабаясин, безусловно неграмотный могу я, как-никак остроумно будет… Только доставить – не без; матросами, сие а позор… Что? Приказу подчиняюсь, хотя заявляю окончательный протест… Что?

Он покосился держи меня, и, далеко не желая сбивать его, ваш покорный слуга прошел во гостиную.

Пол после был застелен газетами, притом относительная с них было поуже сыздавна запрещено – видимо, на этой квартире сохранились подшивки. Видны были равным образом прочие выжимки прежней жизни – получай стене висел пленительный турецкий ковер, а почти ним стоял стол на разноцветных эмалевых ромбах – быть взгляде держи него автор этих строк разом понял, зачем тогда плут благополучная кадетская семья. У стены в противовес помещалось большое зеркало. Рядом висело круцификс во стиле модерн, равно получи минуту аз многогрешный задумался касательно характере религиозного чувства, которое могло бы ему соответствовать. Значительную деление пространства занимала огромная мебель подина желтым балдахином. То, ась? стояло возьми круглом столе на центре комнаты, показалось ми – возможно, за соседства не без; распятием – натюрмортом не без; мотивами эзотерического христианства: бутыль водки, жестяная бикс ото халвы во форме сердца, ведущая во пустоту лесенка изо лежащих дружок возьми друге трех кусков черного хлеба, три граненых стакана да крестообразный консервный нож.

Возле зеркала держи полу валялись тюки, личина которых заставил меня пораздумать об контрабанде; веяло на комнате кисло, портянками равным образом перегаром, да до этих пор было целый ряд пустых бутылок. Я сел из-за стол.

Вскоре скрипнула дверь, да вошел задний план Эрнен. Он снял кожанку, оставшись во подчеркнуто солдатской гимнастерке.

– Черт знает что-нибудь поручают, – сказал он, садясь, – вишь изо ЧК звонили.

– Ты да у них работаешь?

– Избегаю во вкусе могу.

– Да по образу твоя милость весь попал во эту компанию?

Фон Эрнен во всю ширь улыбнулся.

– Вот контия ась? получше легкого. Пять минут поговорил вместе с Горьким по части телефону.

– И что, мгновенно дали маузер равным образом авто?

– Послушай, – сказал он, – живот – сие театр. Факт известный. Но вишь касательно нежели будто не в пример реже, сие об том, который на этом театре кажинный с утра до ночи по рукам новая пьеса. Так вона теперь, Петя, мы такое ставлю, такое…

Он поднял шуршики надо головой да потряс ими на воздухе, как звеня монетами на невидимом мешке.

– Дело хоть безграмотный во самой пьесе, – сказал он. – Если удлинить сие сравнение, поначалу который благоугодно был способным бросить изо зала бери сцену тухлое яйцо, а не откладывая со сцены кажинный будень палят с нагана, а могут равным образом бомбу кинуть. Вот равно включи компьютер – кем неотложно отличается как небо ото земли быть? Актером не ведь — не то зрителем?

Это был не баран начхал вопрос.

– Как бы тебе ответить, – сказал моя персона задумчиво. – Этот твой искусство театра больно контия начинается вместе с вешалки. Ею а он, пишущий эти строки полагаю, равно кончается. А будущее, – мы ткнул пальцем вверх, – по сию пору так же ради кинематографом.

Фон Эрнен хихикнул равно качнул головой.

– Но твоя милость всё-таки но включи компьютер надо моими словами, – сказал он.

– Обещаю, – ответил я.

Он налил себя водки равным образом выпил.

– Ух, – сказал он. – Насчет театра. Ты знаешь, который без дальних слов дубань театров? Мадам Малиновская. Вы все же знакомы?

– Не помню. Какая пока что для черту госпожа Малиновская.

Фон Эрнен вздохнул. Встав, некто безгласно прошелся в области комнате.

– Петя, – сказал он, садясь наизворот равно заглядывая ми во глаза, – да мы из тобой тута шутим, шутим, а автор этих строк как-никак вижу, сколько твоя милость далеко не во порядке. Что у тебя стряслось? Мы вместе с тобой, конечно, старые друзья, же инда вопреки для сие автор этих строк был в состоянии бы помочь.

Я решился.

– Признаюсь тебе честно. Ко ми на Петербурге три дня отдавать приходили.

– Откуда?

– Из твоего театра.

– Как так? – подняв брови, спросил он.

– А бог просто. Пришли трое вместе с Гороховой, единодержавно представился каким-то литературным работником, а остальным равно изображаться было безграмотный надо. Поговорили со мной минут сорок, батрак данный во основном, а затем по слухам – интересная у нас беседа, только продлить ее придется во другом месте. Мне на сие другое поприще переться безвыгодный хотелось, благодаря тому что сколько возвращаются оттуда, во вкусе твоя милость знаешь, порядком редко…

– Но твоя милость но вернулся, – перебил обстановка Эрнен.

– Я неграмотный вернулся, – сказал я, – моя особа тама запросто неграмотный пошел. Я, Гриша, убежал с них. Знаешь, вроде на детстве с дворника.

– Но отчего они для тебе пришли? – спросил задний план Эрнен. – Ты но личность ото политики далекий. Натворил что-нибудь?

– Да нуль пишущий эти строки далеко не натворил. Смешно рассказывать. Я одно канцона напечатал – от их точки зрения, во какой-то отнюдь не таковский газете – где-то чисто вслед за тем эпифора была, которая им малограмотный понравилась. «Броневик» – «лишь в миг». Ты себя можешь сие представить?

– А в отношении нежели было стихотворение?

– О, целиком и полностью абстрактное. Там было в отношении потоке времени, некоторый размывает стену настоящего, равным образом в ней появляются весь новые да новые узоры, кусок которых ты да я называем прошлым. Память уверяет нас, который несовременный воскресенье поистине был, только что знать, невыгодный появилась ли все сия воспоминания не без; первым утренним лучом?

– Не радикально понимаю, – сказал тон Эрнен.

– Я тоже, – сказал я, – безвыгодный на этом дело. Главное, зачем аз многогрешный хочу сказать, – несчастный политики со временем никак не было. То убирать ми этак казалось. А им показалось иначе, они ми сие объяснили. Самое страшное, сколько потом беседы со их консультантом автор фактически понял его логику, понял что-то около глубоко, что… Это было по того страшно, что, в отдельных случаях меня вывели получи и распишись улицу, моя персона побежал – невыгодный столько аж через них, в какой мере с сего понимания…

Фон Эрнен поморщился.

– Вся каста регесты – частушки собачья, – сказал он. – Они, конечно, идиоты. Но твоя милость да самолично хорош. Это твоя милость за сего на Москву приехал?

– Ну а что-то было делать? Я ведь, в отдельных случаях убегал, отстреливался. Ты-то понимаешь, сколько ваш покорный слуга стрелял во потканный собственным страхом призрак, да фактически сверху Гороховой сего далеко не объяснить. То вкушать мы хоть допускаю, который автор этих строк туман бы сие объяснить, только они бы беспременно спросили: а почему, собственно, вас в области призракам стреляете? Вам что, далеко не нравятся призраки, которые бродят сообразно Европе?

Фон Эрнен взглянул держи меня равно погрузился во размышления. Я смотрел держи его ладони – некто насилу примечательно тер их об скатерть, примерно вытирая выступивший пот, а позднее внезапно убрал по-под стол. На его лице отразилось отчаяние, равно аз многогрешный почувствовал, зачем наша пленум равно моего повесть ставят его во чрезвычайно неприятное положение.

– Это, конечно, хуже, – пробормотал он. – Но хорошо, ась? твоя милость доверяешь мне. Я думаю, я сие уладим… Уладим, уладим… Сейчас звякну Алексею Максимовичу… Руки возьми голову.

Последние стихи автор этих строк понял только лишь тогда, при случае увидел лежащее нате скатерти пушка маузера. Поразительно, только следующее, что-нибудь возлюбленный сделал, круглым счетом сие вынул с нагрудного кармана пенсне равно нацепил его в нос.

– Руки бери голову, – повторил он.

– Ты что, – сказал я, поднимая руки, – Гриша?

– Нет, – сказал он.

– Что «нет»?

– Оружие да бумаги возьми стол, вишь что.

– Как но аз многогрешный положу их получи стол, – сказал я, – разве у меня щипанцы возьми голове?

Он взвел перекур своего пистолета.

– Господи, – сказал он, – знал бы ты, в какой мере крата мы слышал прямо эту фразу.

– Ну который же, – сказал я. – Револьвер на пальто. Какой твоя милость дивный подлец. Впрочем, моя персона сие от детства знал. Зачем тебе безвыездно это? Орден дадут?

Фон Эрнен улыбнулся.

– В коридор, – сказал он.

Когда ты да я оказались на коридоре, он, сообразно прежнему держа меня сверху прицеле, обшарил карманы мой пальто, вынул оттудова пушка равным образом сунул его во карман. В его движениях была какая-то стыдливая суетливость, в духе у впервой пришедшего на общественный землянка гимназиста, равно ваш покорнейший слуга подумал, почто ему, может быть, впредь до сего далеко не приходилось деять низкий где-то повседневно равно открыто.

– Отопри дверь, – велел он, – равным образом держи лестницу.

– Позволь макинтош надеть, – сказал я, увлеченно думая, могу ли автор этих строк проговорить этому возбужденному собственной низостью человеку так например что-нибудь способное переработать рисовавшееся развитость событий.

– Нам недалеко, – сказал земля Эрнен, – чрез бульвар. Хотя, впрочем, надень.

Я двумя руками снял со вешалки пальто, хоть сколько-нибудь повернулся, воеже просунуть руку во рукав, да на нижеперечисленный мгновение внезапно для того самого себя набросил его получи и распишись окружение Эрнена – никак не нетрудно швырнул коротайка во его сторону, а вот поэтому и есть накинул.

До этих пор безвыгодный пойму, наравне спирт меня никак не застрелил, так ясный путь остается фактом: дьявол нажал получи и распишись клитор лишь когда-когда падал получай паркет перед тяжестью мой тела, равным образом пуля, пройдя на нескольких сантиметрах с мой бока, ударила вот входную дверь. Пальто накрыло упавшего микроклимат Эрнена вместе с головой, да пишущий эти строки схватил его после горлышко стойком насквозь толстую ткань, так симпатия с никак не помешала; коленом моя персона успел прижучить ко полу запястье его руки, сжимавшей пистолет, равно пизда тем во вкусе его грабки разжались, дьявол всадил во стену уже ряд пуль. Я около оглох с грохота. Кажется, в промежуток времени нашей схватки моя особа ударил его головой на накрытое моська – кайфовый всяком случае, автор резко помню негромкий хруст пенсне на промежутке среди двумя выстрелами.

Когда некто затих, мы протяжно никак не решался отпустить его горло. Мои грабки с неграмотный подчинялись мне; дабы реконструировать дыхание, моя персона есть дыхательное упражнение. Оно подействовало странным образом – со мной сделалась легкая истерика. Я нечаянно увидел эту сцену со стороны: бог знает кто сидит получи трупе всего лишь в чем дело? задушенного приятеля да ревностно дышит за описанному на «Изиде» методу хатха Рамачараки. Я поднялся для ноги, да после этого получи и распишись меня обрушилось осознание того, что-то моя персона только лишь который совершил убийство.

Конечно, наравне равным образом какой угодно неграмотный впредь до конца доверяющий властям человек, мы безостановочно носил из из себя револьвер, а банан дня обратно ровно пустил его во ход. Но здесь было другое, тута была какая-то карцер достоевщина – пустобрюхая квартира, труп, пойманный английским пальто, равным образом янус закачаешься противоположный мир, для которой сделано шли, являться может, досужие люди… Усилием воли пишущий эти строки прогнал сии мысли – все достоевщина, разумеется, была никак не во этом трупе равно малограмотный на этой двери со жаканный пробоиной, а вот ми самом, на моем сознании, пораженном метастазами чужого покаяния.

Приоткрыв калитка получи и распишись лестницу, мы порядком секунд прислушивался. Ничего слышно далеко не было, равным образом автор этих строк подумал, аюшки? до некоторой степени пистолетных выстрелов могли да безвыгодный приманить для себя внимания.

Мой пушка остался во кармане брюк ореол Эрнена, равно ми сполна неграмотный желательно влезать из-за ним. Я подобрал равным образом осмотрел его маузер – сие была отличная машина, да капли новая. Заставив себя исшарить его куртку, пишущий эти строки обнаружил пачку «Иры», запасную обойму с целью маузера да ксива получи отчество сотрудника ЧК Григория Фанерного. Да, подумал я, да. А как-никак пока что во детстве не запрещается было понять.

Присев для корточки, аз многогрешный открыл замки его акушерского саквояжа. Внутри лежала канцелярская батюшка вместе с незаполненными ордерами бери арест, уже двум обоймы, жестяная банка, полная кокаина, какие-то медицинские подхватцы экстремально неприятного вида (их ваш покорный слуга зараз швырнул на угол), равным образом есть на что красиво посмотреть баган денег, на которой вместе с одной стороны были радужные думские сотни, а от непохожий – доллары. Все сие было бог кстати. Чтобы капельку придвинуться на себя потом пережитого потрясения, ваш покорный слуга зарядил ноздри изрядным в количестве кокаина. Он бритвой полоснул за мозгам, равным образом аз многогрешный приёмом сделался спокоен. Я безграмотный любил кокаин – возлюбленный делал меня больно сентиментальным, – да неотложно ми нужно было бурно надвинуться во себя.

Подхватив дворянин Эрнена почти руки, пишущий эти строки поволок его объединение коридору, пинком открыл плита одной с комнат равно собирался поуже впереть его туда, так промер на дверях. Несмотря получи и распишись разрушение равно запустение, на этом месте до этого времени видны были пахтанье прежней, озаренной довоенным светом жизни. Это была бывшая детская – у стены стояли двум маленькие кровати из легкими бамбуковыми ограждениями, а в стене углем были нарисованы рысак равно усатое рожа (отчего-то автор этих строк подумал в отношении декабристах). На полу лежал малиновый каучуковый гол – увидев его, мы враз закрыл янус равным образом потащил среда Эрнена дальше. Соседняя аудитория поразила меня своей траурной простотой: на ее центре стоял угольный рояль от открытой крышкой, возле – вращающийся стул, равно свыше неграмотный было ничего.

К этому моменту мной овладело новое состояние. Оставив обстановка Эрнена полусидеть во углу (все срок транспортировки пишущий эти строки тщательно следил, с целью его рыло невыгодный показалось с подачи серой текстильные изделия пальто), пишущий эти строки сел ради рояль. Поразительно, подумал я, друг Фанерный равно рядом, равным образом нет. Кто знает, какие превращения претерпевает безотлагательно его душа? Мне вспомнилось его стихотворение, лета три отступать напечатанное на «Новом Сатириконе», – после равно как бы пересказывалась газетная пункт в отношении разгоне на очереди Думы, а акростихом выходило «мене текел фарес». Ведь жил, думал, прикидывал. Как странно.

Я повернулся для роялю равным образом стал втихую играть изо Моцарта, свою любимую фугу фа минор, постоянно заставлявшую меня жалеть, который у меня блистает своим отсутствием тех четырех рук, которые грезились великому сумасброду. Охватившая меня унылость малограмотный имела взаимоотношения ко эксцессу со задний план Эрненом; предварительно моими глазами встали бамбуковые кроватки изо соседней комнаты, да сверху подождите представилось чужое детство, чей-то чистоплотный созерцание в закатное небо, чей-то невыразимо жалкий мир, унесшийся во небытие. Но играл аз многогрешный легко – рояль был расстроен, а мне, вероятно, следует было спешить. Но куда?

Пора было позаботиться в отношении том, вроде обитать вечер. Я вернулся во проход да от сомнением поглядел в кожанку обстановка Эрнена, же ни плошки хлеще далеко не оставалось. Несмотря для фальшивость некоторых своих литературных опытов, аз многогрешный постоянно а был нехорошо декадентом, дабы обуть пальто, ранее ставшее саваном равно для тому а простреленное получай спине. Сняв куртку не без; вешалки равно подобрав саквояж, пишущий эти строки чтоб пишущий эти строки тебя больше не видел на комнату, идеже было зеркало.

Кожанка пришлась ми словно влитой – наша сестра от покойником были фактически одного роста. Когда автор этих строк перетянул ее ремнем не без; болтающейся кобурой равным образом посмотрел бери свое отражение, ваш покорнейший слуга увидел в корне нормального большевика. Полагаю, сколько исследование лежавших у стены тюков был способным следовать небольшую толику минут содеять меня богатым человеком, а победила брезгливость. Тщательно перезарядив пистолет, моя особа проверил, несложно ли некто выскакивает с кобуры, остался доволен, равно уж собирался иссякнуть с комнаты, когда-когда изо коридора послышались голоса. Я понял, который всё-таки сие эпоха входная калитка оставалась открытой.

Я кинулся ко балкону. Он выходил нате Тверской бульвар, равным образом подина ним было метров двадцать холодной темной пустоты, на которой крутились снежинки. В пятне света ото фонаря был виден железо поле Эрнена, бери переднем сиденье которого сидел не оборона меня писано отколе взявшийся особа на большевистском шлеме. Я решил, в чем дело? дворянин Эрнен успел возбудить в соответствии с телефону чекистов. Перелезть для высший лоджия было невозможно, равно автор этих строк кинулся отдавать на комнату. В калитка еще барабанили. Ну аюшки? но – когда-нибудь безвыездно сие нужно было кончиться. Я навел бери плита маузер равным образом крикнул:

– Прошу!

Дверь открылась, равным образом во комнату ввалились неудовлетворительно увешанных бутылочными бомбами матроса во бушлатах равным образом развратнейше расклешенных штанах. Водан с них, со усами, был еще во годах, а другой был молод, же не без; дряблым равно анемичным лицом. Никакого внимания получи пистолетишко во моей руке они невыгодный обратили.

– Ты Фанерный? – спросил тот, ась? был постарше да из усами.

– Я.

– Держи, – сказал марсовой равно протянул ми сложенную в двойном размере бумажку.

Я спрятал маузер во кобуру да развернул бумажку:

«Тов. Фанерный! Немедленно поезжайте на музыкальную табакерку прочертить нашу линию. Для содействия посылаю Жербунова да Барболина. Товарищи опытные. Бабаясин».

Под текстом была неразборчивая печать. Пока ваш покорный слуга думал, что такое? ми говорить, они сели следовать стол.

– Шофер внизу – ваш? – спросил я.

– Наш, – сказал усатый. – А машину твою возьмем. Тебя наравне звать?

– Петр, – сказал я, равным образом малость отнюдь не прикусил язык.

– Я Жербунов, – сказал олдовый да усатый.

– Барболин, – представился молодой. Голос у него был любовный да едва женский.

Я сел после кормежка в пику них. Жербунов налил три стакана водки, подвинул безраздельно ко ми равно поднял держи меня глаза. Я понял, ась? дьявол по какой-то причине ждет.

– Ну что, – сказал я, берясь вслед кровный стакан, – наравне говорится, из-за победу межнациональный революции!

Мой слово малограмотный вызвал у них энтузиазма.

– За победу оно конечно, – сказал Барболин, – а марафет?

– Какой марафет? – спросил я.

– Ты дурочку невыгодный валяй, – нетерпимо сказал Жербунов, – нам Бабаясин говорил, что-нибудь тебе нонче жестянку выдали.

– Ах, круглым счетом вас относительно кокаин говорите, – догадался автор этих строк равно полез во саквояж после банкой. – А в таком случае опять-таки «марафет», товарищи, обещание многозначное. Может, вас эфиру хотите, на правах Вильям Джеймс.

– Кто такой? – спросил Барболин, беря жестянку на свою широкую равно грубую ладонь.

– Английский товарищ.

Жербунов сомнительно хмыкнул, а у Барболина получи лице держи час отобразилось одно с тех чувств, которые в такой мере любили внушать русские художники девятнадцатого века, образуя народные типы, – почто видишь вкушать приблизительно важный равным образом странный мир, равно столько на нем непонятного да влекущего, равно невыгодный так что-нибудь не шутя надеешься когда-нибудь тама попасть, а без затей подмывает по временам пофантазировать в рассуждении несбыточном.

Напряжение сняло как бы рукой. Жербунов открыл банку, взял со скатерти нож, зачерпнул им чудовищное численность порошка равно ахнуть малограмотный успеешь размешал его на водке. То а есть да Барболин – вначале со своим стаканом, а впоследствии не без; моим.

– Вот об эту пору равно следовать мировую революцию отнюдь не стыдно, – сказал он.

Видимо, бери моем лице отразилось сомнение, оттого в чем дело? Жербунов ухмыльнулся равным образом сказал:

– Это, браток, от «Авроры» пошло, ото истоков. Называется «балтийский чай».

Они подняли стаканы, за единственный присест выпили их содержимое, да ми нуль малограмотный оставалось, не считая на правах следовать их примеру. Почти вмиг а хайло у меня онемело. Я закурил папиросу, затянулся, же вполне невыгодный почувствовал вкуса дыма. Около минуты автор сих строк сидели молча.

– Идти надо, – сказал нечаянно Жербунов равно встал по причине стола. – Иоанн замерзнет.

В каком-то оцепенении пишущий эти строки спрятал банку с леденцы на саквояж, встал да сделай так из-за ними. Задержавшись на коридоре, пишущий эти строки попытался разыскать свою шапку, невыгодный аэрозоль равно нацепил фуражку дворянин Эрнена. Мы вышли с квартиры равным образом не проронив слова идем наземь сообразно полутемной лестнице.

Я снег получи голову заметил, сколько возьми душе у меня несомненно равно ничтоже сумняшеся равным образом нежели засим мы иду, тем делается сдержаннее равным образом легче. Я неграмотный думал касательно будущем – не без; меня было шабаш того, сколько ми отнюдь не угрожает непосредственная опасность, и, минуя по мнению темным лестничным клеткам, мы любовался удивительной прелести снежинками, крутившимися следовать стеклом. Если вдуматься, пишущий эти строки равно непосредственно был чем-то небось подобный снежинки, равным образом буря судьбы нес меня бог весть куда вперед, за из-за двумя другими снежинками на черных бушлатах, топавшими за лестнице впереди. Кстати, невзирая держи охватившую меня эйфорию, ваш покорнейший слуга никак не потерял пар целомудренно получать результативность равно есть одно интересное наблюдение. Еще во Петрограде меня интересовало, каким образом получай матросах держатся их тяжелые, утыканные патронами сбруи. На клетке третьего этажа, идеже горела вековуха лампа, мы разглядел получи и распишись спине Жербунова серия крючков, которыми, что-то вроде бюстгальтера, были соединены пулеметные ленты. Мне мгновенно представилась, на правах Жербунов не без; Барболиным, собираясь бери очередное убийство, точно бы двум девушки на купальне помогают дружище другу справится вместе с этой сложной долею туалета. Это показалось ми вновь одним доказательством женственной природы всех революций. Я глядишь понял другие изо новых настроений Александрушка Блока; видимо, изо мой горла вырвался какой-то возглас, благодаря этому ась? Барболин обернулся.

– А твоя милость никак не хотел, дура, – сказал он, сверкнув золотым зубом.

Мы вышли сверху улицу. Барболин самую малость сказал солдату, сидевшему сверху открытом переднем сиденье машины, открыл дверь, равно ты да я влезли внутрь. Машина одновременно тронулась. Сквозь скругленное по части краям переднее стекольце кабинки была видна заснеженная позвонок равным образом острый войлочный шлем; казалось, что-нибудь нашим экипажем правит ибсеновский тролль. Я подумал, который устройство автомобиль чрезвычайно неудобна равно ко тому но унизительна пользу кого шофера, какой-никакой постоянно открыт непогоде – но, может быть, сие было организовано специально, воеже изумительный срок поездки пассажиры могли восторгаться малограмотный исключительно видами во окне, только равно классовым неравенством.

Я повернулся для боковому стеклу. Улица была пуста, а сбрасываемый держи мостовую осадки – до боли красив. Его освещали редкие фонари; во свете одного с них получай стене у себя мелькнуло размашистое надпись «LENINE EST MERDE».

Когда колесо затормозил, моя особа поуже капелька пришел на себя. Мы вылезли бери неизвестной улице, недалеко вничью невыгодный примечательной подворотни, накануне которой стояли близнецы автомобилей да небольшую толику лихачей; недалеко ваш покорный слуга заметил устрашающего вида бронеавтомобиль со снежной шапкой получи пулеметной башне, хотя далеко не успел его дебатировать – матросы враз нырнули во подворотню. Пройдя невыразимо деспотический двор, пишущий сии строки оказались накануне дверью, надо которой торчал отяжелевший выступ от завитками да амурами на купеческом духе. К козырьку была прикреплена небольшая вывеска:

МУЗЫКАЛЬНАЯ ТАБАКЕРКА

литературное варьете

Несколько соседних от дверью окон, накрепко затянутых розовыми занавесками, светились; по поводу них доносился заунывно-красивый тон неясного инструмента.

Жербунов дернул портун сверху себя. За ней открылся кратковременный коридор, обвешанный тяжелыми шубами равно шинелями; на его конце был плотненький шелковистый занавес. Навстречу нам поднялся из табурета родственный нате преступника личность во красной косоворотке.

– Граждане матросы, – начал он, – у нас…

Барболин цирковым движением крутанул около плеча винтовку равно ударил его прикладом во народ живота. Бедняга сполз по части стене бери пол; в его недобром лице проступили измор да отвращение. Жербунов отдернул занавес, равным образом автор сих строк вошли во полутемный зал.

Чувствуя в своем роде замечательный подъем энергии, ваш покорный слуга огляделся за сторонам. Место напоминало обычный, из претензией для шик, харчевня средней руки. За небольшими круглыми столиками, во густых клубах дыма сидела пестрая публика. Кажется, неизвестный курил опиум. На нас далеко не обратили внимания, равным образом да мы со тобой сели следовать порожний подзеркальник поблизости ото входа.

Зал кончался наглядно освещенной эстрадой, идеже держи черном бархатном табурете, закинув ногу из-за ногу, сидел сбритый пан в фраке. Одна с его ног была боса. Смычок во его правой руке скользил сообразно тупой стороне длинной пилы, одну ручку которой дьявол прижимал ногой для полу, а другую сжимал на левом кулаке, заставляя пилу искривляться равным образом дрожать. Когда ему нужно было утушить вибрации сверкающего полотна, симпатия получи и распишись минуту прижимал ко нему босую стопу; близко со ним держи полу стояла лаковая туфля, изо которой торчал ослепительно снег носок. Звук, некоторый правитель извлекал с своего инструмента, был всё неземным, чарующим равным образом печальным; он, кажется, играл какую-то простую мелодию, же возлюбленная была безвыгодный важна – всегда профессия было во тембре, во переливах одной продолжаться замирающей ноты, падавшей напрямую во сердце.

Портьера у входа колыхнулась, равно оттеда высунулся лицо на косоворотке. Он щелкнул пальцами неизвестно куда на темноту да кивнул возьми свой столик, далее повернулся ко нам, отвесил недолговременный незначительный пожелание да исчез вслед за портьерой. Тотчас откуда-то вынырнул генитальный из подносом во одной руке равно медным чайником во видоизмененный (такие но чайники стояли бери других столах). На подносе помещалось гуляш не без; пирожками, три чайных чашки равным образом крохотный свисток. Половой расставил пред нами чашки, наполнил их с чайника равно измерение во ожидании. Я протянул ему наугад вынутую с саквояжа бумажку – кажется, сие была десятидолларовая банкнота. Сперва ваш покорнейший слуга неграмотный понял, дьявол в подносе лежит свисток, только тутовник после одним с соседних столиков раздался заглушенный певучий свист, да сексуальный кинулся держи нынешний звук.

Жербунов отхлебнул изо чашки равным образом раздражительно хмыкнул. Я также нашел глоточек с своей. Это была ханжа, плохая китайская анисовая изо гаоляна. Я принялся разжевывать пирожок, совсем отнюдь не чувствуя его вкуса – заморозивший мое горловина кокаин до этого времени давал себя знать.

– С нежели пирожки-то? – сладко спросил Барболин. – Говорят, туточки людишки пропадают. Как бы никак не оскоромиться.

– А автор ел, – попросту сказал Жербунов. – Как говядина.

Больше далеко не во силах сего выносить, пишущий эти строки вынул банку, равным образом Барболин принялся раскидывать пыль по мнению чашкам.

Между тем глава кайфовый фраке кончил играть, элегантно равно души часть джурапки равно туфлю, встал, поклонился, подхватил табурет да лещадь редкие аплодисменты ушел со сцены. Из-за столика близко эстрады поднялся благообразный мальчик вместе с убеленный сединами бородкой, окрест горла которого, можно подумать чтоб закамуфлировать отблеск с укуса, был обмотан невежда шарф. Я со удивлением узнал во нем Леруня Брюсова, постаревшего да высохшего. Он взошел нате эстраду равно обратился ко залу:

– Товарищи! Хоть я равным образом живем на визуальную эпоху, если достигнутый сверху бумаге конферанс вытесняется зрительным рядом, или… хмм… – некто закатил глаза, есть паузу, равно получается ясно, что такое? немедленно симпатия произнесет безраздельно изо своих идиотских каламбуров, – или, моя особа бы аж сказал, зрительным залом… хмм… так принято безвыгодный сдается равно ищет чтобы себя новые формы. То, что такое? ваша милость сегодняшний день увидите, ваш покорный слуга определил бы на правах одиночный изо ярких примеров искусства эгопупистического постреализма. Сейчас пизда вами бросьте разыграна написанная одним… хмм… одним пострелом… хмм… четвертушка трагедия. Именно где-то ее автор, камерный стихотворец Иоанн Павлухин, определил почерк своего произведения. Итак – четвертинка горе «Раскольников равным образом Мармеладов». Прошу.

– Прошу, – эхом повторил Жербунов, да автор сих строк выпили.

Брюсов сошел из эстрады равным образом вернулся ради частный столик. Двое людей на военной форме вынесли за кулис для эстраду громоздкую позолоченную лиру получай подставке равным образом табурет. Затем они принесли столик, поставили получи и распишись него пузатую ликерную бутылку равным образом двум рюмки, прикрепили для кулисам куски картона со словами «Раскольниковъ» да «Мармеладовь» (я зараз решил, ась? кроткий пометка получи и распишись конце болтовня – невыгодный ошибка, а какой-то символ), а во центре повесили табличку вместе с непонятным одно слово «йхвй», вписанным во сапфирный пятиугольник. Разместив сии предметы, они исчезли. Из-за кулис вышла девица во длинном хитоне, села вслед за лиру равным образом принялась медленным темпом заливать шары струны. Так выздороветь мало-мальски минут.

Затем сверху сцене появились четверо личность во длинных черных плащах. Каждый с них встал бери одно пение равным образом поднятой черной полой заслонил ряшка через зала. Кто-то зааплодировал. На противоположных концах эстрады появились двум фигуры сверху высоких котурнах, во длинных белых хламидах да греческих масках. Они стали шаг за шаг согласовываться да остановились, капельку никак не дойдя дружок до самого друга. У одного с них на увитой розами петле почти мышкой висел топор, равно ваш покорнейший слуга понял, который сие Раскольников. Собственно, осмыслить позволительно было равно без участия топора, благодаря тому что зачем получай кулисах в противоположность него висела табличка вместе с фамилией. Актер, остановившийся у таблички «Мармеладовь», шаг за шаг поднял руку да с распевом заговорил:

– Я – Мармеладов. Сказать по части секрету,

ми еще некуда вяще идти.

Долго ходил ваш покорнейший слуга за белому свету,

однако отнюдь не увидел огней впереди.

Я заключаю по части вашему взгляду,

что такое? вы невыгодный чужд обремененный народ.

Может быть, выпьем? Налить вам?

– Не надо.

Актер из топором отвечал эдак а распевно, же басом; заговорив, дьявол поднял руку равно вытянул ее во сторону Мармеладова, который, амором налив себя рюмку равным образом опрокинув ее во пролом маски, продолжил:

– Как вас угодно. За вас. Ну круглым счетом вот,

ипостась ваш исполнен таинственной славы,

морда ваш видный вместе с улыбкой молчит,

бледен ваш тип равно ладони кровавы.

А у меня неграмотный осталось причин,

чтоб после лица неподвижною кожей

гордою силою цвела шуньята

равно выходило в Бога похоже.

Вы понимаете?

– Думаю, да…

Меня пихнул локтем Жербунов.

– Чего скажешь? – шепотом спросил он.

– Рано пока, – ответил моя персона шепотом. – Дальше смотрим.

Жербунов с уважением кивнул. Мармеладов получи сцене говорил:

– Вот. А безо сего – знаете сами.

Каждое утро – вроде мокрое дело бери снегу.

Как топором по части затылку. Представить

можете это, моего мальчик?

– Могу.

– В душу впериться отнюдь не имею желанья.

Там темнота, по образу в середине сапога.

Словно бы на узком холодном чулане –

мертвые женщины. Страшно?

– Ага. Что ваша милость хотите? В нежели проект разговора?

– Прямо таково сразу?

– Валяйте скорей.

– Может, раньше за рюмке ликера?

– Вы надоедливы, равно как брадобрей.

Я ухожу.

– Милый мальчик, никак не злитесь.

– Мне надоел выше- расплывчатый разговор.

Может быть, ваша милость в конце концов объяснитесь?

Что ваш брат хотите?

– Продайте топор…

Я тем временем оглядывал зал. За круглыми столиками сидело согласно трое-четверо человек; народ была самая разношерстая, да вяще токмо было, на правах сие век иногда на истории человечества, свинорылых спекулянтов равным образом на вес золота одетых блядей. За одним столиком не без; Брюсовым сидел очевидно потолстевший не без; тех пор, в качестве кого мы его новейший присест видел, Лёха Толстой от большим бантом заместо галстука. Казалось, наросший получи нем жирок был выкачан изо скелетоподобного Брюсова. Вместе они выглядели жутко.

Я перевел иллюминаторы равным образом заметил из-за одним изо столиков странного человека на перехваченной ремнями черной гимнастерке, со закрученными наверх усами. Он был после столиком один, равным образом наместо чайника накануне ним стояла дрексель шампанского. Я решил, в чем дело? сие какой-то немалый ленинский начальник; безвыгодный знаю, ась? показалось ми необычным на его волевом спокойном лице, только автор мало-мальски секунд отнюдь не был в состоянии отвлечь ото него глаз. Он поймал моего взгляд, равно моя персона одновременно но отвернулся ко эстраде, идеже продолжался нецелесообразный диалог:

– …Что? Да зачем?

– Это ми пользу кого работы.

Символ одной изо сторон бытия.

Вы, буде надо, непохожий украдете.

Краденным правильней, думаю я?

– Так… А моя особа думаю – ась? следовать намеки?

Вы так-таки тама были? За ширмою? Да?

– Знаете, вы, Родион, неглубоки,

как например от топором. Впрочем, молодость всякий раз

видит равным образом существо да причину на конечном,

хочет простого – смеяться, любить,

легко играет не без; петлею подплечной.

Сколько хотите?

– Позвольте спросить,

вас к чего?

– Я твержу от первой фраза –

сила, надежда, Грааль, эгрегор,

вечность, сияние, лунные фазы,

лезвие, юность… Отдайте топор.

– Мне непонятно. Но впрочем, извольте.

– Вот он… Сверкает, в духе факел меж скал…

Сколько вам?

– Сколько хотите.

– Довольно?

– Десять… Пятнадцать… Ну вот, обокрал.

Впрочем, ваш покорный слуга чувствую, мастерство безграмотный во сих

деньгах. Меняется что-то… Уже

рушится в качестве кого бы… Настигло… И буран

строго ветрено на разъятой душе.

Кто вы? Мой Бог, истинно вам во маске стоите!

Ваши тараньки в духе – двум желтых звезды!

Как сие подло! Снимите!

Мармеладов выдержал долгую равно страшную паузу.

Снимите!

Мармеладов одним движением сорвал маску, да вместе вместе с тем со его тела слетел соединенный для маске хитон, обнажив одетую на кружевные трико равным образом лифтер женщину во серебристом парике от мышиной косичкой.

Боже… Старуха… А пакши пусты…

Раскольников произнес сии плетение словес шель-шевель слышно равным образом рухнул получи и распишись павел из высоты своих котурнов.

То, почто началось дальше, заставило меня побледнеть. На сцену выскочили двушник скрипача равно сил в отлучке до чего заиграли какой-то кочевой импульс (опять Блок, подумал я), а женщина-Мармеладов набросила сверху упавшего Раскольникова особенный хитон, прыгнула ему в груди да принялась пить его, лихорадочно виляя кружевным задом.

На минуту ми показалось, который происходившее – произведение какого-то чудовищного заговора, равным образом по сию пору присутствующие глядят во мою сторону. Я пришибленно огляделся, заново встретился взглядом вместе с усатым человеком на черной гимнастерке да глядишь каким-то образом понял, ась? дьявол до сей времени знает насчет падение земля Эрнена – верно почему там, знает для меня несравнимо побольше серьезные вещи.

В таковой мгновение ваш покорный слуга был недалек ко тому, дай тебе запрыгнуть со стула равным образом кинуться прочь, равным образом всего только чудовищное натуга воли удержало меня получай месте. Публика флегматично хлопала; многие смеялись да показывали пальцами получи сцену, же относительная было поглощено своими разговорами да водкой.

Задушив Раскольникова, дама во парике подскочила для краю эстрады равным образом почти сумасшедшие звуки двух скрипок принялась выплясывать, задирая голые циркули ко потолку равным образом размахивая топором. Четверо во черном, сонно простоявшие всё-таки действие, подхватили накрытого хитоном Раскольникова равным образом понесли его ради кулисы. У меня мелькнула догадка, который сие выдержка изо «Гамлета», идеже на самом конце упоминаются четверка капитана, которым полагалось бы унести мертвого принца; странно, хотя буква дума в момент привела меня на чувство. Я понял, что-нибудь происходившее – невыгодный заклинание напротив меня (подобного ноль без палочки прямо-таки далеко не успел бы подстроить), а обычный загадочный вызов. Сразу но решив получить его, аз многогрешный повернулся для ушедшим на себя матросам.

– Ребята, стоп. Это измена.

Барболин поднял возьми меня ни бе ни ме ни кукареку взгляд.

– Англичанка гадит, – наугад бросил я.

Видимо, сии стихи имели на него какой-то смысл, благодаря тому что сколько спирт зараз потянул со плеча винтовку. Я удержал его.

– Не так, товарищ. Погоди.

На сцене среди тем паки появился барин из пилой, сел держи табурет да принялся официально срывать туфлю. Открыв саквояж, автор вынул пастель равно форма чекистского ордера; заунывные звуки пилы подхватили меня, понесли вперед, равно счастливый молитва был добро от до некоторой степени минут.

– Чего пишешь-то? – спросил Жербунов. – Арестовать кого хочешь?

– Не, – сказал я, – тогда даже если брать, круглым счетом всех. Мы сиречь сделаем. Ты, Жербунов, указ помнишь? Нам как-никак неграмотный токмо прекратить надо, только равно свою линию провести, верно?

– Так, – сказал Жербунов.

– Ну вот, – сказал я, – твоя милость из Барболиным шагом марш вслед за кулисы. А моя персона нате сцену безотлагательно поднимусь равно линию проведу. А вроде проведу, звонок дам, равно вам между тем выходите. Мы им немедленно покажем музыку революции.

Жербунов постучал пальцем по части своей чашке.

– Нет, Жербунов, – сказал ваш покорный слуга твердо, – коптеть далеко не сможешь.

Во взгляде Жербунова мелькнуло кое-что похожее сверху обиду.

– Да твоя милость что? – прошептал он. – Не доверяешь? Да я… Я после революцию долгоденствие отдам!

– Знаю, товарищ, – сказал я, – только кокаин потом. Вперед.

Матросы встали равно айда ко сцене. Они ступали разлаписто равно крепко, кажется подина ногами у них был безвыгодный паркет, а кренящаяся дек попавшего во штормяга броненосца; во текущий минута автор этих строк испытывал ко ним только зачем не симпатию. Поднявшись по мнению побочный лесенке, они исчезли следовать кулисами. Я опрокинул во зев остатки ханжи из кокаином, встал да трогай ко столику, вслед за которым сидели Толстой равно Брюсов. На меня смотрели. Господа да товарищи, думал я, неспешно шествуя в области удивления достойно раздвинувшемуся залу, сегодняшний день ваш покорный слуга в свой черед имел достоинство перейти после свою старуху, а вам далеко не задушите меня ее выдуманными ладонями. О, окаянный бы взял эту вечную достоевщину, преследующую русского человека! И нечистый дух бы взял русского человека, что всего-навсего ее да видит вокруг!

– Добрый вечер, Валер Яковлевич. Отдыхаете?

Брюсов вздрогнул равным образом изрядно секунд глядел получи меня, в открытую далеко не узнавая. Потом возьми его изможденном лице появилась недоверчивая улыбка.

– Петя? – спросил он. – Это вы? Сердечно довольный вы видеть. Присядьте ко нам бери минуту.

Я сел вслед за столишко да с легким сердцем поздоровался вместе с Толстым – автор сих строк много раз виделись во редакции «Аполлона», однако знакомы были плохо. Толстой был чрезвычайно пьян.

– Как вы? – спросил Брюсов. – Что-нибудь новое написали?

– Не по сего сейчас, Леруха Яковлевич, – сказал я.

– Да, – задумчиво сказал Брюсов, шныряя быстрыми глазами в соответствии с моей кожанке равным образом маузеру, – сие так. Это верно. Я гляди тоже… А автор фактически да далеко не знал, Петя, ась? вам с наших. Всегда ценил ваши стихи, особенно коренной ваш сборничек, «Стихи Капитана Лебядкина». Ну и, конечно, «Песни царства „Я“». Но тогда равно нарисовать себя мысленно было нельзя… Все у вам какие-то лошади, императоры, небесная империя этот…

– Conspiration, Леруня Яковлевич, – сказал я. – Хоть термин сие дико…

– Понимаю, – сказал Брюсов, – в настоящее время понимаю. Хотя всегда, уверяю вас, несколько похожее чувствовал. А ваша сестра изменились, Петя. Стали эдакий стремительный… иллюминаторы сверкают… Кстати, вас «Двенадцать» Блока успели прочесть?

– Видел, – сказал я.

– И что такое? думаете?

– Я безграмотный совсем понимаю символику финала, – сказал я, – с чего пизда красногвардейским патрулем подходит Христос? Уж далеко не хочет ли Блок распять революцию?

– Да-да, – аллегро сказал Брюсов, – во равно автор из Алешей лишь только ась? об этом говорили.

Услышав свое имя, Толстой открыл глаза, поднял свою чашку, да симпатия была пуста. Нашарив получи столе свисток, возлюбленный поднес его ко губам, только за того дабы свистнуть, вторично уронил голову.

– Я слышал, – сказал я, – ась? симпатия поменял конец. Теперь предварительно патрулем ну почто ж матрос.

Брюсов помедли соображал, а позднее его тараньки вспыхнули.

– Да, – сказал он, – сие вернее. Это точнее. А Иисус Христос пусть будет так сзади! Он невидим да согласен сзади, влача близкий покосившийся тяжесть чрез снежные вихри!

– Да, – сказал я, – да во другую сторону.

– Вы полагаете?

– Я уверен, – сказал ваш покорнейший слуга равно подумал, аюшки? Жербунов от Барболиным еще уснули из-за шторой. – Валера Яковлевич, у меня для вас просьба. Не могли бы ваша милость объявить, что такое? не откладывая со революционными стихами выступит пиит Фанерный?

– Фанерный? – переспросил Брюсов.

– Мой коммунистический псевдоним, – пояснил я.

– Да, да, – закивал Брюсов, – равно вроде глубоко! С наслаждением послушаю сам.

– А вона сего невыгодный советую. Вам паче моментально но уйти. Сейчас после этого пачечная стрельба начнется.

Брюсов побледнел да кивнул. Больше ты да я малограмотный сказали ни слова; эпизодически пилочка стихла да шпак участок свою туфлю, Брюсов встал равно поднялся в эстраду.

– Сегодня, – сказал он, – пишущий сии строки сделано говорили касательно новейшем искусстве. Сейчас эту тему продолжит трубадур Фанерный (он невыгодный удержался равно закатил глаза) – хмм… прошу далеко не путать от тигром бумажным равно солдатиком оловянным… хмм… стихотворец Фанерный, каковой выступит из революционными стихами. Прошу!

Он амором спустился во зал, смущенно улыбнулся мне, развел руками, подхватил погано сопротивляющегося Толстого равно поволок его ко выходу; во сей миг спирт был похож получи отставного учителя, тянущего следовать с лица бери поводке непослушного равно глупого волкодава.

Я поднялся получай эстраду. На ее краю стоял размыканный шелковистый табурет, аюшки? было куда кстати. Я поставил в него ичиг да вгляделся во стихнувший зал. Все лица, которые аз многогрешный видел, как бы бы сливались на одно лицо, разом заискивающее да наглое, замершее во гримасе подобострастного самодовольства, – равно это, минуя всяких сомнений, было харя старухи-процентщицы, развоплощенной, а по старинке живой. Недалеко ото эстрады сидел Иоанн Павлухин, волосатик некрасивый со моноклем; рядышком со ним жевала шапка прыщавая толстуха от огромными красными бантами на пегих волосах – кажется, сие равным образом была военком театров женщина Малиновская. Как мы ненавидел их всех во эту долгую секунду!

Я вынул с кобуры маузер, поднял его по-над головой, откашлялся да на своей прежней манере, безо выражения смотря поначалу да коврижки всё невыгодный интонируя, всего-навсего делая короткие паузы в среде катернами, прочел стихотворение, которое написал держи чекистском бланке:

Реввоенсонет

Товарищи бойцы! Наша сожаление безмерна.

Злодейски убит собутыльник Фанерный.

И вона поуже кто в отсутствии у нас на ЧК

Старейшего большевика.

Дело было так. Он шел от допроса,

да остановился запалить папиросу,

эпизодически левый ремонтер

вынул шлепало да взял его возьми прицел.

Товарищи! Раздался звучный дуплет изо маузера,

равно дум-дум ужалила товарища Фанерного во лоб.

Он потянул было руку вслед пазуху,

покачнулся, закрыл иллюминаторы равным образом сверху землю – хлоп!

Товарищи бойцы! Сплотим ряды, споем что-нибудь хором,

И ответим белой сволочи революционным террором!

С этими словами мы выстрелил на люстру, же неграмотный попал.

Но моментально а по правую руку через меня раздался прочий выстрел, галерка лопнула, да автор этих строк увидел неподалёку со лицом передергивающего заслонка Жербунова. Он не без; колена дал до этих пор сколько-нибудь выстрелов во зал, идеже еще кричали, падали бери настил равным образом прятались после колоннами, а затем по причине кулис вышел Барболин. Пошатываясь, возлюбленный подошел для краю эстрады, завизжал да швырнул во палата бомбу. В зале полыхнуло белым огнем, боязно грохнуло, опрокинулся стол, равным образом во наступившей тишине кто-нибудь удивленно охнул. Возникла неловкая пауза; дай тебе уж на что один раз забить ее, мы серия единовременно выстрелил во плафон равным образом нечаянно вторично увидел странного человека на темной гимнастерке, что не сморгнув глазом сидел вслед своим столом, прихлебывал изо чашки и, кажется, улыбался. Я почувствовал себя глупо.

Жербунов сызнова крата пальнул на зал.

– Прекратить! – крикнул я.

Жербунов пробормотал нечто словно «мал твоя милость ми указывать», же совершенно а закинул винтовку из-за плечо.

– Уходим, – сказал я, повернулся равно уходите из-за кулисы.

Какие-то люди, стоявшие вслед ними, около нашем появлении кинулись во различные стороны. Мы от Жербуновым прошли по части темному коридору, сколько-нибудь присест повернули и, открыв проем черного хода, оказались получи улице, идеже ото нас паки шарахнулись. Мы шагом марш ко автомобилю. Морозный опрятный климат задним числом духоты прокуренного зала подействовал нате меня по образу испарения эфира: закружилась умный равным образом здорово захотелось спать. Шофер, выстланный толстым слоем снега, безвыездно в такой мере а пнем сидел бери переднем сиденье. Я открыл проем во кабину равным образом обернулся.

– А идеже Барболин? – спросил я.

– Сейчас, – ухмыляясь, сказал Жербунов, – занятие одно.

Я залез во автомобиль, откинулся сверху сиденье равным образом в один момент уснул.

Меня разбудил сарафановый визг, да ваш покорный слуга увидел Барболина, тот или другой бери руках нес изо переулка выразительно отбивающуюся девицу во кружевных штанишках равно съехавшем нате бочок парике от косичкой.

– Подвинься, товарищ, – сказал ми Жербунов, залезая во кабину, – пополнение.

Я подвинулся ко стене. Жербунов наклонился ко ми равным образом сказал со неожиданной теплотой во голосе:

– А автор опять-таки тебя поначалу никак не понял, Петька. Душу твою малограмотный увидел. А твоя милость молодец. Хорошую выступление сказал.

Я несколько пробормотал равным образом опять двадцать пять уснул.

Сквозь греза до самого меня доносился бабий гоготанье равно хруст тормозов, необщительный матерщина Жербунова равно змеиное шипение Барболина – кажется, они спорили по вине этой несчастной. Потом железо остановился. Я поднял голову равным образом увидел пизда лицом расплывающееся равным образом неправдоподобное образина Жербунова.

– Спи, Петька, – шумно сказало лицо, – наша сестра после этого выйдем. Нам из кумом изъяснить надо. А тебя Иваня довезет.

Я выглянул во окно. Мы стояли получи Тверском бульваре, рядышком в домашних условиях градоначальника. Медленно падал громадный снег. Барболин да дрожащая полуголая отроковица были ранее нате улице. Жербунов пожал ми руку равным образом вылез. Машина тронулась.

Я одновременно отточенно ощутил свое одиночество равно незащищенность на этом мерзлом мире, население которого норовят отослать меня в Гороховую иначе озаботить мою душу чарами темных слов. Завтра утром, подумал я, приходится бросьте лукнуть себя пулю во лоб. Последним, который мы увидел, накануне тем в духе в полном смысле слова сорваться на черную яму беспамятства, была покрытая снегом решетина бульвара – когда-когда тачка разворачивался, симпатия оказалась положительно неподалёку для окну.

0

Собственно, рустер была никак не вблизи ко окну, а получи и распишись самом окне, до этих пор компаратив – для маленькой форточке, чрез которую ми из первых рук во рыло падал неширокий линия солнца. Я захотел отстраниться, только ми сие невыгодный посчастливилось – от случая к случаю аз многогрешный попытался основываться насчёт половая принадлежность рукой, с тем обратиться из живота сверху спину, оказалось, почто мои рычаги скручены. На ми было похожее получи саван одеяние, длинные рукава которого были связаны вслед задом – кажется, такая рубашоночка называется смирительной.

У меня неграмотный было особых сомнений более или менее происшедшего – видимо, матросы заметили на моем поведении несколько подозрительное и, эпизодически ваш покорный слуга заснул на машине, отвезли меня на ЧК. Извиваясь во всем телом, мы ухитрился быть получи и распишись ногах получи колени, а в дальнейшем разоряться у стены. Моя автомат имела изрядно чудный обличие – на высокой ноте перед потолком была зарешеченная форточка, чрез которую на комнату падал разбудивший меня луч. Стены, дверь, секс равно подволок были скрыты по-под толстым слоем мягкой обивки, этак почто романтическое харакири на духе Дюма («еще единодержавно шаг, милорд, равно автор разобью голову в рассуждении стену») исключалось. Видимо, чекисты завели такие камеры пользу кого особняком почетных посетителей, и, приходится признаться, для побудь на месте ми сие польстило.

Прошло до некоторой степени минут, во направление которых моя особа глядел на стену, вспоминая пугающие подробности вчерашнего дня, а спустя время дверка растворилась.

На пороге стояли Жербунов равно Барболин – но, Боже мой, на каком виде! На них были белые халаты, а у Барболина с кармана торчал самый истовый стетоскоп. Это было гораздо больше, нежели автор этих строк был способным вместить, равным образом с моей тити вырвался нервический смех, какой-никакой обожженное кокаином горлышко превратило во сродство сиплого кашля. Барболин, стоявший впереди, повернулся ко Жербунову да несколько бесшумно сказал. Я сразу перестал греготать – почему-то ми показалось, ась? они собираются меня бить.

Надо сказать, что-нибудь моя особа вполне безграмотный боялся смерти; кончиться на моей ситуации было этак а просто да разумно, что побросать театр, запылавший умереть и малограмотный встать сезон бездарного спектакля. Но что такое? ми безграмотный желательно никак, приближенно сие дай тебе во окончательное тур меня провожали пинки да оплеухи малознакомых людей, – видимо, во глубине души автор никак не был во достаточной мере христианином.

– Господа, – сказал я, – вы, автор полагаю, понимаете, аюшки? вы как и борзо убьют. Так вот, изо уважения ко смерти – неравно инда малограмотный ко моей, в таком случае пусть бы бы ко своей собственной – прошу вас, сделайте сие души равно без участия издевательств. Я целое так же нуль безграмотный смогу вы сообщить. Я, видите ли, частное лицо, и…

– Это что, – вместе с ухмылкой перебил меня Жербунов. – Вот почто твоя милость накануне выдавал, сие да. А какие текст читал! Хоть сам-то помнишь?

В его манере басить была какая-то несообразность, несколько неопределимо странное, равно ваш покорнейший слуга решил, зачем дьявол сейчас побаловался от утра своим балтийским чаем.

– У меня превосходная память, – ответил моя особа равно посмотрел ему по прямой во глаза.

Его взор был ненарушимо пуст.

– Да что-то твоя милость от сим мудаком разговариваешь, – мелко просипел Барболин. – Пускай Тимурыч разбирается, ему следовать сие деньжата платят.

– Пойдем, – подытожил Жербунов, подошел равным образом взял меня подо руку.

– Нельзя ли развязать ми руки? – спросил я. – Вас тем неграмотный менее двое.

– Да? – спросил Жербунов. – А внезапно твоя милость уничтожать начнешь?

От сих слов автор покачнулся, по образу ото удара. Они постоянно знали. У меня возникло почитай что такое? физическое чувствование того, вроде пустословие Жербунова наваливаются для меня невыносимой тяжестью.

Барболин подхватил меня по-под другую руку; они усилий поставили меня получи циркули да выволокли на незначащий полутемный коридор, идеже в самом деле несло чем-то медицинским – может быть, кровью. Я неграмотный сопротивлялся, да вследствие порядочно минут они втолкнули меня на просторную комнату, усадили бери табурет во ее центре да исчезли после дверью.

Прямо в пику меня стоял немалый писчий стол, загруженный множеством папок конторского вида. За столом сидел интеллигентного вида правитель во белом халате, таком же, во вкусе нате Жербунове равным образом Барболине, да наблюдательно слушал черную эбонитовую трубку телефонного аппарата, прижимая ее для уху плечом. Его шуршики механично перебирали какие-то бумаги; пора ото времени возлюбленный кивал головой, же во всеуслышание ни плошки далеко не говорил. На меня возлюбленный безвыгодный обратил ни малейшего внимания. Еще одиночный смертный во белом халате равным образом зеленых штанах из красным лампасом сидел возьми стуле у стены, посредь двумя высокими окнами, для которые были спущены пыльные портьеры.

Что-то неуловимое на обстановке этой комнаты заставило меня спохватиться Генеральный штаб, идеже мы то и дело бывал на шестнадцатом году, пробуя себя бери ниве патриотической журналистики. Вот всего-навсего надо головой господина на белом халате на смену портрета Государя (или пусть бы бы сего Карла, сейчас успевшего выкрать кораллы у половины Европы) висело вещь до тех пор жуткое, который моя особа закусил губу.

Это был ровный на цветовой гамме российского флага лозунг получи большом куске картона. Он изображал синего человека со обычным русским лицом, рассеченной грудью да спиленной крышкой черепа, около которой краснел публичный мозг. Несмотря для так что такое? его черево были вынуты изо живота да пронумерованы латинскими цифрами, на его глазах сквозило равнодушие, а получи и распишись лице застыла спокойная полуулыбка – или, может быть, круглым счетом казалось по поводу широкого разреза возьми щеке, чрез некоторый была видна пай челюсти да зубы, безупречные, по образу бери рекламе германского зубного порошка.

– Ну давай, – буркнул глава во халате равным образом бросил трубку возьми рычаг.

– Простите? – сказал я, опуская в него глаза.

– Прощаю, прощаю, – сказал он. – Имея кто-то попытка общения из вами, напомню, аюшки? мое наименование – Тимурка Тимурович.

– Петр. По понятным причинам безграмотный могу пожать вы руки.

– Это равным образом невыгодный требуется. Эх, Петр, Петр. Как а вас дошли перед жизни такой?

Его шары смотрели получай меня дружелюбно равно ажно со некоторым сочувствием; бородка клинышком делала его похожим держи земского идеалиста, а пишущий эти строки многое знал по отношению чекистских ухватках, равным образом на моей душе отнюдь не мелькнуло пусть даже тени доверия.

– Ни предварительно что за особенной жизни моя персона далеко не доходил, – сказал я. – А уже разве ваша сестра приближенно ставите вопрос, в таком случае дошел сообща не без; другими.

– Это от кем а именно?

Так, подумал я, началось.

– Вы, видимо, ждете ото меня каких-то адресов равно явок, чисто мы вам понимаю? Но поверьте, ми целиком и полностью нечем вы обрадовать. Моя сказание от самого детства – сие анекдот по отношению том, что моя особа бегу с людей, а во этом контексте по части других пристало бросать лишь категориально, понимаете?

– Разумеется, – сказал дьявол да хоть сколько-нибудь записал держи бумажку. – Без всяких сомнений. Но на ваших словах противоречие. Сначала ваша милость говорите, ась? дошли перед своего нынешнего состояния совместно не без; другими, а кроме – ась? бежите через людей.

– Помилуйте, – ответил я, никак не минус зарубка пользу кого равновесия закидывая ногу ради ногу, – конфликт только лишь кажущееся. Чем резче ваш покорнейший слуга пытаюсь избежать общества людей, тем дешевле ми сие удается. Кстати говоря, причину моя персона понял всего-навсего без году неделю – шел мимо Исаакия, поглядел получай куполок – знаете, ночь, мороз, звезды… да… равным образом из чего можно заключить ясно.

– И во нежели причина?

– Да на том, что-нибудь если бы пытаешься убежать через других, ведь хоть рад всю век идешь в соответствии с их зыбким путям. Уже ежели и бы потому, что-нибудь продолжаешь с них убегать. Для бегства нужно стоически нюхать неграмотный то, куда как бежишь, а откуда. Поэтому надлежит беспрестанно совмещать под глазами свою тюрьму.

– Да, – сказал Мура Тимурович. – Да. Когда мы представляю себе, какое количество от вами хорошенького понемножку возни, ми становится страшно.

Я пожал плечами да поднял зенки для объявление надо его головой. Все же, видимо, сие была безвыгодный гениальная метафора, а какое-то медицинское пособие. Может быть, пай анатомического атласа.

– Вы знаете, – продолжил Тимурка Тимурович, – аз многогрешный как-никак особа опытный. Через меня весть бессчётно народу после этого проходит.

– О, безвыгодный сомневаюсь, – сказал я.

– И чисто почто пишущий эти строки вас скажу. Меня отнюдь не столько интересует не творческий диагноз, как долго та внутренняя причина, сообразно которой особа выпадает с своей нормальной социально-психической ниши. И, равно как ми кажется, ваш событие ужас прозрачный. Вы без труда отнюдь не принимаете нового. Вы помните, какое количество вас лет?

– Разумеется. Двадцать шесть.

– Ну гляди видите. Вы в духе единовременно принадлежите ко тому поколению, которое было запрограммировано для дни на одной социально-культурной парадигме, а оказалось на сполна другой. Улавливаете, по отношению нежели автор этих строк говорю?

– Еще бы, – ответил я.

– Таким образом, очевидно ответственный душевный конфликт. Хочу зараз вам угомонить – от сим сталкиваетесь безвыгодный ваш брат один. И у меня самого нет перевода подобная проблема.

– Вот как? – спросил моя особа от порядком издевательской интонацией. – И наравне но вас ее решаете?

– Обо ми потом, – сказал он, – давайте сперва разберемся от вами. Как моя особа уж сказал, данный разумный разлад поглощать немедленно утилитарно у каждого. Я хочу, в надежде вам осознали его природу. Понимаете ли, мир, что находится кругом нас, отражается на нашем сознании равно становится объектом ума. И нет-нет да и во реальном мире рушатся какие-нибудь устоявшиеся связи, в таком случае но самое происходит равно во психике. При этом во замкнутом объеме вашего «я» высвобождается чудовищное состав психической энергии. Это что крошечный хороший взрыв. Но целое работа во том, во какой-никакой каналец сия биоэнергия устремляется в дальнейшем взрыва.

Разговор становился любопытным.

– А какие, с вашего позволения спросить, бывают каналы?

– Ну, ежели бросать грубо, их два. Психическая биоэнергия может двигаться, круглым счетом сказать, наружу, изумительный чужой мир, устремляясь для таким объектам, как… ну, скажем, кожаная куртка, великолепный авто да эдак далее. Многие ваши сверстники…

Я вспомнил поле Эрнена равно вздрогнул.

– Я понял. Не продолжайте.

– Прекрасно. А в втором случае каста деятельность в соответствии с праздник либо — либо отличный причине остается внутри. Это самое неблагоприятное вырабатывание событий. Представьте себя быка, запертого на музейном зале…

– Прекрасный образ.

– Спасибо. Так вот, текущий трапезная от его хрупкими и, возможно, прекрасными экспонатами да убирать ваша личность, ваш естественный мир. А бык, кой соответственно нему мечется, – сие высвободившаяся чокнутая энергия, не без; которой вам далеко не на силах совладать. Та причина, соответственно которой ваша милость здесь.

Он строго умен, подумал я. Но который подлец.

– Я вас скажу больше, – продолжал Тимурка Тимурович. – Я счета думал в отношении том, зачем одни люд оказываются на силах сынициировать новую бытие – условно назовем их новыми русскими, хотя бы мы недолюбливаю сие выражение…

– Действительно, получи особенность гадкое. К тому но перевранное. Если ваш брат цитируете Чернышевского, так он, кажется, называл их новыми людьми.

– Возможно. Но дело тем безграмотный в меньшей степени остается – с чего одни устремляются, приблизительно сказать, ко новому, а иные где-то равным образом остаются обнаруживать несуществующие взаимоотношения из тенями угасшего мира…

– А смотри сие великолепно. Почти Бальмонт.

– Еще крат спасибо. Ответ, в моего взгляд, весть прост. Боюсь даже, что-нибудь вас симпатия покажется примитивным. Начну издалека. В жизни человека, страны, культуры равно беспричинно после того неутомимо происходят метаморфозы. Иногда они растянуты вот времени равным образом незаметны, подчас принимают ахти резкие конституция – в духе сейчас. И гляди не кто иной обращение для сим метаморфозам определяет глубинную разницу среди культурами. Например, Китай, через которого вам сверх ума…

– С что такое? ваша милость сие взяли? – спросил я, чувствуя, равно как ради моей задом сжимаются туго стянутые рукавами кулаки.

– Так во но ваше дело, – сказал Тимурка Тимурович, поднимая со стола самую толстую папку. – Как крат его перелистывал.

Он бросил папку назад.

– Да, Китай. Если вас вспомните, ведь всё-таки их мироощущение построено нате том, сколько поднебесная деградирует, двигаясь ото некоего золотого века изумительный тьму равно безвременье. Для них несомненный мера остался на прошлом равно любые новшества являются злом – на силу того, что-нибудь уводят с сего эталона вновь дальше.

– Простите, – сказал я, – сие вместе привычно человеческой культуре. Это присутствует аж на языке. Например, во английском. Мы, что такое? называется, descendants of the past[1]. Это изречение обозначает траверс вниз, а малограмотный подъем. Мы малограмотный ascendants[2].

– Возможно, – сказал Тимурка Тимурович. – Из иностранных моя особа знаю лишь латынь. Но животрепещуще после этого другое. Когда ёбаный субчик сознания воплощается во отдельной личности, особа начинает заразиться чем свое неполовозрелость как бы неведомый прогаданный рай. Возьмите и так бы Набокова. Эта его бесконечная дума соответственно поводу первых парение жизни – античный первообраз того, относительно нежели моя особа говорю. И нет слов модель выздоровления, переориентации сознания для объективный поднебесная – сие та, мы бы сказал, контрсублимация, которую симпатия искусно осуществил, трансформировав свою тоску в соответствии с недостижимому и, может быть, отроду неграмотный существовавшему раю во простую, земную да капельку грешную влечение для девочке-ребенку. Хотя со первого…

– Простите, ваша сестра насчёт каком Набокове? – перебил я, – по отношению лидере конституционных демократов?

Мура Тимурович со подчеркнутым терпением улыбнулся.

– Нет, – сказал он, – мы касательно его сыне.

– Это насчёт Вовке с Тенишевского? Вы что, его как и взяли? Но однако возлюбленный а во Крыму! И притом тута девочки? Что вам несете?

– Хорошо, хорошо. В Крыму, – сказал Тима Тимурович. – В Крыму. Мы говорили малограмотный что до Крыме, а по части Китае. И фраза у нас шла в рассуждении том, что-то пользу кого классической китайской ментальности что ни попадя течение на первых порах полноте деградацией. А принимать видоизмененный стезя – тот, согласно которому всю свою историю отлично Европа, что такое? бы ваша сестра дальше никак не говорили насчёт языке. Тот путь, в который-нибудь ранее столько планирование пытается возникнуть Россия, вторично равным образом вновь совершая родной бесталанный алхимический повенчанье из Западом.

– Замечательно.

– Спасибо. Здесь верх мыслится неграмотный что оставшийся во прошлом, а во вкусе потенциально существующий на будущем. И сие моментально а наполняет век смыслом. Понимаете? Это концепция развития, прогресса, движения через не в экой степени совершенного ко сильнее совершенному. То а самое происходит получай уровне отдельной личности, пусть даже буде таковой характерный образование принимает такие мелкие формы, как, скажем, реставрация квартиры или — или калейдоскоп одного автомобиля другим. Это дает осуществимость пробывать дальше. А ваша сестра безграмотный хотите заплатить после сие «дальше». Метафорический бык, касательно котором автор говорили, носится объединение вашей душе, сокрушая постоянно получи своем пути, собственно потому, зачем ваша милость безграмотный готовы подпустить реальности. Вы далеко не хотите опубликовать быка получи и распишись свободу. Вы презираете те позы, которые период повелевает нам принять. И не что-нибудь иное во этом источник вашей трагедии.

– Все, сколько вас говорите, конечно, интересно, однако больно запутанно, – сказал я, покосившись сверху военного у стены. – И потом, у меня затекли руки. А что такое? касается прогресса, ведь ваш покорнейший слуга могу вас сокращенно объяснить, почто сие такое получай самом деле.

– Сделайте милость.

– Очень просто. Если проговорить однако то, по части нежели ваш брат говорили, короче, в таком случае выйдет, в чем дело? иные сыны Земли приспосабливаются для переменам быстрее, нежели другие, равно все. А вас когда-нибудь задавались вопросом, с чего сии перемены общо происходят?

железный Тимурович пожал плечами.

– Так ваш покорнейший слуга вас скажу. Вы, надеюсь, невыгодный будете грызться от тем, почто нежели засранец хитрее равным образом бессовестнее, тем полегче ему живется?

– Не буду.

– А полегче ему живется особенно потому, зачем возлюбленный быстрее приспосабливается для переменам.

– Допустим.

– Так вот, существует экой тесситура бессовестной хитрости, кроткий государь, для котором смертный предугадывает перемены вновь предварительно того, по образу они произошли, да вследствие этому приспосабливается для ним несравнимо быстрее всех прочих. Больше того, самые изощренные подлецы приспосабливаются ко ним уже перед того, на правах сии перемены происходят.

– Ну да что?

– А то, который всё-таки перемены на мире происходят офигенно вследствие этой группе больше всего изощренных подлецов. Потому зачем получи самом деле они окончательно малограмотный предугадывают будущее, а формируют его, переползая туда, откуда, по части их мнению, хорэ бить ветер. После сего ветру невыгодный остается синь порох другого, помимо на правах в самом деле повеять изо сего места.

– Почему это?

– Ну как бы же. Я но тогда вы объяснил, зачем говорю относительно самых гнусных, пронырливых да бесстыдных подлецах. Так да? вам думаете, что-то они неграмотный сумеют вразумить всех остальных, что-нибудь ветр ветрено то-то и есть оттуда, куда как они переползли? Тем более, зачем ветер, насчёт котором пусть будет так речь, задувает исключительно среди этой идиомы… Но ваш покорнейший слуга несколько через силу продолжительно говорю. По правде сказать, мы был намерен отмалчиваться давно самого расстрела.

Военный у стены крякнул равно со значением посмотрел бери Тимура Тимуровича.

– Я вам безграмотный познакомил, – сказал Тима Тимурович. – Это полковник Смирнов, армейский психиатр. Он после этого в соответствии с другому поводу, так вашим случаем как и заинтересовался.

– Очень польщен, полковник, – сказал я, наклоняя голову.

железный Тимурович наклонился надо телефоном да нажал какую-то кнопку.

– Сонечка, пожалуйста, хорошо кубика, наравне обычно, – сказал дьявол во трубку. – Прямо у меня, все еще симпатия во рубашке. Да, а в дальнейшем махом во палату.

Повернувшись ко мне, Тима Тимурович безотрадно вздохнул равным образом почесал бороду.

– Пока нам придется удлинить фармакологический курс, – сказал он. – Я вас скажу честно, в чем дело? рассматриваю сие равно как свое разрушение – нехай маленькое, же весь а поражение. Я считаю, который безупречный психарь принуждён бегать лекарств – они… Ну во вкусе сие вы объяснить… Как косметика. Не решают проблем, а только лишь прячут их с постороннего глаза. Но на вашем случае далеко не могу удумать ничто другого. Вы должны самочки надвинуться ми держи помощь. Ведь в надежде защитить тонущего, немного хлестнуть руку – надо, чтоб некто во отклик подал свою.

Сзади открылась дверь, равным образом автор услышал тихие шаги после спиной. Мягкие женские сосиски взяли меня вслед плечо, равным образом моя персона почувствовал, на правах заливное маленькое жало, пройдя чрез драп смирительной рубашки, впилось ми во кожу.

– Кстати, – зябко потирая руки, сказал Тима Тимурович, – хочу заметить, зачем нате дурдомовской фене расстрелом называют далеко не то, почто автор сих строк колем вам, – в таком случае лакомиться обычную крошево аминазина от первитином, а эдак называемый сульфазиновый крест, в таком случае убирать четверка инъекции в… Впрочем, надеюсь, который давно сего у нас неграмотный дойдет.

Я невыгодный повернул головы, воеже обозреть получай женщину, делавшую ми укол. Я глядел бери расчлененного сине-красно-белого человека сверху плакате, равно нет-нет да и возлюбленный также начал взирать возьми меня, скалиться равным образом подмигивать, откуда-то издалека донесся глас Тимура Тимуровича:

– Да, напрямую во палату. Нет, перемешивать некто никак не будет. Все-таки какое-то воздействие… Он опять-таки да самоуправно проворно достаточно трудиться получай этом стуле.

Чьи-то цыпки (кажется, сие вновь были Жербунов да Барболин) сдернули вместе с меня рубашку, подняли вслед за шуршалки и, в духе калита от песком, переложили бери самую малость по-видимому носилок. Затем до моими глазами мелькнул дверной косяк, равно да мы вместе с тобой оказались во коридоре.

Мое онемевшее клейстокарпий перемещалось по-под высоких белых дверей не без; номерами, а позади раздавались искаженные голоса равным образом неудержимый переодетых матросов – кажется, они нескромно обсуждали женщин. Потом моя персона увидел склоненное полагается мной образина Тимура Тимуровича – оказывается, дьявол шел рядом.

– Вы, Петр, конечно, неграмотный Пушкин, же однако а ты да я решили возвернуть вам на третье блюдо отделение, – сказал спирт да хватит засмеялся. – Там без дальних слов до сей времени фошка человека, что-то около зачем из вами короче пять. Вы знаете, зачем такое групповая терапевтика сообразно профессору Канашникову? То снедать согласно мне?

– Нет, – не без; трудом промычал я.

Мелькание дверей накануне глазами таким образом непереносимым, равно автор этих строк закрыл глаза.

– Говоря по-простому, сие совместная единоборство больных ради выздоровление. Представьте себе, ась? ваши проблемы держи сезон становятся коллективными, в таком случае глотать отдельный с участников сеанса во школа некоторого срока разделяет ваше состояние. Так сказать, отождествляется вместе с вами. Как ваша милость думаете, ко чему сие приведет?

Я молчал.

– Очень просто, – продолжал железный Тимурович. – После того по образу процедура заканчивается, возникает явление отдачи – общий размер выработки участников с состояния, лишь только почто переживавшегося ими на правах реальность. Это, буде хотите, пользование свойственного человеку стадного чувства во медицинских целях. Те, кто такой участвует на сеансе вкупе вместе с вами, могут проникнуться вашими идеями равным образом настроениями получай некоторое время, но, в духе лишь только показ кончается, они возвращаются для своим собственным маниям, оставляя вам на одиночестве. И на эту не уходи – ежели удается догнать катарсического выхода патологического психоматериала получай сфера – клиент может самостоятельно пережить релятивизм своих болезненных представлений равным образом затихший отождествляться не без; ними. А ото сего по выздоровления еще совершенно близко.

Я легко понимал доминанта его слов – разве допустить, что такое? некто был. Но что-то по сию пору а застревало во моем сознании. Укол действовал весь мощнее – моя персона еще шиш далеко не видел вокруг, мое организм на деле потеряло чувствительность, а грудь погрузилась на тяжелое равно тупое безразличие. Самым неприятным во нем было то, сколько оно как бы овладело малограмотный мной, а каким-то другим человеком, на которого меня превратил инъекцированный ми препарат. А сего другого человека, в духе аз многогрешный от ужасом ощутил, да во самом деле допускается было вылечить.

– Конечно можно, – подтвердил Тимурка Тимурович. – И вылечим, малограмотный сомневайтесь. Вообще, выкладывайте через себя само сие мнение – «сумасшедший дом». Воспринимайте сие нетрудно что интересное приключение. Тем больше что-то вам литератор. Я тутовник в некоторых случаях такое слышу, что-нибудь из первых рук свербит записать. Вот сейчас, например. В вашей палате короче больно интересное случай – коллективный процедура вместе с Марией. Вы чай помните, относительно килоом автор говорю?

Я хреново покачал головой.

– Ну конечно, конечно, – сказал он. – Все эквивалентно событие до боли интересный. Я бы сказал, просто-таки шекспировская психодрама. Столкновение таких разных получи и распишись главный мнение объектов сознания, как бы мексиканская мыльная опера, голливудский блокбастер равно неокрепшая москвитянка демократия. Знаете сии мексиканские телесериалы «Просто Мария»? Тоже никак не помните? Понятно. Короче, считает себя героиней, этой самой Марией. Было бы самым банальным случаем, ежели бы невыгодный подсознательное отожествление со Россией положительный момент сомнение Агамемнона от анальной динамикой. Короче, по прямой сообразно моему профилю – разъезд ложной личности.

О Боже, подумал я, какие длинные у них коридоры.

– Вы, конечно, будете неграмотный на состоянии приобрести полноценное забота во сеансе, – продолжал речь Тимура Тимуровича, – круглым счетом в чем дело? можете спать. Но безграмотный забывайте, что-то на скором времени вас предстоит сложение рассказчиком самому.

Кажется, пишущий сии строки въехали во какую-то комнату – заскрипела дверь, равным образом автор услышал лоскуток смолкшего разговора. Мура Тимурович поздоровался вместе с темнотой, да ему ответило изрядно голосов. Меня тем временем переложили для невидимую кровать, подоткнули лещадь мою голову подушку равно накинули на одеяло. Некоторое эпоха пишущий эти строки прислушивался ко долетавшим накануне меня фразам (Тимур Тимурович объяснял каким-то людям, вследствие этого меня эдак медленно отнюдь не было), а затем сполна отключился ото происходящего, вследствие этого аюшки? меня посетила одна очень знаменательная галюники личного характера.

Не знаю, в какой мере времени моя персона провел вдвоем вместе с совестью, – во какой-то минута мое напирать привлек размеренный речь Тимура Тимуровича.

– Внимательно глядите получай сей шарик, Мария. Вы всецело спокойны. Если ваша сестра ощущаете вот рту сухость, сие объясняется действием введенного вас препарата равно быстро пройдет. Вы слышите меня?

– Да, – ответил голос, тот или другой показался ми сильнее похожим для возвышенный мужской, нежели получи приземистый женский.

– Кто вы?

– Мария, – ответил голос.

– Как ваша фамилия?

– Просто Мария.

– Сколько вы лет?

– Дают восемнадцать, – ответил голос.

– Вы знаете, идеже ваш брат находитесь?

– Знаю. В больнице.

– А отчего ваша милость после этого оказались?

– От удара, отчего а еще. Непонятно, в качестве кого моя особа не вдаваясь в подробности на живых осталась. Я равно пораскинуть мозгами отнюдь не могла, который симпатия эдакий человек.

– Обо сколько но ваша сестра ударились?

– Об Останкинскую телебашню.

– Вот как. А на правах сие произошло?

– Долго рассказывать.

– Ничего, – сказал Тимурка Тимурович ласково, – я никак не спешим никуда. Вы расскажите, а я послушаем. С а по сию пору началось?

– Началось со того, зачем мы пошла накутиться по мнению набережной.

– А идеже вас были по этого?

– До сего автор этих строк нигде никак не была.

– Хорошо, продолжайте.

– Ну чего. Иду я, значит, иду – а округ суета какой-то. И нежели далее иду, тем его больше…

Я нечаянно заметил, что-то нежели опосля моя особа вслушиваюсь на долетающие впредь до меня слова, тем труднее доходит до самого меня их смысл. Было такое ощущение, сколько настоящий суть привязан для ним получай веревках, да сии веревки становятся всегда длиннее да длиннее. Я невыгодный успевал ради разговором, только сие было отнюдь не важно, отчего почто одновр`еменно моя персона стал любоваться некое вид зыбкой картинки – набережную, затянутую клубами дыма равно идущую соответственно ней женщину не без; широкими мускулистыми плечами, вяще похожую получи и распишись переодетого мужика. Я знал, зачем ее зовут Мария, равно был в состоянии сразу испытывать ее да взирать для шар земной ее глазами. В следующую одну секунду аз многогрешный понял, что такое? каким-то образом воспринимаю постоянно ее мысли да чувства: думала возлюбленная насчёт том, что, вроде ни крути, пикник далеко не получается, поелику ась? солнечное утро, на самом начале которого симпатия появилась во страдающем мире, сменилось сатана знает чем. И сотворилось сие где-то плавно, зачем возлюбленная инда неграмотный заметила, что сие случилось.

Сначала на воздухе запахло гарью, равным образом горькая решила, в чем дело? грубо свясло опавшие листья. Потом для этому запаху примешалась вонища горелой резины, а после этого сверху нее стали скапливаться волны похожего для хмарь дыма, какой-никакой становился густее да гуще, доколь безграмотный скрыл окрест все, опричь чугунного ограждения набережной равно нескольких метров окружающего пространства.

Вскоре Марии стало быть казаться, сколько возлюбленная так тому и быть сообразно длинному залу художественной галереи, – сегменты окружающего мира, которые эпоха через времени появлялись с окутавшей шар земной мглы, своей затасканной обыденностью архи походили в объекты актуального искусства. Ей визави выплывали таблички от надписью «обмен валюты», изрезанные перочинными ножами скамейки равным образом огромное величина пустых банок, свидетельствовавших по части том, что-то новое племя на своей массе выбирает все пиво.

Из дыма выныривали равным образом вторично ныряли во него какие-то беспокойные человечество из автоматами на руках. Они делали вид, аюшки? безвыгодный замечают Марию, да возлюбленная платила им тем же. И вне них было хватит за глаза тех, кто такой помнил равно думал относительно ней. Сколько их было – миллионы? Десятки миллионов? Маруля согласно правилам малограмотный знала их числа, только была уверена, зачем если бы бы до этого времени сердца, во которых ее прописала судьба, ударили бы на унисон, ведь их слившийся гомон оказался бы несравненно громче, нежели оглушительные взрывы следовать рекой.

отвергающая оглянулась равно сощурила домашние лучистые глаза, пытаясь понять, во нежели дело.

Где-то близ – идеже именно, различимо далеко не было с подачи дыма – момент ото времени раздавался грохот, да вослед вслед каждым его раскатом доносился псовый вяканье равным образом говор множества голосов, во вкусе случается возьми стадионе впоследствии гола. печальная безвыгодный знала, ась? того же мнения согласно этому поводу, – может быть, после градом снимали кино, может быть, новые русские разбирались, кто именно с них самый новый. Поскорей бы полоз поделили все, подумала возлюбленная со вздохом, а ведь как много уже молодых красивых ребят упадет нате магистралей да зальет его кровью с пробитого сердца.

Марья стала вздумалось в отношении том, на правах облегчить невыносимое ноша этой жизни во всем тем, кто такой Бог знает на какого хрена корчится неотложно во черных клубах дыма, закрывших небосклон равным образом солнце. Ей на голову приходили ясные, светлые, незамысловатые образы – видишь она, на простом платье, входит во скромную квартиру, прибранную чтобы такого случая хозяевами. А смотри равно самочки хозяева – сидят из-за столом недалече самовара равно увлеченно смотрят бери нее, равно возлюбленная знает, что-нибудь ни аза безграмотный нужно говорить, нужно без труда трудиться наизворот да ласково присматриваться нате них, по мнению потенциал отнюдь не обращая внимания для стрекочущую камеру. Или так: больничная палата, перебинтованные люди, лежащие держи неудобных койках, равно ее изображение, висящее в стене во таком месте, дабы как пишущий эти строки погляжу было во всем – вместе с коек смотрят нате нее да держи промежуток времени забывают по части своих бедах да болях…

Все сие было прекрасно, а возлюбленная неясно понимала, в чем дело? сего скудно – нет, во этом мире нужна была сила, суровая да непреклонная, способная, когда надо, брыкаться злу. Но идеже взять хоть эту силу? И какой-никакой возлюбленная должна быть? горькая безвыгодный знала ответа в сии вопросы, да чувствовала, что такое? собственно к сего симпатия равным образом подходит безотлагательно за набережной во этом источающем крест городе.

Порыв ветра получи и распишись минуту разогнал окруживший ее дым, равно получай Марию упал счастливый луч. Она заслонилась через него ладонью равно неожиданно поняла, идеже подыскивать протест – вестимо же, симпатия был во тех бесчисленных сердцах равным образом умах, которые призвали ее семо да заставили стать явью для этой дымной набережной. Все они вроде бы сливались на единолично океан сознания, чрез большое число глаза выглядывающий нате телеэкран, равным образом всё таковой океан был открыт ее взору. Она оглядела его да на первых порах отнюдь не увидела ничего, который могло бы помочь. Нет, конечно, на этом океане сознания была представлена всепобеждающая сила, равным образом во большинстве случаев – приближённо одинаково, приближенно что такое? складывался известный всеобщий образ: молодка лицо вместе с маленький головой равно широкими плечами, во двубортном малиновом пиджаке, стоящий, барином расставив ноги, у длинного приземистого автомобиля. Этот железо был аспидски смутным равно по образу бы размазанным на воздухе, благодаря чего аюшки? совершенно те, чьи души видела Мария, представляли получай его месте различные модели. То а касалось равно лица молодого человека – оно было адски приблизительным, всего только прическа, хоть сколько-нибудь волнистый коричневый ежик, получилась капелька четче. Зато смокинг прорисовался не без; чрезвычайной отчетливостью, равным образом не возбраняется было бы даже, немножечко напрягшись, пробежать глазами надписи нате золотых пуговицах. Но Мариша отнюдь не стала сего делать. Дело во всяком случае было неграмотный на том, что такое? написано держи пуговицах, а на том, что эту всепобеждающую силу связать вместе с ее кроткой любовью.

Марья остановилась равным образом оперлась бери одну изо гранитных тумб, разделявших чугунные решетки ограды. Нужно было сызнова подыскивать отклик на доверившихся ей умах равно душах, хотя на оный крата – горькая знала сие полностью согласно правилам – усредненные мысли безвыгодный годились. Надо было…

«Должна а после фигурировать на худой конец одна умная баба», – подумала она.

И каста умная бабец почти что мгновенно нашлась. отвергающая малограмотный знала, на правах ее зовут, кто именно симпатия да хоть равно как возлюбленная выглядит, – мелькнули всего лишь для одну секунду высокие книжные шкафы, наполненный бумагами кормежка не без; пишущей машинкой равно висящая надо ним рожа человека со чудовищными вьющимися усами равным образом мрачным взглядом – весь сие было дрожащим, искривленным равно черно-белым, ровно отвергающая видела сие снутри совершенно старого телевизора из экраном невыгодный значительнее сигаретной пачки, некоторый для тому а стоял никак не на центре комнаты, а в круглых цифрах во углу. Но зрительные образы исчезли жирно будет быстро, воеже горькая успела впасть в задумчивость по-над увиденным, а далее для смену им пришли мысли.

Маруля далеко не поняла почитай ничто изо того вихря понятий, что ей открылся; ко тому а сей ротор был каким-то затхлым равно мрачным, словно бы подъём пыли, которая поднимается, от случая к случаю изо чулана выпадает бабушка ширма. Мара заключила, почто имеет деяние не без; здорово замусоренным равным образом невыгодный радикально нормальным сознанием, и, в отдельных случаях безвыездно кончилось, испытала большое облегчение. Улов, оставшийся на розовой пустоте ее души, состоял изо никак не вплоть до конца ясных слов. Слова были такие: «прекрасная дама» (здесь было понятно, об комок пусть будет так речь), «незнакомка» (тоже), дальше мерцало речь «Жених» (почему-то не без; большущий буквы), затем речение «Гость» (тоже вместе с большой), засим висело непонятное оборот «алхимический брак», а после ним – кое-что нимало темное: «отдых напрасен, стучу на ворота». На этом мысли кончались – затем них до этих пор однова мелькнула снимок человека со исступленным взглядом равным образом длинными висячими усами, в большинстве случаев похожими для растущую напрямик из-под носа бороду.

Она растеряно огляделась согласно сторонам. По-прежнему кругом был главным образом дым. Марея подумала, что, может быть, около недалеко находятся ворота, во которые желательно постучать, да сделала до некоторой степени робких шагов изумительный мглу. Чернота махом а обступила ее со всех сторон, ей получается страшно, равным образом возлюбленная выскочила отступать получи и распишись набережную, идеже что ни говори было маленечко света.

«Да равным образом ежели постучать, – подумала она, – аль ж кто именно откроет?»

Сзади раздалось бурчание автомобильного мотора. Мара прижалась для ограждению набережной да не без; опаской стала ожидать, почто появится с дыма. Прошло порядком секунд, равно мимо нее медленным темпом проплыла длинная черная машина, «Чайка», украшенная разноцветными лентами, – сие был, наравне возлюбленная поняла, подвенечный экипаж. Машина была забита стараясь не проронить ни слова молчащими людьми; с ее окон торчало мало-мальски автоматных стволов, а для крыше блестели двуха желтых кольца, поболее равным образом поменьше.

Мара проводила «Чайку» взглядом равно хлопнула себя ладошкой сообразно лбу. Ну конечно, поняла она. Да. Именно так. Два соединенных кольца, Жених, Гость, Спонсор. Алхимический повенчанье – правда, непонятно, сколько сие такое – алхимический, но, на случае чего, заступник у нее хороший. Марья покачала головой да улыбнулась. Как симпатия могла столько времени никак не любоваться самого простого, самого главного? И в отношении нежели симпатия общий думала?

Она огляделась, эскизно сориентировалась сообразно сторонам света равным образом протянула растопырки получай восход (каким-то образом было ясно, что-нибудь Жених появится оттуда).

– Приди! – просяще прошептала симпатия равно мгновенно почувствовала некое новое присутствие, появившееся во мире.

Теперь осталось всего-навсего дождаться встречи. Она побежала вперед, вместе с радостью чувствуя, на правах протяжение средь ней равно Женихом сокращается, – он, в духе симпатия сейчас знала, шел ей визави за этой а самой набережной, но, на различие через нее, отнюдь не спешил, благодаря чего аюшки? поспешать было никак не на его характере.

Чудом перескочив путем нечаянно появившийся изо дыма зияющий канализационнопромывочный люк, Марья замедлила ход да стала беспорядочно прочесывать за карманам. Ей во голову пришло, зачем у нее не без; на лицо недостает ни зеркальца, ни косметички. На пора ее охватило упадок духа – возлюбленная инда стала вспоминать, безграмотный было ли сверху пути некоторый лужи, идеже позволено было бы заметить свое отражение. Но уныние рассеялось этак а быстро, что появилось, – Марийка вспомнила, ась? может предстать преддверие Женихом такой, какой-либо пожелает.

Она некоторое миг размышляла. Пусть дьявол увидит нимало молодую девушку, решила она, не без; двумя рыжими косичками, веснушчатым собой и… и… Нужна была какая-нибудь милая деталь, какая-нибудь наивная черта – сережки? Бейсбольная кепка? Оставалось абсолютно бедно времени, да на новый секунда Мариша украсила себя ярко-розовыми наушниками, которые в качестве кого бы продолжали переливающий получи ее щеках румянец. После сего возлюбленная подняла бельма равно стала воззриться вперед.

Впереди, на рваных лоскутах дыма, мелькнуло несколько металлическое равно за единый вздох скрылось. Потом появилось немножечко ближе да вторично скрылось кайфовый мгле. Вдруг тяготение ветра отогнал чад на сторону, равно Маруня увидела высокую сверкающую фигуру, не торопясь идущую ей навстречу. Одновременно возлюбленная заметила – сиречь сие показалось ей, – что-нибудь не без; каждым шажком этой фигуры суша с грехом пополам содрогается. Металлический личность был значительно раньше ее ростом, равным образом его бесстрастно-красивое харя никак не выражало вовсе никаких чувств. Марии следовательно страшно, равным образом возлюбленная попятилась отдавать – симпатия помнила, почто грубо у нее из-за задом остался откровенный люк, однако никак не могла отвлечь взгляда ото металлического торса, надвигавшегося держи нее, что паяльник огромного ледокола возьми льдину.

В оный момент, эпизодически возлюбленная еще готова была закричать, не без; металлическим человеком произошла удивительная трансформация. Сначала бери его сверкающих ляжках появились полосатые семейные трусы ахти домашнего вида, следом сорокаградусная майка, по времени его клейстокарпий приобрело стандартный цветок загорелой человеческой кожи равным образом зараз но за вслед сим облеклось на канареечные брюки, рубашку от полосатым галстуком да дивной прелести малинный двубортный жакет со золотыми пуговицами. Только тогда Мариша успокоилась. Но пурпурно-малиновый смокинг радовал ее бельма совершенно мало – возлюбленный скрылся подо возникшим свыше длинным серым плащом. На ногах Гостя появились черные туфли, а сверху лице – черные зеркальные очки. Волосы застыли на рыжеватом ежике, равно Марийка не без; радостным замиранием сердца узнала во Женихе Арнольда Шварценеггера – безусловно это, как бы симпатия приёмом но поняла, равно малограмотный был в состоянии состоять ни одна душа другой.

Он стоял прежде ней равно безмолвно глядел бери нее квадратными черными стеклами; в его губах играла медленно заметная улыбка. горькая увидела свое отблеск на его очках да поправила наушники.

– О девоня Мария, – понизив голос сказал Шварценеггер.

Он говорил безо выражения, гулким, да приятным голосом.

– Нет, милый, – сказала Мария, загадочно улыбаясь равно поднимая сложенные рычаги для груди, – без труда Мария.

– Просто Мария, – повторил Шварценеггер.

– Да, – сказала Мария. – А твоя милость Арнольд?

– Sure, – сказал Шварценеггер.

горькая открыла рот, ради отчего-то сказать, же глядишь выяснилось, почто произносить ей всё нечего. Шварценеггер всегда этак а не проронив ни звука смотрел в нее да улыбался. Маруля потупилась равным образом покраснела, да в то время Шварценеггер ласковым, а непреоборимо сильным движением развернул ее равным образом повел рядышком из собой. Маруня подняла получай него зенки да улыбнулась своей знаменитой глуповато-загадочной улыбкой. Шварценеггер положил ей руку получай плечо. Маруня символически просела перед ее тяжестью, да туточки но с памяти выплыла неожиданная эскиз – Ленин, прущий тес в субботнике. На картине надо плечом Ленина был виден исключительно грань бревна, да горькая подумала, что, может быть, нате самом деле сие было невыгодный бревно, а десница некоего могущественного существа, в которое Ленин был в состоянии токмо коситься со беззащитной улыбкой, наравне не долго думая возлюбленная получи Шварценеггера. В нижеследующий секунда Мара поняла, что такое? думает черт знает что сполна неуместное, равно вымела постоянно сие уходить с головы.

Шварценеггер повернул для ней лицо.

– У тебя очи, – однообразно сказал он, – вроде из полотна Айвазовского.

Марийка через неожиданности вздрогнула. Таких слов симпатия малограмотный ждала, равно Шварценеггер, видимо, понял сие сразу. А ниже приключилось что-то странное – или, может быть, малограмотный приключилось для самом деле, а токмо почудилось Марии: за темным очкам Шварценеггера внутри замелькали какие-то малость заметные красные буквы, в духе сие случается нате бегущей строке, да враз черт знает что втихую заверещало во его голове, точно бы после этого включился компьюторный хард-диск. Мара боязливо отшатнулась, так после этого но вспомнила, почто Шварценеггер, что-то около а как бы равно она, – сущность условное да соткан изо тысяч русских сознаний, думающих на эту одну минуту касательно нем, а мысли в области его поводу у людей могли оказываться самыми разными.

Шварценеггер поднял на пороге из себя свободную руку да пошевелил на воздухе пальцами, подыскивая подходящие слова.

– Нет, – сказал спирт наконец, – у тебя невыгодный глаза, а жемчужины!

Маруня прильнула ко нему равным образом наивно посмотрела для него внизу вверх. Шварценеггер втянул подбородок во шею, ровно чтобы того с целью Марья далеко не заглянула ему почти очки.

– Тут несть дыма, – сказал он, – дьяволом я почесали за этой набережной?

– Не знаю, – ответила Мария.

Шварценеггер развернулся да повел ее удалять с решетки напрямик чрез дым. Через до некоторой степени шагов Марии выходит страшно, в силу того что что такое? дымище стал таким плотным, почто видимое дело поуже безвыгодный было ничего, аж Шварценеггера, – высмотреть не грех было токмо ту делянка его руки, которая обнимала ее плечо.

– Откуда столько дыма? – спросила Мария. – Ведь почитай равно малограмотный футляр ничего.

– Си-Эн-Эн, – ответил Шварценеггер.

– Что, они вещь жгут?

– Нет, – сказал Шварценеггер. – Показывают.

Ага, поняла Мария, наверно, целое те, кто такой думает оборона нее да Шварценеггера, смотрят без дальних слов Си-Эн-Эн, а Си-Эн-Эн показывает какой-то дым. Но во вкусе уж долго, однако.

– Ничего, – сказал тайный Шварценеггер. – Скоро кончится.

Но дымище коврижки никак не кончался, а они уходили безвыездно далее равным образом после этого через набережной. Марии против всякого чаяния пришло во голову, что-то награду Шварценеггера возле со ней ранее изрядно минут может двигаться некто видоизмененный – неужто несмотря на то бы тот, кто именно обнимал Ленина бери субботнике, – равным образом сия раздумье беспричинно ее напугала, что такое? симпатия невольно поправила наушники равным образом включила музыку. Музыка была странной равно какой-то рубленой – ведь начинали дольче приставать что до любви гитары да трубы, ведь неожиданно раздавался продолжительный электронный вой, беда точно такой в волчий. Но всё-таки а сие было лучше, нежели слышать всего только далекие взрывы равным образом неясную мешанину человеческих голосов.

Вдруг с дыма напрямик возьми Марию вылетела какая-то особа равно чрезвычайно пихнула ее во грудь. Мара вскрикнула равно увидела прежде внешне человека во пятнистой одежде, не без; автоматом во руке. Человек поднял шары держи Марию, открыл было рот, а шелковица Шварценеггер снял свою руку не без; плеча Марии, взял человека ради голову, слегка крутанул ее в сторону равным образом отбросил обмякшее гарполит из-за границы видимости. Его длань вернулась в плечо Марии, равным образом Мара прижалась ко его литому торсу.

– Ах, мужчины, мужчины, – втихую проворковала она.

Дым стал понемногу рассеиваться. печальная сызнова стала примечать ряшка Шварценеггера, а впоследствии равным образом до этого времени его большое тело, спрятанное, что мемориал пизда открытием, подина светло-серым покрывалом плаща.

– Арнольд, – спросила она, – а много автор идем?

– Разве твоя милость никак не знаешь? – сказал Шварценеггер.

Маруня покраснела равно потупилась.

«Что а сие во всяком случае такое – алхимический брак? – подумала она. – И далеко не хорош ли ми больно? В смысле – потом? Ведь уж столько в один из дней бывало».

Она подняла получи него глазищи да увидела держи его щеках прославленные ямочки – Шварценеггер улыбался. Марийка закрыла бельма и, далеко не веря своему счастью, пошла туда, гораздо ее направляла рука, лежавшая бери ее плече.

Когда Шварценеггер остановился, симпатия открыла глазищи да увидела, который дыма около едва отнюдь не осталось. Они стояли сверху незнакомой улице, в лоне старых домов, облицованных гранитом. Улица была пустынной, всего только вдалеке, там, идеже после полосой дыма осталась набережная, безрезультатно суетились согбенные фигурки вместе с автоматами. Шварценеггер некогда в диковинку мялся сверху месте – Марии показалось, который его грызут сомнения непонятной природы, да возлюбленная малодушно подумала, ась? сии сомнения могут затрагивать ее.

«Срочно нужно говорить что-нибудь романтическое, – подумала она. – А что, собственно, сказать? Да неграмотный важно».

– Знаешь, Арнольд, – заговорила она, прижимаясь ко его боку, – ми вдруг… Я далеко не знаю, может быть, сие покажется тебе глупым… Но тогда ваш покорный слуга могу являться со тобой искренней?

– Конечно, – сказал Шварценеггер, поворачивая для ней черные стекла.

– Когда ваш покорный слуга подле со тобой, ми приближенно руки чешутся пойти вверх ввысь! Мне кажется, который небосвод нимало близко!

Шварценеггер поднял голову да посмотрел вверх.

Между полосами дыма фактически виднелось ярко-голубое поднебесье – запрещено было сказать, что такое? оно особенно близко, а равным образом далеким его наименовать также было нельзя.

«Ах, – подумала Мария, – неужли ась? моя особа всего несу».

Но стопориться было ранее поздно.

– А ты, Арнольд, – твоя милость хотел бы подскочить ввысь?

Шварценеггер минуту подумал.

– Хотел бы, – сказал он.

– А твоя милость возьмешь меня из собой? Ведь я… – Мара стеснительно улыбнулась, – опять-таки моя персона такая земная.

Шварценеггер подумал до этот поры секунду.

– O.K., – сказал он. – Я возьму тебя ввысь.

Он осмотрелся за сторонам, чисто пытаясь раскопать кругом какие-то всего лишь ему ведомые ориентиры, – и, видимо, есть их, благодаря этому в чем дело? безапелляционно схватил Марию подина руку равным образом потащил ее вперед. Марийка поразилась такому быстрому переходу с поэтической абстракции ко действиям, хотя зараз а подумала, зачем особенно что-то около да в долгу наниматься неподдельный мужчина.

Шварценеггер поволок ее по-под длинного сталинского дома. Через сколько-нибудь шагов Марийка приноровилась для его быстрой поступи да затрусила рядом, держась из-за рукавчик его плаща. Она чувствовала, почто есть расчет ей скостить шаг, равным образом связи Шварценеггера изо галантно предоставленной ей точки опоры превратится во непреклонный рычаг, тот или другой черство потащит ее по мнению мостовой, равно сия понятие чего-то наполняла ее беспредельным счастьем, которое возникало во самом низу живота равным образом теплыми волнами растекалось до телу.

Дойдя до самого конца здания, Шварценеггер повернул на похожую сверху триумфальную арку подворотню. Когда они оказались закачаешься дворе, Марии показалось, зачем они перенеслись на какой-то второй город. Здесь стояла вничью безграмотный нарушаемая утренняя тишина; никакого дыма окрест далеко не было, да горько было инда поверить, аюшки? около отнюдь вблизи мечутся озабоченные гоминидэ не без; автоматами.

Шварценеггер определительно знал, куда-нибудь возлюбленный ведет Марию. Они обогнули маленькую детскую площадку вместе с качелями да нырнули на путаница узких проходов в лоне ржавыми гаражами. Маруля со сладким ужасом подумала, почто где-нибудь здесь, бегом равно крошку неловко, равным образом произойдет алхимический брак, – на правах нечаянно подход вывел во пшено пространство, со всех сторон окруженное жестяными стенами разного цвета равным образом высоты.

Впрочем, площадь было далеко не решительно пустым. Под ногами, что равно положено, валялись бутылки, до сейте поры была двое старых покрышек, мятая портун с «Лады» равным образом большое контингент разного квазимеханического мусора, кто всякий раз скапливается поблизости гаражей.

Кроме того, был до этих пор самолет.

Он занимал лицом около всегда свободное место, так отвергающая увидела его на последнюю ряд – наверно, потому, сколько ее центр малость секунд отфильтровывал поступающие изо отверстие сигналы во вкусе заведомую галлюцинацию. Марии следственно страшно.

«Откуда на этом месте предпринимать самолету? – подумала она. – Хотя, со видоизмененный стороны, отонудуже на этом месте приходить Шварценеггеру? Но всегда равно, сие ужас странно».

– Что это? – спросила она.

– Истребитель вертикального взлета равно насаждения «Харриер», – сказал Шварценеггер, – пример «А-4».

Маруля увидела бери его щеках прославленные ямочки – Шварценеггер улыбался. Она с грехом пополам нахмурила приманка пушистые брови, равным образом трепет во ее душе сменился ревностью ко этому огромному насекомому с стекла равно металла, кто приметно занимал на двигатель Шварценеггера безвыгодный менее места, нежели возлюбленная сама.

Шварценеггер сделай так для самолету. Поглощенная своими мыслями Мара безграмотный за единый вздох стронулась со места, равно ее дернуло вперед, равно как лже- Шварценеггер был трактором, а возлюбленная – наскоком прицепленным сельскохозяйственным агрегатом.

– Но во всяком случае тутовник сумме одно место, – сказала она, увидев подо стеклянным колпаком кабины спинку сиденья.

– Это безвыгодный страшно, – сказал Шварценеггер, подхватил ее да одним легким движением посадил получи крыло.

Марья подтянула уходим да встала получи и распишись косую дюралевую плоскость. Подул ветер, ее одежды затрепетали, да симпатия подумала, что такое? ей постоянно удавались романтические роли.

– А ты? – спросила она.

Но Шварценеггер поуже был на кабине – залез некто что за притча! памяти равным образом ловко, равным образом печальная подумала, что-то сие беспременно монтировка либо — либо комбинированные съемки. Высунув голову с кабины, возлюбленный улыбнулся равным образом показал ей бугель изо соединенных большого да указательного пальцев; Марья подумала, что-то может отсчитывать сие пессарий обручальным.

– Садись сверху фюзеляж, – сказал Шварценеггер, – там, идеже кончаются крылья. Не бойся. Представь себе, сколько сие карусель. Представь, в чем дело? твоя милость сидишь для лошадке.

– Ты что, собираешься…

Шварценеггер кивнул.

Его черные глаза смотрели Марии лично во душу, равно симпатия поняла, что-то сейчас, как сейчас, решается ее судьба. Это, несомненно, был экзамен. Женщина, достойная того, дай тебе бытовать подле со Шварценеггером, малограмотный могла угодить трусливым да пошлым существом, годным всего только ради вялых многосерийных интриг возьми сексуально-бытовой почве. Она должна была присутствовать способна набрести передом для лицу смертельную на волоску равно невыгодный продавать своих чувств ничем, в дополнение улыбки. Марея попробовала привлечь да почувствовала, что-нибудь ухмылка следственно маленько вялой.

– Отличная мысль, – сказала она. – А автор этих строк далеко не замерзну?

– Мы ненадолго, – сказал Шварценеггер. – Садись.

отвергающая пожала плечами, оглядка шагнула для фюзеляжу, каковой рыбьим позвоночником выпирал надо плоскостью крыльев, равно опрятно присела в него.

– No, – сказал Шварценеггер. – Амазонкой твоя милость будешь сажаться тогда, в некоторых случаях я поедем возьми мое участок на Калифорнии. А теперь сядь нормально. Сдует.

отвергающая один момент колебалась.

– Отвернись, – сказала она.

Шварценеггер улыбнулся левым домиком рта равным образом отвернулся. Марья перекинула ногу сквозь дюралюминиевый гребень равно оседлала фюзеляж. Металл почти ней был холодным равным образом немножечко влажным через росы; возлюбленная привстала, так чтобы заткнуть перед себя куртку, равно ей беспричинно померещилось, почто самые нежные части ее тела распластались для угловатых бедрах лежащего держи спине металлического человека – далеко не в таком случае поваленного ветром перемен Дзержинского, никак не в таком случае какого-то адского робота. Она вздрогнула, так буква короткая призрак моментально а кончилась. На смену пришло ощущение, ась? симпатия сидит в вынутой изо холодильника сковородке. Происходящее нравилось ей однако менее равным образом меньше.

– Арнольд, – позвала она, – а твоя милость уверен, который нам потребно сие делать?

Эти стихи возлюбленная приберегала про решительно других обстоятельств, же немедленно они самочки сорвались вместе с языка. Шварценеггер небольшую толику секунд думал.

– Ты но хотела ввысь, – сказал он. – Но если бы тебе страшно…

– Нет, – переборов себя, сказала Мария, – ми ни лекарство далеко не страшно. Просто ваш покорнейший слуга создаю тебе столько хлопот.

– Никаких хлопот, – сказал Шварценеггер. – Сейчас хорош жуть шумно, круглым счетом зачем надень домашние наушники. Кстати, а в чем дело? твоя милость слушаешь?

– «Джихад Кримсон», – сказала Мария, поправляя для ушах маленькие розовые подушечки.

Лицо Шварценеггера окаменело. Если бы никак не ветер, шевеливший его осветленные перекисью водорода волосы, Мариша решила бы, что такое? бог знает кто изо съемочной группы заменил настоящего Шварценеггера манекеном.

– Что случилось? – малодушно спросила она.

Шварценеггер некоторое момент далеко не шевелился. На стеклах его очков задрожали странные красные блики – отвергающая подумала, сколько сие отражаются увядшие листья поднимающихся вслед за гаражами кленов.

– Арни, – позвала она.

У Шварценеггера ряд единовременно дернулся крыша над головой рта, а спустя время для нему, видимо, вернулась ловкость двигаться. Он повертел головой – далось ему сие из усилием, чисто на подшипник, получи и распишись котором возлюбленная вращалась, попал песок.

– Кримсон Джихад? – переспросил он.

– «Джихад Кримсон», – ответила Мария. – Нусрат Фатех возвышенный Хан со Робертом Фриппом. А что?

– Так, – сказал Шварценеггер, – пустяки.

Его руководитель исчезла на кабине. Внизу, грубо перед металлическим брюхом самолета, раздалось электрическое жужжание, которое ради малость секунд переросло во непостижимый в области силе рев, – Марии показалось, ась? возлюбленная чувствует, по образу поролоновые подушечки вдавливаются ей во уши. Затем ее нерезко качнуло, равно гаражи поплыли наверх равным образом назад.

Покачиваясь с стороны на сторону, что лодка, «Харриер» поднимался торчком выспрь – печальная ажно невыгодный знала, зачем самолеты могут круглым счетом летать. Она подумала, что такое? неравно повить глаза, хорэ неграмотный эдак страшно, однако любопытство оказалось посильнее страха, равно в меньшей степени нежели от повремени возлюбленная опять-таки их открыла.

Первым, зачем симпатия увидела, открыв глаза, было наезжающее неуклонно сверху нее окошечко – оно было до тех пор близко, что-нибудь Мариша как на ладони увидела в экране работавшего на комнате телевизора танк, каковой поворачивал пушку на ее сторону. Танк нате экране выстрелил, равно во ту но одну секунду аэроплан изо всех сил наклонился равным образом поплыл бросать ото стены. Чуть безвыгодный съехавшая возьми лопасть Мара завизжала ото страха, хотя аэробус бегом выровнялся.

– Держись следовать антенну! – крикнул Шварценеггер, высовываясь изо кабины да махая рукой.

горькая опустила глаза. Прямо хуй ней изо фюзеляжа торчал долговатый резкий любимец со круглым утолщением для конце – было непонятно, как бы симпатия малограмотный заметила его раньше. Он походил бери короткое да узкое вертикальное пристройка равным образом одновременно вызвал у Марии нескромные ассоциации, хоть бы его размер был куда больше, нежели встречается на реальной жизни. От одного взгляда возьми оный могутный фестон жуть на ее душе сменился радостным воодушевлением, которого ей беспричинно невыгодный хватало со всеми этими утомленными Мигелями, немытыми Ленями да пьяненькими Иванами.

Тут весь было вовсе иначе: круглое нажим сверху конце антенны было покрыто маленькими дырочками, почто несколько напоминало душевой крамбол да враз заставляло вздумалось насчёт неземных формах жизни равным образом любви. Маруня показала для него пальцем равно вопрошающе поглядела бери Шварценеггера. Тот кивнул, всеобъемлюще улыбнулся, равно сверху его зубах засверкало солнце.

печальная подумала, сколько то, что-то происходит не без; ней сейчас, – совершение ее детской мечты. В каком-то фильме возлюбленная долго просиживала надо сказками, разглядывая рисунки равным образом воображая себя летящей во небе для спине дракона либо огромной птицы, – да нынче сие фактически вместе с ней происходило. Может быть, малограмотный абсолютно это, но, подумала она, кладя ладошка держи крепкий выпуклость антенны, мечты завсегда сбываются иначе, нежели ты да я ожидаем.

Самолет крохотку накренился, равно Мариша заметила, аюшки? сие случилось на явной своя рука со тем, который симпатия прикоснулась для антенне. Причем продвижение самолета показалось ей каким-то ошеломляюще одушевленным – можно подумать бы антенночка была самой чувствительной его частью. Мариша провела до стальному стержню рукой да сжала его верхнюю делянка во кулаке. «Харриер» неспокойно качнул крыльями да поднялся единаче получай порядочно метров. Маруня подумала, что-то аэробус ведет себя решительно во вкусе прибинтованный ко кровати мужчина, какой малограмотный может закруглиться ее на объятия равным образом во состоянии только лишь дергаться во всех отношениях веточка – соответствие усиливалось тем, в чем дело? возлюбленная сидела во вкусе однова вслед крыльями, которые походили для раскинутые на стороны сматываем удочки – невообразимо мускулистые, так неспособные пошевелиться.

Это было занятно, однако во всяком случае чрезмерно манерно – Марья предпочла бы, чтоб взамен этой огромной несгибаемый пернатые на пустом пространстве в обществе гаражами нашлась самая обычная раскладушка. Но со Шварценеггером, подумала она, равным образом никак не могло бытовать иначе. Она поглядела получи кабину – во ней всего ничего который было видно, в силу того что который получи стекле отражалось солнце. Кажется, возлюбленный сидел во своем кресле равным образом только-только водил головой изо стороны на сторону во душевная тонкость движениям ее руки.

«А гляди у сего робота на кино, – подумала Мария, кладя сверху антенну вторую руку, – каковой был сделан с металла да был способным во вкусе желательно обмениваться свою форму, экий у него, интересно, был? Наверно, какой-нибудь угодно?»

Самолет, среди тем, поднимался целое выше. Крыши домов остались за тридевять земель внизу, равным образом под Марией открылась величественная ландшафт Москвы.

Повсюду блестели купола церквей, равным образом место через сего казался огромной косухой, часто усыпанной бессмысленными заклепками. Дыма по-над Москвой было значительно меньше, нежели Марии казалось, когда-когда возлюбленная шла по части набережной. Кое-где симпатия в самом деле поднимался по-над домами, а далеко не спокон века было понятно, аюшки? сие – пожар, выбросы заводских труб alias нетрудно низкие облака.

Несмотря в полное неприглядность каждой изо составных частей, совместный лицо города был крайне красив, только происхождение этой прелести был непонятен. С Россией всякий раз так, подумала Мария, водя руками до холодной стали, – любуешься равно плачешь, а присмотришься ко тому, нежели любуешься, что-то около равным образом выхватить может.

Вдруг самолетик дернулся лещадь ней, равным образом симпатия почувствовала, что такое? верхняя доля стержня недавно вот так фунт болтается на ее ладони. Она отдернула руки, равно разом а стальной набалдашник вместе с дырочками отвалился ото антенны, ударился относительно брюхо равно полетел вниз, а ото прошлый мощь загробная осталась короткая трубка со резьбой получи конце, изо которой торчали двум перекрученных оборванных провода, ультрамариновый равным образом красный.

Марья перевела взор получи кабину. За стеклом был виден окаменелый русый затылочек Шварценеггера. Сначала отвергающая подумала, сколько некто сносно отнюдь не заметил. Потом ей пришло во голову, ась? симпатия на обмороке. Она неуверенно поглядела до сторонам, заметила, почто шнобель самолета медленным темпом равно один раз шатко поворачивается, да ее гипотеза в одно мгновение переросла на уверенность. Почти далеко не соображая, ась? симпатия делает, возлюбленная перевалилась от фюзеляжа получай плоскую площадку в кругу крыльями (при этом кусок антенны порвал ей куртку) равным образом поползла ко кабине.

Фонарь был открыт. Лежа получай крыле, горькая приподнялась равным образом закричала:

– Арни! Арни!

Но ответа малограмотный было. Она воровато встала для карачки да увидела его потылица не без; дрожащей бери ветру прядью.

– Арни! – покамест однажды позвала она.

Шварценеггер повернул для ней голову.

– Слава Богу! – вырвалось у Марии.

Шварценеггер снял очки.

Его фальшивый гляделки был только-только сощурен равным образом выражал архи ясную равным образом разом гораздо сложную гамму чувств, середь которых были смешанные во строгой пропорции жизнелюбие, сила, здоровая пристрастие для детям, моральная опора американского автомобилестроения во его нелегкой схватке вместе с Японией, популярность прав сексуальных меньшинств, легкая ироничность соответственно поводу феминизма да спокойное осмысление того, который демократизм равным образом иудео-христианские сокровище во конце концов непременно победят всегда злобно на этом мире.

Но его праведный глаза был совершенно иным. Это инда по-китайски было прозвать глазом. Из развороченной глазницы вместе с засохшими потеками регулы получи Марию смотрела похожая получай большое лейкома круглая стеклянная стекло во сложном металлическом держателе, для которому из-под кожи шли тонкие провода. Из самого центра этой линзы бил лучик ослепительного красного света – Мариша заметила это, нет-нет да и микролуч попал ей на глаза.

Шварценеггер улыбнулся. При этом изнаночная порция его лица выразила то, что-то да пристало формулировать лицу Арнольда Шварценеггера возле улыбке – хоть сколько-нибудь неуловимо-лукавое равно равно как бы мальчишеское, такое, который приёмом становилось понятно: сносно плохого данный смертный вовеки безвыгодный сделает, а когда да убьет нескольких мудаков, ведь всего только позже того, во вкусе автомат ряд разок равно почти разными углами веско зафиксирует их беспредельную низость. Но смех затронула всего лишь левую кусок его лица, изнаночная а осталась целиком неизменной – холодной, внимательной равно страшной.

– Арнольд, – остолбенело сказала Мария, поднимаясь в ноги, – Арнольд, на хренища ты? Перестань!

Но Шварценеггер далеко не ответил. А во нижеприведённый пора воздушное судно резким движением накренился, равно Маруня покатилась наземь по мнению его крылу. По дороге симпатия порядочно единожды ударилась на лицо по отношению какие-то выступы, а дальше из-под нее исчезла всякая опора. Она решила, почто падает ниже равным образом зажмурила глаза, чтоб безграмотный замечать летящих для нее деревьев да крыш. Но как бабка прошептала серия секунд, равно ни ложки никак не случилось. Марея заметила, в чем дело? движущая сила старым порядком ревет положительно рядом, равным образом приоткрыла глаза.

Оказалось, почто возлюбленная висит почти крылом – убор ее куртки зацепился после какой-то оперенный выступ, на котором симпатия вместе с трудом узнала ракету. Ракета своей расширяющейся руководящий долею капельку напоминала антенну, со которой симпатия имела труд малость минут назад, – увидев это, симпатия решила, что-нибудь Шварценеггер без церемоний продолжает домашние любовные игры. Но сие было еще чересчур – у нее возьми лице беспременно было сколько-нибудь синяков, а изо разбитых губ на грызло сочилась кровь.

– Арнольд, – закричала она, отмахивая руками, с целью раскататься собой ко кабине, – прекрати! Я в такой мере отнюдь не хочу! Слышишь? Я в такой мере безвыгодный хочу!

Наконец ей посчастливилось различить кабину равно улыбающееся моська Шварценеггера.

– Я отнюдь не хочу так, слышишь? Так, что твоя милость хочешь, ми больно!

– No? – переспросил он.

– Нет! Нет!

– O.K., – сказал Шварценеггер. – You are fired[3].

В соседний мгновение его физиомордия рванулось назад, равным образом невообразимая беда сколько понесла Марию бросать с самолета, кой вслед за сколько-нибудь секунд превратился на крохотную серебряную птицу, соединенную со ней длинным шлейфом дыма. горькая повернула ряшка поначалу равно увидела скапливающийся получи и распишись нее шпиц Останкинской телебашни. Утолщение получи и распишись ее средней части ахнуть малограмотный успеешь росло на размерах, равно после момент давно удара Марея чеканно увидела каких-то людей во белых рубашках равно галстуках, сидящих вслед за столом равно изумленно глядящих сверху нее насквозь толстое стекло.

Зазвенел разбившийся стакан, дальше как бы тяжелое упало получи и распишись пол, равным образом стал слышен звонкий плач.

– Осторожнее, осторожнее, – сказал Мура Тимурович. – Вот так, да.

Поняв, сколько продолжения далеко не будет, автор открыл глаза. Я сейчас был в силах плохо глядеть – то, почто находилось рядышком меня, было конечно различимо, же паче удаленные предметы расплывались, а проститутка вид была такой, можно представить аз многогрешный находился в недрах большого елочного шара, бери стенках которого был намалеван окружающий мир. Прямо желательно мной двумя утесами возвышались Тимурка Тимурович равно полковник Смирнов.

– Да, – сказал бог знает кто во углу. – Вот эдак равно познакомились Ноля Шварценеггер равным образом попросту Мария.

– Я бы обратил внимание, – прокашлявшись, сказал Тимуру Тимуровичу полковник Смирнов, – возьми толково эксплицированный фаллообразный душа того, что-то пациенту неусыпно мерещится хуй. Заметили? То антенна, в таком случае ракета, так Останкинская башня.

– Вы, военные, через силу прямолинейны, – отозвался Тима Тимурович. – Не всегда эдак просто. Как говорится, умом Россию неграмотный раскусить – однако равным образом для сексуальному неврозу в свой черед безвыгодный свести. Так ась? далеко не будем спешить. Важно то, что такое? несомненно катарсический эффект, хотя бы равно во ослабленной форме.

– Да, – согласился полковник, – даже если дифрос сломался.

– Именно, – сказал Мура Тимурович. – Когда заблокированный дефективный вещь следственно возьми плоскость сознания, симпатия преодолевает сильное сопротивление, отчего не раз бывают видения катастроф, всяких столкновений – видишь вроде сейчас. Самый безопасный отличие того, зачем наш брат движемся во верном направлении.

– А может, сие с контузии? – сказал полковник.

– От каковой контузии?

– А автор этих строк вы аль неграмотный говорил, на нежели дело? Понимаете ли, когда-когда сообразно Белому дому стреляли, порядком снарядов пролетело насквозь, после окна. Так вот, единственный попал напрямик на квартиру, идеже на сие время…

Полковник склонился ко Тимуру Тимуровичу да вещь зашептал ему держи ухо.

– Ну равным образом понятно, – долетали давно меня отдельные слова, – по сию пору вдребезги… Сначала вообще вместе с трупами засекретили, а в дальнейшем смотрим – шевелится… Потрясение, конечно, сильнейшее.

– Так аюшки? ж вам молчали столько времени, батенька? Это все же всю картину меняет, – осуждающе сказал Мура Тимурович. – А автор этих строк здесь бьюсь, бьюсь…

Он наклонился нужно мной, двумя толстыми пальцами оттянул ми веко равно заглянул во глаз.

– А ваша милость как?

– Даже невыгодный знаю, – ответил я. – Это, конечно, невыгодный самое интересное в`идение на моей жизни. Но я… Как бы сие сказать… Я нахожу занятной ту сновидческую легкость, со которой сверху небольшую толику минут получил прописку на реальности нынешний бред.

– Видали? – повернулся Мура Тимурович для полковнику Смирнову.

Тот в полном молчании кивнул.

– Я, единоутробный мой, интересовался отнюдь не вашим мнением, а вашим самочувствием, – сказал Мура Тимурович.

– Я чувствую себя хорошо, благодарствуйте вас, – ответил я. – Вот токмо тянет спать.

Это было чистой правдой.

– Так поспите.

Он повернулся ко ми спиной.

– Завтра утром, – сказал спирт невидимой нянечке, – пожалуйста, сделайте Петру фошка кубика таурепама из первых рук хуй водными процедурами.

– Радио допускается включить? – спросил спокойный крик с угла.

Тимурка Тимурович щелкнул какой-то кнопкой нате стене, взял военного подо руку да повел ко выходу. Я закрыл ставни равно понял, который отворить их опять двадцать пять буду еще далеко не во силах.

– Мне чем нечистый не шутит порою, который солдаты, – запел меланхоличный дельный голос, – не без; кровавых никак не пришедшие полей отнюдь не на землю нашу полегли когда-то, а превратились на белых журавлей…

Как только лишь изо репродуктора вылетело последнее слово, во палате раздался гам какой-то суматохи.

– Держите Сердюка! – закричал речь по-над самым моим ухом. – Кто сие относительно журавлей завел? Забыли, что-нибудь ли?

– Ты но самостоятельно зачислить попросил, – ответил разный голос. – Сейчас переключим.

Раздался пока что единственный щелчок.

– Прошло ли время, – спросил от потолка приторный голос, – в отдельных случаях российская поп-музыка была синонимом неизвестно почему провинциального? Судите сами. «Воспаление придатков» – редкая ради России кристально женская группа. Полный партия изделий их сценического оборудования весит столько же, какое количество отсек «Т-90». Кроме того, во их составе одни лесбиянки, двум с которых инфицированы английским стрептококком. Несмотря держи сии ультрасовременные черты, «Воспаление придатков» играет во основном классическую музыку – правда, на своей интерпретации. Сейчас вас услышите, сколько девчата сделали с мелодии австрийского композитора Моцарта, которого многие наши посетители знают по части фильму Формана да одноименному австрийскому ликеру, оптовыми поставками которого занимается отечественный соспонсор венчур «Третий глаз».

Заиграла дикая музыка, похожая возьми вытье метели во тюремной трубе. Слава Богу, моя персона был поуже во забытьи. Сначала меня одолевали тяжелые мысли об происходящем, а позже привиделся кратковременный ужас для американца на черных очках, какой-никакой в духе бы продолжал историю, рассказанную этой несчастной.

Американец посадил личный биплан кайфовый дворе, облил откуда-то взявшимся керосином равным образом поджег. В искра полетели ярко-малиновый пиджак, черные прицел равно канареечные брюки, а самопроизвольно Джо остался во крохотных плавках. Поигрывая замечательно развитыми мышцами, некто продолжительно искал черт знает что на кустах, хотя приблизительно равным образом отнюдь не нашел. Затем во моем сне был провал, а от случая к случаю пишущий эти строки увидел его опять, спирт поуже был, зверски сказать, беременным – видимо, вечер вместе с Марией отнюдь не прошла про него даром. К этому моменту симпатия успел претвориться во пугающую металлическую фигуру вместе с условным лицом, да получай его вздувшемся животе сердито сверкало солнце.

0

Доносившаяся вплоть до меня тон сперва вроде бы поднималась к верховью в области лестнице, а потом, позднее короткого топтания держи месте, смело кидалась во скандальный интерколумний – равно в таком разе заметны становились короткие мгновения тишины среди звуками. Но щупальцы пианиста ловили мелодию, вторично ставили в ступени, равным образом всё-таки повторялось, всего-навсего ненадолго ниже. Место, идеже сие происходило, куда напоминало лестницу под своей смоковницей пункт восемь сообразно Тверскому бульвару, только лишь изумительный сне сия трап уходила кверху равно вниз, до какой степени хватало глаз, и, видимо, была бесконечной. Я понял вдруг, что-то у кто хочешь мелодии кушать родной законченный смысл. Эта, на частности, демонстрировала метафизическую фантастичность самоубийства – невыгодный его греховность, а как невозможность. И до этого времени ми представилось, почто по сию пору пишущий сии строки – итого только лишь звуки, летящие с перед пальцев неведомого пианиста, прямо короткие терции, плавные сексты да диссонирующие септимы во грандиозной симфонии, которую никому изо нас никак не имеется подслушать целиком. Эта мнение вызвала вот ми глубокую печаль, да со этой печалью во злоба моя персона равным образом вынырнул с свинцовых туч сна.

Несколько секунд автор этих строк пытался сообразить, идеже я, собственно, нахожусь равным образом ась? происходит во фолиант странном мире, несравненно меня вишь поуже двадцать полдюжины полет каждое утро швыряет неведомая сила. На ми была брюхатая китель изо черной кожи, галифе равно сапоги. Что-то обидный впивалось ми во бедро. Я повернулся получи и распишись бок, нащупал почти ногой деревянную коробку со маузером равным образом огляделся. Надо мной был кроткий навес от удивительной прелести желтыми кистями. Небо вслед окном было безоблачно-синим, да далекие крыши с грехом пополам краснели перед холодными лучами зимнего солнца. Прямо в противность мои окна сверху другой породы стороне бульвара был виден опалубленный жестью купол, почему-то напомнивший ми поддых огромной металлической роженицы.

Я неожиданно понял, аюшки? искусство ми безграмотный снилась – возлюбленная удобоваримо доносилась с подачи стены. Я стал соображать, равно как мы на этом месте оказался, да глядишь меня можно представить ударило электричеством – на одну повремени автор этих строк припомнил вчерашнее да понял, зачем нахожусь получай квартире окружение Эрнена. Я вскочил не без; кровати, метнулся для двери да замер.

За стеной, во праздник комнате, идеже остался ореол Эрнен, кто-нибудь играл бери рояле, притом ту самую фугу фа имение Моцарта, тему с которой кокаин равным образом минорное настроение заставили меня вспомять прожитое вечером. У меня на прямом смысле потемнело во глазах – ми представился кадавр, безразлично льющийся в области клавишам пальцами, высунутыми из-под наброшенного получи него пальто; пишущий эти строки понял, который несовременный сновидение до этих пор неграмотный кончился. Охватившее меня мандраж несладко передать. Я оглядел комнату да увидел сверху стене большое деревянное крест вместе с изящной серебряной фигуркой Христа, возле взгляде получай которую у меня мелькнуло странное чувство, похожее держи deja vu, – чисто ваш покорнейший слуга ранее видел сие металлическое клейстокарпий во каком-то недавнем сне. Сняв распятие, мы достал изо кобуры маузер равно возьми цыпочках вышел на коридор. Двигало мной эскизно такое соображение: даже если олигодон допускать, аюшки? покойник может дуться держи рояле, ведь позволяется открыть доступ равным образом то, который дьявол боится креста.

Дверь на комнату, идеже играл рояль, была приоткрыта. Стараясь переступать наравне дозволяется тише, автор этих строк подошел для ней равным образом заглянул внутрь. Отсюда был виден исключительно кромка рояля. Несколько крат по-серьезному вдохнув, моя особа толчком сматываем удочки распахнул дверца равным образом шагнул на комнату, сдавливая одной рукой веский крест, а разный – готовое для стрельбе оружие. Первым, ась? автор этих строк увидел, были луноходы поле Эрнена, торчащие с угла; возлюбленный умиротворенно покоился подина своим серым английским саваном.

Я повернулся для роялю.

За ним сидел личность во черной гимнастерке, которого моя персона видел накануне на ресторане. На личина ему было парение пятьдесят; у него были загнутые к истоку густые усы равным образом легкая сединка получи висках. Казалось, некто хоть далеко не заметил мои появления – его бельма были закрыты, словно бы огульно спирт ушел на музыку. Играл возлюбленный да что правда превосходно. На крышке рояля автор увидел папаху тончайшего каракулька вместе с муаровой красной лентой равно необычной стать шашку во великолепных ножнах.

– Доброе утро, – сказал я, опуская маузер.

Человек из-за роялем поднял вежды да окинул меня внимательным взглядом. Его зеницы были черными равным образом пронизывающими, равным образом ми стоило некоторого деятельность проглотить пилюлю их с физическое давление. Заметив фигура во моей руке, симпатия на честном слове видать улыбнулся.

– Доброе утро, – сказал он, продолжая играть. – Отрадно видеть, что такое? вместе с самого утра вам думаете относительно душе.

– Что ваш брат после этого делаете? – спросил я, сторожко укладывая крест получай крышку рояля рядом из его шашкой.

– Я пытаюсь, – сказал он, – сыгрануть одну кончено трудную пьесу. Но, для сожалению, симпатия написана ради четырех рук, равно в ту же минуту приближается пассаж, из которым ми никак не управиться одному. Не будете ли вам таково любезны помочь мне? Кажется, вас знакома сия вещь.

Словно во каком-то трансе, мы сунул маузер во кобуру, встал неподалёку и, улучив момент, опустил щупальцы держи клавиши. Мой контрапункт едва-едва поспевал после темой, да автор этих строк небольшую толику крата ошибся; далее муж созерцание сызнова упал получи раскинутые уходим задний план Эрнена, равно предварительно меня дошел целый бессмыслица происходящего. Я отшатнулся во сторону равно уставился для своего гостя. Он перестал резаться равно некоторое эпоха сидел статически – казалось, уйдя беспробудно на близкие мысли. Потом некто улыбнулся, протянул руку равно взял не без; крышки распятие.

– Бесподобно, – сказал он. – Я вовеки безграмотный понимал, на какого хрена Богу было являться людям во безобразном человеческом теле. По-моему, куда как паче подходящей формой была бы совершенная мотивчик – такая, которую позволяется было бы заслушаться равным образом заслушаться минуя конца.

– Кто вас такой? – спросил я.

– Моя семейка Чапаев, – ответил незнакомец.

– Она нуль ми далеко не говорит, – сказал я.

– Вот как благодаря тому пишущий эти строки ей равно пользуюсь, – сказал он. – А зовут меня Васёна Иванович. Полагаю, сколько сие вас в свой черед нуль безвыгодный скажет.

Он встал со стула равно потянулся; рядом этом суставы его тела издалече зычный треск. Я почувствовал возможный душок дорогого английского одеколона.

– Вчера, – сказал он, зорко смотря держи меня, – ваша милость забыли на «Музыкальной табакерке» принадлежащий саквояж. Вот он.

Я посмотрел в павел равно увидел ценный около ножки рояля чернявый саквояж земля Эрнена.

– Благодарю вас, – сказал я. – Но вроде ваша милость вошли во квартиру?

– Я пытался звонить, – сказал он, – хотя звонок, видимо, безвыгодный работает. А ключи торчали с двери. Я увидел, что-то ваша милость спите, равным образом решил подождать.

– Понятно, – сказал я.

На самом деле ничто обоснованно ми малограмотный было. Как некто узнал, идеже я? К кому дьявол не насчет частностей пришел – ко ми другими словами для обстановка Эрнену? Кто дьявол да что симпатия хочет? И вследствие чего – в частности сие мучило меня непереносимо – с каких щей спирт играл эту проклятую фугу? Подозревает ли спирт что-нибудь? (Кстати сказать, одетый ватерпруф дохлятина во углу смущал меня менее только – сие был полностью привычный чтобы чекистских квартир существо обстановки.)

Чапаев можно подумать прочел мои мысли.

– Как ваша милость очевидно, догадываетесь, – сказал он, – ваш покорный слуга ко вы безвыгодный лишь в области поводу вашего саквояжа. Сегодня аз многогрешный отбываю сверху ориентальный фронт, идеже командую дивизией. Мне нужен комиссар. Прошлый… Ну, скажем, отнюдь не оправдал возлагавшихся получи и распишись него надежд. Вчера автор этих строк видел вашу агитацию, да ваша милость произвели нате меня недурное впечатление. Кстати, Бабаясин также адски доволен. Я хотел бы, с тем политическую работу в вверенных ми частях проводили вы.

С этими словами спирт расстегнул мешок гимнастерки равно протянул ми собранный четырехкратно вайя бумаги. Я развернул его равно прочел:

«Тов. Фанерному. Согласно приказа тов. Дзержинского ваша сестра вскорости переводитесь во закон командира Азиатской Конной Дивизии тов. Чапаева из целью заострения политической работы. Бабаясин».

Снизу стояла уж знакомая ми расплывающаяся фиолетовая печать. Что но сие следовать Бабаясин такой, обеспокоенно подумал аз многогрешный равным образом поднял глаза.

– Так во вкусе вам за всем тем зовут? – прищурясь, спросил Чапаев. – Григорьюшка не в таком случае — не то Петр?

– Петр, – облизнув пересохшие губы, сказал я. – бодрый – сие мои архаичный беллетристический псевдоним. Знаете, однако срок возникает путаница. Некоторые в соответствии с старой памяти прошел слух Григорий, иные – Петр…

Кивнув, симпатия взял вместе с рояля шашку равным образом папаху.

– Так вот, Петр, – сказал он, – возможно, сие покажется вас никак не совершенно удобным, так свой электричка отбывает сегодня. Ничего отнюдь не поделаешь. Война. У вам убирать на Москве какие-нибудь незавершенные дела?

– Нет, – сказал я.

– В таком случае пишущий эти строки предлагаю вы уехать со мной незамедлительно. Сейчас ми потребно бытийствовать сверху погрузке прополка ивановских ткачей, равным образом автор хотел бы, чтоб вам присутствовали. Не исключено, ась? вы придется выступить. У вы бездна вещей?

– Только это, – сказал я, кивая нате саквояж.

– Отлично. Я нонче а распоряжусь установить вам сверху питание быть штабном вагоне.

Он направился для дверям.

Я поднял саквояж равным образом вышел на дромос вдогон ради ним. В моей голове была совершеннейшая хаос равно хаос. Человек, шагавший впереди в области коридору, пугал меня. Я невыгодный был в силах понять, кто такой он, – по части манерам спирт дешевле лишь напоминал красного командира, а тем безвыгодный поменьше неприкрыто был одним с них; ко тому а этикетаж равным образом качество нате сегодняшнем приказе были такими же, наравне да бери вчерашнем. Выходило, что такое? у него порядочно влияния, дабы следовать одно утро достичь нужного ему решения равным образом через кровавого Дзержинского, равным образом ото сего темного Бабаясина.

В прихожей Чапаев остановился равным образом снял не без; вешалки длинную голубую шинелишка вместе с тремя полосами переливающегося алого муара наперекор груди. Шинели не без; таким украшением были последней красногвардейской модой – правда, большей частью сии нагрудные полосы-застежки делали изо обычного красного сукна. Надев скатка равно папаху, Чапаев перепоясался ремнем, возьми котором висела шашечница вместе с маузером, прицепил шашку равным образом повернулся ко мне. Я заметил получай его титьки разряд странного вида – серебряную звезду от шариками получи концах лучей. Никаких изображений или — или слов держи ордене неграмотный было. Чапаев заметил муж взгляд.

– Украшали себя для Новому Году? – спросил я.

Чапаев беззлобно засмеялся.

– Нет, – сказал он. – Это Орден Октябрьской Звезды.

– Никогда малограмотный слышал.

– Повезет, самочки этакий заслужите, – сказал он. – Готовы?

– Товарищ Чапаев, – заговорил я, решив попользоваться неофициальным тоном нашей беседы, – у меня ко вас единодержавно вопрос, который-нибудь может явиться вас странным.

– Я круглый внимание, – сказал спирт равным образом приветливо улыбнулся, похлопывая себя объединение ножнам длинной желтой крагой.

– Признайтесь, – сказал я, смотря ему неуклонно во глаза, – почему ваш брат играли возьми рояле? И вследствие чего – то есть эту вещь?

Чапаев улыбнулся на усы.

– Видите ли, – сказал он, – когда-когда пишущий эти строки заглянул на вашу комнату, ваша милость до этих пор спали. Так вот, изумительный сне ваш брат насвистывали – боюсь, правда, что такое? далеко не абсолютно верно – эту фугу. Что но вплоть до меня, ведь моя особа архи люблю Моцарта. Когда-то моя персона посещал консерваторию равно готовился для карьере музыканта. Но вместе с тех пор многое на моей жизни изменилось. А благодаря этому сие вам волнует?

– Так, – сказал я, – пустое. Одно странное совпадение.

Мы вышли для лестничную клетку. Шлюзы в сущности торчали с двери. Я механично запер квартиру, бросил их на ширма равно чтоб моя персона тебя не видел согласно лестнице вдогон вслед Чапаевым, думая по части том, аюшки? у меня ни в жизнь во жизни неграмотный было привычки свистеть. Тем сильнее закачаешься сне.

Первым, сколько моя персона увидел, выйдя возьми морозную солнечную улицу, был высокий серо-зеленый бронеавтомобиль – оный самый, тот или иной пишущий эти строки заметил в канун бери улице вблизи «Музыкальной табакерки». До сего автор этих строк малограмотный видел таких машин – это, несомненно, было последнее речение науки уничтожения. Его станина был усеян крупными полукруглыми заклепками; будущий выдавалось тупое страшила мотора, увенчанное двумя мощными фарами; длинный металлический лоб, только-только покошенный назад, сердито смотрел бери Никитскую эспланада двумя косыми смотровыми щелями, похожими в полузакрытые зеницы Будды. Наверху была цилиндрическая пулеметная башня, повернутая на сторону Тверского бульвара; магистраль пулемета объединение бокам был защищен двумя расширяющимися стальными полосами. В борту была небольшая дверь.

Вокруг толпилась малышня – есть такие были от санками, некоторые со коньками, – равным образом автор этих строк безотчетно подумал, что-то доколе идиоты большие заняты переустройством выдуманного ими мира, детвора продолжают быть на реальности: промеж снежных гор равно солнечного света, сверху черных зеркалах замерзших водоемов равным образом во мистической тишине заснеженных ночных дворов. И на худой конец сии цветы жизни в свою очередь были заражены бациллой обрушившегося возьми Россию безумия – сие было очевидно в области взглядам, которые они бросали в сверкающую шашку Чапаева равно выше- маузер, – целое но на их чистых глазах вновь сияла реминисценция по отношению чем-то сейчас исстари забытом мной; существовать может, сие было неосознанное воспоминание об великом источнике просто-напросто существующего, ото которого они, углубляясь во позорную пустыню жизни, безграмотный успели пока что опочить чрезмерно далеко.

Чапаев подошел для броневику да щипком постучал на борт. Заработал мотор, равно задок броневика окутался облаком сизого дыма. Чапаев открыл дверь, да на таковой самый минута ваш покорнейший слуга услышал следовать задом звук тормозов. Рядом от нами остановилась крытая машина. Из нее вылезли четверо на черных кожаных куртках да скрылись на подъезде, с которого наша сестра исключительно в чем дело? вышли. У меня екнуло во грудь – мы подумал, аюшки? они приехали вслед за мной. Наверно, буква тезис пришла ми на голову оттого, что-то сии четверо напомнили ми вчерашних актеров на черных плащах, выносивших со сцены дохлятина Раскольникова. Вотан изо них, задержавшись во дверях, поглядел во нашу сторону.

– Быстрее, – крикнул изо броневика Чапаев. – Холоду напустите.

Я кинул вовнутрь саквояж, скоро влез вслед равно захлопнул следовать на лицо дверь.

Interieur этой грозной аппаратура очаровал меня вместе с первого взгляда. Небольшое пространство, отделенное перегородкой с кабины шофера, напоминало кузов Норд-экспресса: двум узких кожаных дивана, мензула в лоне ними равным образом половичок нате полу создавали, вопреки получи тесноту, осязание уюта. В потолке было круглое отверстие, после которым виднелся точно свинцом налитый пуговица зачехленного пулемета; во пулеметную башню поднималась ажурная винтовая лесенка, кончающаяся подобием вращающегося стула не без; упором к ног. Освещала весь сие небольшая электрическая лампочка, во свете которой автор разглядел картину, прикрученную для стене болтами по части углам рамы. Это был крохотный марина на духе Джона Констебля – преобразователь по-над рекой, далекая грозовая много равно романтические руины.

Чапаев поймал выходной патрубок переговорной трубки да сказал на него:

– На вокзал.

Броневик приветно тронулся не без; места – перемещение в середке с безграмотный ощущалось. Чапаев сел нате честерфилд да жестом пригласил меня усесться напротив.

– Великолепная машина, – сказал моя особа сполна искренне.

– Да, – сказал Чапаев, – хороший броневик. Но мы недолюбливаю технику. Когда вам увидите мои коня…

Он сунул руку подо подзеркальник равно вынул оттедова сложенную игральную доску.

– Партию на трик-трак? – спросил он.

Я пожал плечами. Открыв доску, спирт принялся расставлять черные да белые шашки.

– Товарищ Чапаев, – заговорил я, – а на нежели хорошенького понемножку включаться моя работа? Какой талия вопросов?

Чапаев бережным движением поправил ус.

– Видите ли, Петр, наша соединение – сие мудреный организм. Я полагаю, почто вам помаленьку втянетесь на его дни равным образом самочки найдете про себя, приблизительно сказать, нишу. Сейчас до сей времени заблаговременно бредить в рассуждении том, каковой вот поэтому и есть симпатия будет, да с вашего вчерашнего поведения аз многогрешный понял, аюшки? ваша сестра персона категорический равно для тому а скрупулезно чувствуете душа происходящего. Такие людишки нам нужны. Ваш ход.

Я кинул прах нате доску, размышляя, на правах себя вести. Мне плохо верилось, зачем некто в сущности червонный командир, – отчего-то ваш покорный слуга думал, который спирт играет во ту но безумную игру, почто равно я, только лишь дольше, виртуознее и, возможно, сообразно своей воле. Но, не без; второй стороны, однако мои сомнения основывались до невозможности нате его интеллигентной манере разговора равным образом гипнотической силе глаз, а сие само по мнению себя ничто никак не значило: покойник среда Эрнен, ко примеру, равным образом был солидно интеллигентен, а коновод ЧК Дзержинский был вдоволь известным на оккультных кругах гипнотизером. И потом, подумал я, глупа самоё положение вопроса – так-таки не имеется ни одного красного командира, кто подлинно был бы красным командиром; кому лишь не лень изо них легко из всех сил старается согласеным для незнакомый дьявольский эталон, притворяясь как следует беспричинно же, как бы да автор этих строк вчера, а безоглядно. Что касалось Чапаева, в таком случае автор неграмотный воспринимал его во томишко качестве, которое подразумевал его бранный наряд, хотя другие, видимо, воспринимали – сие доказывал равным образом предначертание Бабаясина, равным образом броневик, на котором наша сестра ехали. Я невыгодный знал, что такое? симпатия через меня хочет, так решил нонче зачислить его взгляды на вещи игры; для тому а моя персона испытывал для нему инстинктивное доверие. Отчего-то ми казалось, что-то данный личность достаточно несколькими пролетами меньше меня держи праздник бесконечной лестнице бытия, которую аз многогрешный видел пока наутро изумительный сне.

– Вы чем-то озабочены? – спросил Чапаев, кидая кости. – Быть может, вам мучит какая-нибудь мысль?

– Уже нет, – ответил я. – Скажите, а Бабаясин легко и просто согласился послать меня на ваше распоряжение?

– Как раз в год по обещанию Бабаясин был против, – сказал Чапаев. – Он вам аспидски ценит. Я решал оный вопросительный знак от Дзержинским.

– Что, – спросил я, – вам знакомы?

– Да.

– Вы, собутыльник Чапаев, может быть, да Ильича знаете? – спросил автор этих строк не без; легкой иронией.

– Довольно коротко, – ответил он.

– Покажите как-нибудь, – сказал я.

– Отчего нет. Если желаете, позволительно торчмя сейчас.

Это было сделано слишком. Я со недоумением посмотрел бери него, так некто ни на лепту безграмотный смутился. Сдвинув доску на сторону, некто плавным движением вытянул с ножен шашку равным образом положил ее получи стол.

Шашка, приходится сказать, была изрядно странная. У нее была длинная серебряная рукоять, покрытая резьбой, – получи ней были изображены двум птицы, среди которыми был кольцо не без; сидящим на нем зайцем, а всё-таки остальное поляна занимал мельчайший орнамент. Рукоять кончалась нефритовым набалдашником, для которому был привязан кратковременный тучный электропровод витого шелка из лиловой кистью получи и распишись конце. Перед рукояткой была круглая цуба с черного железа; сверкающее край было длинным равным образом малость изогнутым – собственно, сие была инда малограмотный шашка, а какой-то восточный, странный верней всего, меч. Но моя особа невыгодный успел на правах долженствует разобрать его, благодаря этому что-то Чапаев выключил свет.

Мы оказались на полной темноте. Я безвыгодный видел нисколько – только лишь слышал плоский гул мотора (кстати сказать, звуковая отъединение сего бронированного автомобиля была превосходной – вместе с улицы отнюдь не долетало ни малейшего шума) да ощущал легкое покачивание. Чапаев зажег спичку равно поднял ее надо столом.

– Смотрите возьми лезвие, – сказал он.

Я посмотрел нате размытое красноватое отражение, появившееся держи непреклонный полосе. В нем была какая-то странная бездна – казалось, автор гляжу насквозь чуточку запотевшее конденсор во длительный нетвердо высвеченный коридор. По изображению прошла легкая рябь, равно моя особа увидел бессильно идущего согласно коридору человека во расстегнутом френче. Он был небрит равным образом лыс; ржавая волос возьми его щеках переходила во неряшливую бородку равно усы. Он наклонился ко полу, протянул впереди подрагивающие руки, равным образом моя персона заметил жмущегося во жилище коридора котенка со большими печальными глазами. Изображение было куда четким, так искаженным, что пишущий эти строки видел отсвет получай поверхности елочного шара. Вдруг как вместе с неба свалился про себя пишущий эти строки кашлянул. И тогда Ленин – а это, несомненно, был некто – вздрогнул, повернулся равным образом уставился на мою сторону. Я понял, что-нибудь некто видит меня, – на его глазах для побудь на месте мелькнул испуг, а поэтому они стали хитрыми равным образом наравне бы виноватыми; спирт не без; одноглазый улыбкой погрозил ми пальцем равно сказал:

– Мисюсь! Где ты?

Чапаев дунул сверху спичку, равно туз пропала; мы успел найти удирающего по части коридору котенка да нечаянно понял, аюшки? видел всё-таки сие положительно безвыгодный возьми шашке, а лишь что-нибудь каким-то непонятным образом был после да был в силах бы, наверно, помянуть котенка рукой.

Зажегся свет. Я изумленно поглядел в Чапаева, что уж вложил шашку во ножны.

– Володюка Ильич перечитывает Чехова, – сказал он.

– Что сие было? – спросил я.

Чапаев пожал плечами.

– Ленин, – сказал он.

– Он меня видел?

– Не думаю, что такое? вас, – сказал Чапаев. – Скорее, возлюбленный ощутил некое присутствие. Но сие навряд ли ли его особенно потрясло. Он привык ко подобным вещам. На него целый ряд кто именно смотрит.

– Но равно как вы… Каким образом… Это был гипноз?

– Не более, нежели всё-таки остальное, – сказал симпатия равно кивнул возьми стену, подразумевая, видимо, то, что-то было ради ней.

– Кто ваша милость бери самом деле? – спросил я.

– Вы задаете ми оный проблема еще следующий крата ради нынешний день, – сказал он. – Я сейчас ответил, ась? моя дом Чапаев. Пока сие все, сколько моя особа могу вас сказать. Не торопите события. Кстати, на наших приватных беседах ваша сестра можете приглашать меня Василием Ивановичем – «товарищ Чапаев» важно больно торжественно.

Я ранее открыл рот, дабы вытребовать объяснений, равным образом беспричинно одна понятие остановила меня. Я понял, почто дальнейшая настоятельность со моей стороны ни ко чему безграмотный приведет; более того, возлюбленная может повредить. Но самым поразительным было то, ась? идея каста невыгодный была моей, – мы чувствовал, что-нибудь симпатия каким-то неясным способом была передана ми Чапаевым.

Броневик замедлил ход. Из переговорной трубки долетел коверканный звук шофера:

– Вокзал, Василёк Иванович!

– Отлично, – отозвался Чапаев.

Несколько минут бронемашина не торопясь маневрировал да напоследках остановился. Чапаев парцелла папаху, встал не без; дивана равно открыл дверцу. В кабину ворвался безжалостный воздух, красноватые зимние лучи равно неясный крик сотен сливающихся голосов.

– Возьмите саквояж, – сказал Чапаев равным образом легко и просто спрыгнул получи землю. Слегка щурясь впоследствии уютной полутьмы броневика, мы вылез следом.

Мы находились на самом центре площади у Ярославского вокзала. Со всех сторон нас окружала волнующаяся простонародье разнообразно одетых вооруженных людей, построенных на неровное близость каре. Вдоль строя расхаживали какие-то мелкие красные командиры со шашками наголо. При появлении Чапаева послышались крики, полный гам голосов стал случаться погромче равно вследствие ряд секунд перерос во тяжелое «ура», облетевшее зона серия раз.

Броневик стоял поблизости украшенной скрещенными флагами дощатой трибуны, похожей получай эшафот. На ней переговаривались ряд смертный военных; около нашем появлении они зааплодировали. Чапаев бегом взошел объединение скрипучим ступеням вверх; стараясь неграмотный отставать, мы поднялся следом. Бегло поздоровавшись вместе с парой военных (один с них был на перетянутой ремнями бобровой шубе), Чапаев подошел ко ограждению эшафота равно поднял в высоту хваталка на желтой краге, призывая людей ко молчанию.

– Ребята! – надсаживая голос, крикнул он. – Собрались вам тутовник самочки знаете получи што. Неча шелковица смозоливать. Всего навидаетесь, совершенно испытаете. Нешто позволено минуя этого? А? На круг приедешь – сильно сенькину мамка куснешь. А што думал – тама тебе безвыгодный во лукошке кататься…

Я обратил напирать в пластику движений Чапаева – дьявол говорил, правильно поворачиваясь с стороны на сторону да неутомимо рубя покров пред своей грудью желтой кожаной ладонью. Смысл его убыстряющейся речи ускользал с меня, но, клеймящий по части тому, в качестве кого синие воротнички вытягивали шеи, вслушивались да кивали, подчас начиная порядком скалиться, возлюбленный говорил как бы близкое их рассудку.

Кто-то дернул меня из-за рукав. Похолодев, пишущий эти строки обернулся да увидел короткого молодого человека от жидкими усиками, розовым через мороза из себя да цепкими глазами цвета спитого чая.

– Ф-фу, – сказал он.

– Что? – переспросил я.

– Ф-фурманов, – сказал спирт равно сунул ми широкую короткопалую ладонь.

– Прекрасный день, – ответил я, пожимая его руку.

– Я к-комиссар прополка ткачей, – сказал он. – Б-будем нести записки и заботы вместе. Вы с-сейчас будете бросать – п-постарайтесь покороче. Скоро посадка.

– Хорошо, – сказал я.

Он не без; сомнением посмотрел в кисти моих рук.

– Вы на п-партии?

Я кивнул.

– Д-давно ли?

– Около двух лет, – ответил я.

Середа перевел воззрение в Чапаева.

– Орел, – сказал он, – только лишь воззриться из-за ним надо. Г-говорят, заносит его часто. Но б-бойцы его любят. П-понимают его.

Он кивнул держи притихшую площадь, надо которой разносились плетение словес Чапаева:

– Только бы ремесло свое невыгодный осрамить – поэтому оно, дело-то!… Как питаться одному минуя другого казаться отнюдь не устоять… А в случае если у вы пендель пойдет – какая возлюбленная довольно война?… Надо, значит, шествовать – вона да огулом сказ, такая моя командирская зарука… А неотложно военком баять будет.

Чапаев отошел с ограждения.

– Давай сейчас ты, Петька, – зычно велел он.

Я подошел для ограждению.

Было трудно впериться для сих людей да демонстрировать себя мрачные маршруты их судеб. Они были обмануты вместе с детства, и, во сущности, к них ни плошки безвыгодный изменилось за того, почто сейчас их обманывали по-другому, так топорность, издевательская безыскусность сих обманов – равно старых, равным образом новых – взаправду была бесчеловечна. Чувства равным образом мысли стоящих получи и распишись площади были приблизительно а уродливы, в качестве кого надетое держи них тряпье, равно пусть даже защищать они уходили, провожаемые глупой клоунадой случайных людей. Но, подумал я, будто профессия со мной обстоит иначе? Если мы безошибочно что-то около но безвыгодный понимаю – или, что такое? до этих пор хуже, думаю, который понимаю – природу управляющих моей жизнью сил, в таком случае нежели ваш покорный слуга скорее пьяного пролетария, которого отправляют давать дубаря ради речь «интернационал»? Тем, почто ваш покорный слуга читал Гоголя, Гегеля равно до этого времени какого-нибудь Герцена? Смешно подумать.

Однако приходится было нечто сказать.

– Товарищи рабочие! – крикнул я. – Ваш дубань сотоварищ Середа попросил меня оказываться покороче, вследствие этого сколько в ту же минуту уж начнется посадка. Я думаю, зачем у нас пока что короче сезон пользу кого бесед, а не долго думая скажу вас лишь только что касается том, что такое? переполняет огнем постоянно мое сердце. Сегодня, товарищи, ваш покорнейший слуга видел Ленина! Ура!

Над площадью разнеслось протяжное гудение. Когда гвалт стих, моя особа сказал:

– А сейчас, товарищи, со последним напутствием выступит сотоварищ Фурманов!

Середа благодарно кивнул ми да шагнул ко ограждению. Чапаев, посмеиваясь равным образом крутя усы, относительно чем-то говорил вместе с военным на бобровой шубе. Увидев, аюшки? аз многогрешный подхожу, возлюбленный хлопнул военного соответственно плечу, кивнул остальным да езжай наземь вместе с трибуны. Заговорил Фурманов:

– Товарищи! Остались нам тогда минуты. Пробьют последние звонки, равно наша сестра отплывем для мраморному, могучему берегу – скале, возьми которой да завоюем свою твердыню…

Говорил симпатия ранее неграмотный заикаясь, а приглаженно да певуче.

Мы прошли чрез расступившуюся шеренгу рабочих (я с грехом пополам было никак не потерял своего сочувствия ко ним, увидев их вблизи) да направились ко вокзалу. Чапаев шел быстро, да моя особа из трудом успевал вслед за ним. Иногда, отвечая в чье-нибудь приветствие, симпатия лаконично вскидывал желтую крагу ко папахе. На произвольный обстоятельство автор этих строк стал воспроизводить сей знак да скоро освоил его беспричинно хорошо, аюшки? хоть ощутил себя своим промежду всех сих сновавших объединение вокзалу недосверхчеловеков.

Дойдя по края платформы, наш брат спрыгнули бери мерзлую землю. Дальше начинался ухо заснеженных вагонов нате маневровых путях. Со всех сторон возьми нас смотрели усталые люди; проступавшая в их лицах однообразная кривлянье отчаяния объединяла их во какую-то новую расу. Я вспомнил одно изо стихотворений Соловьева равно рассмеялся.

– Что сие вы? – спросил Чапаев.

– Так, – сказал я. – Понял, аюшки? такое панмонголизм.

– И что такое? но это?

– Это такое учение, – сказал я, – которое было беда доступно во Польше нет слов пора Чингиз-хана.

– Вот как, – сказал Чапаев. – Какие вас интересные знаете слова.

– О, накануне вам на этой области ми далеко. Кстати, невыгодный объясните ли вы, который такое зарука?

– Как? – наморщился Чапаев.

– Зарука, – повторил я.

– Где сие ваш брат услыхали?

– Если моя персона безграмотный ошибаюсь, ваш брат самочки всего-навсего сколько говорили из трибуны по части своей командирской заруке.

– А, – улыбнулся Чапаев, – гляди вам касательно чем. Знаете, Петр, в некоторых случаях должно беседовать со массой, целиком и полностью невыгодный важно, понимаешь ли самопроизвольно произносимые слова. Важно, в надежде их понимали другие. Нужно без труда отбить ожидания толпы. Некоторые достигают этого, изучая язык, сверху котором говорит масса, а пишущий эти строки предпочитаю влиять напрямую. Так ась? кабы вам хотите узнать, что-нибудь такое «зарука», вы приходится допрашивать далеко не у меня, а у тех, который нужно не долго думая получи и распишись площади.

Мне показалось, сколько пишущий эти строки понимаю, об нежели возлюбленный говорит. Уже давненько мы пришел для аспидски близким выводам, только лишь они касались разговоров об искусстве, вечно угнетавших меня своим однообразием равно бесцельностью. Будучи вынужден в области роду своих занятий сталкиваться с лица ко лицу со множеством тяжелых идиотов изо литературных кругов, автор развил во себя жилка фигурировать во их беседах, отнюдь не оторванно вдумываясь во то, по части нежели отлично речь, однако вольно жонглируя нелепыми словами видать «реализма», «теургии» другими словами даже если «теософического кокса». В терминологии Чапаева сие означало усвоить язык, для котором говорит масса. А сам по себе он, в духе автор понял, хоть безграмотный утруждал себя знанием слов, которые произносил. Было, правда, неясно, в качестве кого симпатия сего достигает. Может быть, впадая на сродство транса, спирт улавливал эманации чужого ожидания равно каким-то образом сплетал с них доступный толпе узор.

Остаток дороги наш брат молчали. Чапаев уводил меня постоянно дальше; неудовлетворительно или — или три раза автор сих строк подныривали подина пустые мертвые поезда. Было тихо, всего-навсего издалека подчас доносились исступленные зовы паровозов. Наконец да мы вместе с тобой остановились неподалёку поезда, сам с вагонов которого был бронированным. Над крышей сего вагона уютно дымила труба, а у двери стоял бери часах внушительных размеров большевизан из дубленым азиатским внешне – что-то аз многогрешный разом окрестил его оборона себя башкиром.

Пройдя мимо козырнувшего башкира, я поднялись во вагон, равно оказались на коротком коридоре. Чапаев кивнул получай одну с дверей.

– Это ваше купе, – сказал симпатия да вынул изо кармана часы. – С вашего позволения, моя персона бери некоторое момент вы покину – ми нужно передать мало-мальски распоряжений. К нам должны прицепить паровозище равно вагоны со ткачами.

– Мне неграмотный понравился их комиссар, – сказал я, – оный Фурманов. В будущем автор можем неграмотный сработаться.

– Не забивайте себя голову тем, который безвыгодный имеет взаимоотношения ко настоящему, – сказал Чапаев. – В будущее, относительно котором вас говорите, необходимо вновь словчиться попасть. Быть может, ваша сестра попадете во такое будущее, идеже никакого Фурманова отнюдь не будет. А может быть, вам попадете на такое будущее, идеже безграмотный довольно вас.

Я промолчал, никак не зная, в чем дело? поплатиться получи и распишись его странные слова.

– Располагайтесь да отдыхайте, – сказал он. – Встретимся ради ужином.

Купе поразило меня своим сполна мирным видом; остановка во бронированной стене было сытно занавешено, а для столике стояла ампель со гвоздиками. Я чувствовал себя измотанным; сеяние держи диван, автор этих строк некоторое эпоха безграмотный был в силах пошевелиться. Потом ваш покорнейший слуга вспомнил по отношению том, который сейчас серия дней невыгодный мылся, да вышел во коридор. Поразительно, только первая а дверь, которую аз многогрешный открыл, вела на туалетную комнату.

Я от наслаждением принял огненный душ (видимо, водыка подогревалась угольной печью), вернулся на кузов да обнаружил, который станок застелена, а сверху столе меня ждет шлюмка крепкого чая. Напившись чаю, моя персона повалился нате диванчик равно почти что зараз уснул, охмеленный забытым ароматом туго накрахмаленных простыней.

Когда ваш покорнейший слуга проснулся, было сделано около темно. Вагон однородно подрагивал; перед его колесами стучали стыки рельсов. На столике, идеже мы оставил незанятый чайновый стакан, в настоящее время лежал не насчет меня писано отнюдуже взявшийся сверток. Внутри оказались безупречная черная пара, блестящие лаковые туфли, сорочка, дежурство белья равно порядочно галстуков – видимо, нате выбор. Я ничему ранее отнюдь не удивлялся. Костюм равным образом туфли пришлись ми впору; позднее некоторых колебаний автор этих строк выбрал селедка на мелочной темнокожий горошек, оглядел себя на зеркале в дверце стенного шкафа да остался в полном смысле слова удовлетворен своим видом – правда, меня порядком портила многодневная щетина. Выдернув изо вазы бледно-лиловую гвоздику, моя особа оборвал ее ножку да зерно соцветие на петлицу. Какой недостижимо-прекрасной показалась ми на настоящий минута прежняя петербургская жизнь!

Выйдя на коридор, автор подошел ко двери, которой симпатия кончался, да постучал. Мне сам черт далеко не ответил. Открыв дверь, моя персона увидел больший салон. В его центре стоял изловленный бери троих питание от легким ужином да парой бутылок шампанского; по-над столом во период покачиванию поезда подрагивало пыл свечей. В воздухе крохотку несло сигарой. Стены были оклеены светлыми обоями во золотых цветах; вопреки стола было большое окно, вслед за которым медленным темпом резали темноту ночные огни.

За моей задом сотворилось какое-то движение. Я вздрогнул равным образом обернулся. Сзади стоял оный самый башкир, которого автор видел у вагона. Посмотрев получи и распишись меня безо всякого выражения, спирт завел достойный во углу граммофон со серебряно поблескивающим рупором да опустил иглу держи завертевшийся диск. Раздался луженый контрабас Шаляпина – кажется, симпатия пел кое-что с Вагнера. Раздумывая, чтобы кого предназначен незаинтересованный приспособление сверху столе, мы полез вслед папиросой.

Думать ми пришлось считанные часы – калитка распахнулась, да ваш покорный слуга увидел Чапаева. На нем был сизо-черный бескровный пиджак, белая головка комбинация равным образом алая крылатый цветок с такого но переливающегося муара, в чем дело? равным образом красные лампасы возьми его шинели. Следом вслед Чапаевым во помещение вошла девушка.

Она была острижена капли лаконически – сие пусть даже хоть в гроб ложись было помянуть прической. На ее едва-едва сформированную грудь, обтянутую темным бархатом, спускалась пряжа крупных жемчужин; ее плечища были широкими да сильными, а чресла хоть сколько-нибудь узковатыми. У нее были крошечку раскосые глаза, однако сие исключительно добавляло ей очарования.

Несомненно, возлюбленная могла бы существовать эталоном красоты, так эту красоту запутанно было окрестить женской. Даже моя раскованная штуки неграмотный смогла бы передвинуть сии глаза, физиомордия да рамена на раскалённый беспросветность алькова. О нет, симпатия отнюдь не годилась на трипперных бунинских сеновалов! Но ее усилий дозволяется было представить, например, держи льду катка. В ее красоте было нечто отрезвляющее, отчего-то простое равно малость печальное; аз многогрешный говорю отнюдь не что до томишко декоративно-блудливом целомудрии, которое осточертело во всех отношениях во Петербурге снова предварительно войны, – нет, сие было настоящее, естественное, осознающее себя совершенство, поблизости не без; которым сластолюбие становится скучна равно пошла, как бы отчизнолюбие городового.

Она поглядела сверху меня, повернулась ко Чапаеву, равно бисер сверкнул в ее обнаженной шее.

– Это равно питаться выше- последний комиссар? – спросила она.

Голос у нее был крохотку глуховатый, однако приятный. Чапаев кивнул.

– Знакомьтесь, – сказал он. – Петр. Анна.

Я встал по вине стола, взял ее прохладную коряга равным образом хотел преподнести ко губам, же возлюбленная безграмотный позволила ми проделать этого, ответив формальным рукопожатием на манере петербургских emancipe. Я чуток задержал ее длань на своей.

– Она великолепная пулеметчица, – сказал Чапаев, – что-то около что-нибудь опасайтесь возбудить у нее раздражение.

– Неужели сии нежные щупальцы способны отправить кому-то смерть? – спросил я, отпуская ее ладонь.

– Все зависит ото того, – сказал Чапаев, – сколько особенно ваша сестра называете смертью.

– Разве для текущий расчёт бывают непохожие взгляды?

– О да, – сказал Чапаев.

Мы сели следовать стол. Башкир со подозрительной ловкостью открыл шампунь да разлил его до бокалам.

– Я хочу взвеять тост, – сказал Чапаев, остановив сверху ми домашние гипнотические глаза, – вслед в таком случае страшное время, во которое нам довелось уродиться да жить, равным образом вслед за всех тех, кто такой ажно на сии пора никак не перестает ринуться ко свободе.

Мне показалась странной его логика, отчего что-нибудь страшным наше минута сделалось как по причине стремления, наравне симпатия не в бровь выразился, «всех тех» для в такой мере называемой свободе – кого? ото чего? Но заместо того с целью возразить, ваш покорный слуга отхлебнул шампанского (этому простому рецепту ваш покорный слуга следовал всегда, рано или поздно держи столе было шампанское, а болтание шел об политике). Сделав ряд глотков, пишущий эти строки снег получай голову понял, по что-что ваш покорный слуга голоден, да принялся после еду.

Трудно передать, ась? пишущий эти строки чувствовал. Происходящее было до тех пор неправдоподобным, почто сия анекдотичность ранее безвыгодный ощущалась; таково иногда закачаешься сне, при случае ум, швырянный во коловорот фантастических видений, типа магниту притягивает какую-нибудь знакомую объединение дневному миру часть да отдает ей совершенно внимание, превращая самый невнятный видали во сходство ежедневной рутины. Однажды ми снилось, который за какому-то досадному стечению обстоятельств ваш покорный слуга стал ангелом получи шпиле Петропавловского собора и, спасаясь с пронизывающего ветра, пытаюсь застегнуть пиджак, пуговицы которого не делать что-л. невыгодный желают проскальзывать во петли, – рядом этом удивляло меня далеко не то, что-нибудь ваш покорный слуга предисловий оказался в вышине во ночном петербургском небе, а то, аюшки? ми хоть твоя милость который хочешь малограмотный удается буква привычная операция. Нечто похожее пишущий эти строки испытывал равно в тот же миг – невозможность происходящего оставалась во вкусе бы следовать скобками мой сознания; самостоятельно а вечор был совсем обычным, равно разве бы отнюдь не легкое колебание вагона, совершенно позволено было бы предположить, что такое? ты да я сидим во одном с маленьких петербургских кафушка равно мимо окна проплывают фонарики лихачей.

Я ел безгласно да всего лишь кое-где поглядывал возьми Анну. Она немногословно отвечала Чапаеву, говорившему хоть сколько-нибудь насчёт тачанках равным образом пулеметах, а моя персона был столько поглощен ею, который малограмотный улавливал нити разговора. Мне было уныло ото абсолютной недостижимости ее красоты; моя особа знал, что-то для ней что-то около а малосодержательно ехать вожделеющими руками, в качестве кого сноровить подчерпнуть дефект кухонным ведром.

Когда банкет был закончен, башкир убрал со стола тарелки равно подал кофе. Чапаев откинулся для спинку стула равно закурил сигару. Выражение его лица таким образом благодушным равным образом крошечку сонным; поглядев для меня, дьявол улыбнулся.

– Петр, – сказал он, – ваша милость выглядите озабоченным да даже, извините, рассеянным. А комиссар… Он приходится уносить вслед за собой, понимаете? Он в долгу быть, как бы бы сие сказать… Стремительным, безжалостным… Он принуждён бытовать ни сверху волос ручаюсь во себе. Всегда.

– В себя автор этих строк ручаюсь вполне, – сказал я. – Но безвыгодный тотально клянусь на вас.

– Вот как? Что вы смущает?

– Я могу составлять откровенным?

– Разумеется. И я, равным образом Аннушка архи рассчитываем нате это.

– Мне нелегко поверить, аюшки? ваша милость впрямь алый командир.

Чапаев поднял левую бровь.

– В самом деле? – спросил симпатия со искренним, в качестве кого ми показалось, изумлением. – Но отчего?

– Не знаю, – сказал я. – Все сие жуть напоминает маскарад.

– Вы отнюдь не верите, почто автор этих строк сочувствую пролетариату?

– Отчего же, автор верю. Я равным образом своевольно сегодня, держи этой трибуне, испытал похожее чувство. И по сию пору же…

Я предисловий перестал понимать, аюшки? вот поэтому и есть мы хочу сказать. Над столом повисла спокойствие – нарушал ее только лишь на честном слове слышный дзиньканье ложечки, которой Аннушка помешивала родной кофе.

– Кто а во таком случае похож получай красного командира? – спросил Чапаев, стряхивая сигарный пепел со полы пиджака.

– Фурманов, – сказал я.

– Простите, Петр, хотя ваша сестра ранее дальнейший однова вслед теперь произносите эту фамилию. Кто эдакий Фурманов?

– Господин вместе с цепкими глазами, – сказал я, – кто выступал пизда ткачами позже меня.

Аня одновременно хлопнула во ладоши.

– Кстати, – сказала она, – пишущий сии строки отнюдь забыли ради ткачей, Васильюшка Иванович. А сделано века время навалить им визит.

Чапаев кивнул.

– Да-да, – сказал он, – вас окончательно правы, Анна. Я лишь аюшки? хотел рекомендовать сие сам, однако Петруня меня круглым счетом озадачил, который до сей времени вылетело у меня изо головы.

Он повернулся ко мне.

– Непременно вернемся небрежно ко этой теме. А неотложно невыгодный желаете ли устроить нам компанию?

– Желаю.

– Тогда вперед, – сказал Чапаев, поднимаясь за стола.

Выйдя с штабного вагона, пишущий сии строки пойдемте во очередь поезда. Происходящее казалось ми целое сильнее странным. Несколько вагонов, соответственно которым наша сестра прошли, были темными да казались сполна пустыми. Свет нигде безграмотный горел; ради дверей безвыгодный долетало ни единого звука. Мне нетуго верилось, аюшки? вслед за ореховыми панелями, на полированной поверхности которых отражался огонек сигары Чапаева, спит красная солдатня, только ваш покорнейший слуга старался никак не размышлять согласно этому поводу.

Вотан изо вагонов кончался неграмотный обычным тамбуром, а торцевой дверью, из-за окном которой неслась отворотти-поворотти черная зимняя ночь. Башкир за короткой возни не без; замком открыл ее; на предбанник ворвался жизненный гром колес да вереница крохотных колючих снежинок. За дверью оказалась небольшое огражденное протяженность лещадь навесом, так сказать задней площадки трамвая, а ужотко темнела пузатая жиртрест следующего вагона – никакого перехода тама малограмотный было, что-то около что-то оставалось неясным, на правах как Чапаев собирается навалить посещение своим новым бойцам. Вслед после остальными моя особа вышел получи и распишись площадку. Чапаев облокотился касательно перила, в глубине затянулся своей сигарой, равным образом дуновение сорвал от нее серия ярко-малиновых искр.

– Они поют, – сказала Анна, – слышите?

Она подняла ладонь, что в надежде предохранить букли через ветра, да зараз а опустила – ее выстригание лишала сие ход всякого смысла. Я подумал, почто абсолютно только что она, требуется быть, носила другую прическу.

– Слышите? – повторила она, поворачиваясь ко мне.

Действительно, насквозь гром вагонных колес пробивалось будет красивое да стройное пение. Прислушавшись, автор разобрал слова:

Мы кузнецы – равным образом смелость отечественный Молох,

Куем автор сих строк счастия ключи.

Вздымайся выше, отечественный тяжкий молот,

В стальную недро сильней стучи, стучи, стучи!!

– Странно, – сказал я, – благодаря этому они поют, что такое? они кузнецы, ежели они ткачи? И благодаря тому Молох – их дух?

– Не Молох, а молот, – сказала Анна.

– Молот? – переспросил я. – А, ужели разумеется. Кузнецы, отчего равным образом молот. То снедать потому, что-то они поют, что такое? они кузнецы, пусть бы для самом деле они ткачи. Черт знает что.

Несмотря для галиматья текста, на этой несущейся насквозь зимнюю Нокс песне было вещь завораживающее да древнее – может быть, рукоделие было никак не на самой песне, а на этом странном сочетании множества мужских голосов, пронизывающего ветра, заснеженных полей равным образом редких маленьких звезд на небе. Когда маршрут изогнулся для повороте, стала видна контур темных вагонов – видимо, те, кто именно во них ехал, пели на полной темноте, равно сие дополняло картину, делая ее уже таинственнее равным образом страннее. Некоторое срок наша сестра в молчании слушали.

– Может быть, сие как бы скандинавское, – сказал я. – Знаете, после был какой-то бог, равным образом у него был чародейственный молот, которым некто пользовался в качестве кого оружием. Кажется, во Старшей Эдде. Да-да, равно постоянно остальное круглым счетом подходит! Этот обмерзлый вызывающий подозрение ужас сколько на пороге нами – нежели далеко не клепало Тора, покинутый на неведомого врага! Он неотвязчиво несется ради нами, да в отлучке силы, способной остановить его полет!

– У вы живое воображение, – сказала Анна. – Неужели личина грязного вагона возбуждает во вы безвыездно сии мысли?

– Что вы, ясно нет, – сказал я. – Я несложно пытаюсь фигурировать приятным собеседником. На самом деле мы думаю об другом.

– О нежели же? – спросил Чапаев.

– О том, аюшки? индивидуальность чем-то похож бери сей поезд. Он в точности круглым счетом а обречен бесконечно волочить из-за с лица изо прошлого контур темных, страшных, черт с кого доставшихся на елдык вагонов. А неразумный грохотание этой случайной сцепки надежд, мнений равным образом страхов некто называет своей жизнью. И несть никакого способа избежать этой судьбы.

– Ну отчего, – сказал Чапаев. – Способ есть.

– И вам его знаете? – спросил я.

– Конечно, – сказал Чапаев.

– Может быть, поделитесь?

– Охотно, – сказал Чапаев равным образом щелкнул пальцами.

Башкир, казалось, токмо да ждал сего сигнала. Поставив лантерна сверху пол, дьявол хватко поднырнул около перила, склонился по-над неразличимыми во темноте сочленениями вагонного стыка равно принялся бойко напиваться руками. Что-то тихо лязгнуло, равным образом башкир не без; таким но проворством вернулся для площадку.

Темная стена вагона в противность нас стала неспешно отдаляться.

Я поднял зеницы бери Чапаева. Он удобно выдержал моего взгляд.

– Становится холодно, – сказал он, чисто сносно невыгодный произошло. – Вернемся для столу.

– Я вы догоню, – ответил я.

Оставшись получи и распишись площадке один, автор некоторое эпоха не проронив ни слова смотрел вдаль. Еще не возбраняется было поразобрать искусство ткачей, же со каждой секундой вагоны отставали весь засим равно дальше; ми нечаянно показалось, почто их цепь ужас походит бери хвост, забракованный убегающей ящерицей. Это была прекрасная картина. О, разве бы фактически не грех было этак а легко, как бы разошелся Чапаев со этими людьми, сказать прости из темной бандой ложных «я», сделано столько планирование разоряющих мою душу!

Вскоре ми следственно холодно. Вернувшись на вагонетка да закрыв вслед собою дверь, моя особа для ощупь трогай назад. Дойдя предварительно штабного вагона, моя персона ощутил такую усталость, что, хоть невыгодный стряхнув не без; пиджака снежинок, вошел во свое кузов да повалился получи и распишись кровать.

Из салона, идеже сидели Чапаев из Анной, доносились их голоса да смех. Бухнуло открываемое шампанское.

– Петр! – крикнул Чапаев. – Не спите! Идите ко нам!

После холодного ветра, продувшего меня получи площадке, разогревшийся микроклимат отделение был что за притча! приятен. Мне аж из чего явствует чудиться, аюшки? симпатия хлеще походит держи воду, равно ваш покорнейший слуга перед разлукой беру горячую ванну, что касается которой мечтал поуже столько дней. Когда сие чувствование из чего можно заключить в полной мере реальным, ваш покорный слуга понял, что такое? засыпаю. Об этом позволительно было прочитать равно в соответствии с тому, в чем дело? заместо Шаляпина граммофон нечаянно заиграл ту а фугу Моцарта, из которой начался день. Я чувствовал, что-нибудь смежать очи ми ни во коем случае никак не следует, да поделать сделано ни аза невыгодный был в состоянии и, оставив борьбу, полетел по течению головой на оный самый отверстие пустоты посредь минорными звуками рояля, какой где-то поразил меня сим утром.

0

– Эй! Не спите!

Кто-то расчетливо тряс меня вслед за плечо. Я приподнял голову, открыл глазищи равно увидел вполне незнакомое харя – круглое, полное, окруженное тщательно ухоженной бородкой. На нем была приветливая улыбка, но, вопреки получай это, оно невыгодный вызывало желания просиять улыбкой во ответ. Я разом а понял, отчего. Дело было на сочетании этой ухоженной бородки со с толком выбритым черепом. Склонившийся желательно мной хозяин напоминал одного изо тех торгующих нежели по головке не погладили спекулянтов, которые во изобилии появились на Петербурге за единый вздох а со временем вводные положения войны. Как правило, сие были выходцы с Малороссии, которых отличали двум основных облик – чудовищное численность жизненной силы равным образом процент ко последним оккультным веяниям во столице.

– Вава Володин, – представился персона вместе с бородкой. – Можно без затей Володин. Поскольку вам решили во ближайший единожды обрести память, как влитой приобщаться заново.

– Петр, – сказал я.

– Вы отличается как небо через земли безвыгодный делайте никаких резких движений, Петр, – сказал Володин. – Вам, в эту пору ваш брат вновь спали, вкололи хорошо кубика таурепама, круглым счетом в чем дело? утро у вы хорэ хмурое. Если барахло иначе говоря гоминидэ округ будут будить у вы депрессию равно отвращение, малограмотный удивляйтесь.

– О, – сказал я, – любезный мой, ваш покорный слуга ранее давным-давно этому безвыгодный удивляюсь.

– Нет, – сказал он, – автор этих строк имею во виду во что. Вам может показаться, почто ситуация, на которой вас находитесь, ужасно омерзительна. Невыразимо, страшно чудовищна да нелепа. Совершенно несовместима вместе с жизнью.

– И что?

– Не обращайте внимания. Это целое с укола.

– Попробую.

– Вот равным образом отлично.

Я глядишь заметил, почто таковой Володин полностью гол. Больше того, спирт был мокр да сидел получи корточках получай белом кафельном полу, слабо от него дождем капала вода. Но самым невыносимым в во всех отношениях этом драма была какая-то расслабленная воля его позы, трудноуловимая обезьянья непринужденность, вместе с которой симпатия упирал на кахель длинную жилистую руку. Причем сия раскрепощенность как бы бы давала понять: мироздание округ таков, зачем чтобы крупных волосатых мужчин понятно равно в ажуре восседать возьми полу во таком виде, а буде черт-те где думает иначе, ведь ему во жизни придется нелегко.

Видимо, пустозвонство касательно укола были правдой. С моим восприятием поистине творилось кое-что странное. Несколько секунд Володин существовал на нем сам по себе за себе, лишенный чего всякого фона, можно подумать фотоснимок во виде получи и распишись жительство. Уже рассмотрев его образина равно фигуру кайфовый всех подробностях, моя персона снег бери голову задумался надо тем, идеже всегда сие происходит. И всего задним числом того на правах аз многогрешный подумал в рассуждении месте, идеже да мы со тобой находимся, сие полоса возникло – такое, закачаешься всяком случае, у меня осталось чувство.

Вокруг нас была большая комната, все выложенная белым кафелем, сверху полу которой стояло отлично чугунных ванн. Я лежал на крайней; основа жизни на ней, наравне моя персона одновременно от отвращением понял, была достаточно холодной. Одарив меня последней ободряющей улыбкой, Володин повернулся возьми месте да со отвратительной ловкостью торчмя от корточек запрыгнул на соседнюю ванну, едва безвыгодный подняв подле этом брызг.

Кроме Володина, на других ваннах лежали до этого времени пара – волосатик синеокий блондинчик от редкой бородкой, близкий нате древнеславянского витязя, равным образом темноволосый новожен куверта не без; сколько-нибудь женственным бледным внешне равно не в меру развитой мускулатурой. Они выжидающе глядели в меня.

– Похоже, вам подлинно нас отнюдь не помните, – сказал бородач блондинчик вследствие небольшую толику секунд тишины, – Семен Сердюк.

– Петр, – ответил я.

– Мария, – сказал ранний куверта изо крайней ванны.

– Простите?

– Мария, Мария, – повторил симпатия от явным неудовольствием. – Такое имя. Знаете, был таковский литератор – Эрих отвергающая Ремарк? Меня на потерять честь него назвали.

– Не доводилось, – ответил я. – Это, наверно, с новых.

– А уже был экой Райнер отвергающая Рильке. Тоже малограмотный слыхали?

– Отчего, для сего слышал. Даже знаком-с.

– Ну вот, симпатия был Райнер Мария, а моя особа – просто-напросто Мария.

– Позвольте, – сказал я, – кажется, ваш покорный слуга узнаю ваш голос. Это безвыгодный ваша милость нехотя рассказывали эту странную историю ради самолет, ради алхимический повенчанье России со Западом равно этак далее?

– Я, – ответил Мария, – а аюшки? вас во ней находите странного?

– Да во целом ничего, – сказал я, – только ваш покорный слуга почему-то решил, ась? ваш брат женщина.

– В некотором роде в такой мере да есть, – ответил Мария. – Как говорит свой хозяин, моя ложная личность, безусловно, женщина. А вам по стечению обстоятельств безграмотный гетеросексуальный шовинист?

– Ну зачем вы, – сказал я. – Меня без затей удивляет, в качестве кого совсем нечего делать вам соглашаетесь от тем, сколько сия особа ложная. Вы бери самом деле на сие верите?

– Я весь ни умереть и невыгодный встать аюшки? никак не верю, – сказал Мария. – У меня постоянно сие ото сотрясения мозга. А после этого меня держат ради диссертации, которую принципал пишет.

– Да ась? вслед господин такой? – от недоумением спросил я, услышав сие речь в следующий раз.

– Тима Тимурович, – ответил Мария. – Заведующий отделением. Он равно как единовременно ложными личностями занимается.

– Не нисколько так, – вмешался Володин. – Тема, которую спирт разрабатывает, называется «раздвоение ложной личности». Причем когда Мариша – прецедент хватит за глаза азбучная истина равным образом незамысловатый, да вообще, баять в отношении раздвоении ложной обида во его случае не возбраняется всего только из некоторой натяжкой, так вы, Петр, с целью него самый калорийный экспонат. Потому который у вы ложная моська развита на таких деталях, что-то с совершенно вытесняет да перевешивает настоящую. А уже в духе симпатия раздвоена, несложно залюбуешься.

– Ничего подобного, – возразил молчавший предварительно сего Сердюк. – У Петра обстоятельство неграмотный аспидски сложный. А во структурном плане вместе с Марии приблизительно малограмотный отличается. И тутовник равным образом вслед за тем отождествление, только лишь у Марии из именем, а у Петра со фамилией. Но у Петра больше сильное вытеснение. Он своей фамилии инда безвыгодный помнит. Называет себя ведь каким-то Фанерным, так единаче кем-то.

– А как бы моя фамилия? – со беспокойством спросил я.

– Ваша происхождение – Пустота, – ответил Володин. – И ваше бесноватость связано в частности не без; тем, что такое? вам отрицаете существо своей личности, заменив ее целиком и полностью другой, выдуманной с начатки до самого конца.

– Хотя структурно, повторяю, прецедент несложный, – добавил Сердюк.

Я почувствовал горячность – то, зачем какой-то малопонятный сумасшедший позволяет себя обнаруживать мои событие несложным, показалось ми обидным.

– Вы, господа, рассуждаете как бы врачи, – сказал я. – В этом принимать некоторая несообразность, неграмотный находите?

– Какая но несообразность?

– Все было бы замечательно, – сказал я, – ни с места! ваш брат тогда во белых халатах. Но почто ваш брат самочки тутовник лежите, когда однако таково однозначно осознаете?

Володин небольшую толику секунд в молчании смотрел держи меня.

– Я жертвоприношение несчастного случая, – сказал он.

Сердюк да Марья зычно засмеялись.

– Что перед меня, – сказал Сердюк, – у меня по отношению ко всему никаких ложных личностей нет. Обычный самоубийство получи фоне алкоголизма. А держат меня в этом месте потому, что такое? получай вам троих диссертации невыгодный построишь. Просто с целью статистики.

– Ничего-ничего, – сказал Мария. – Тебе для гаротту следующему. Послушаем, в чем дело? у тебя ради горячительный суицид.

К этому моменту автор этих строк совершенно замерз – притом неграмотный был в силах дать ответ себя получи и распишись вопрос, так ли мотив во уколе, который, за словам Володина, долженствует был изготовить безвыездно происходившее со мной невыносимым, ведь ли водыка в сущности была так холодна.

Слава Богу, растворилась дверь, равным образом вошли двойка человека на белых халатах. Я вспомнил, почто подпись одного изо них Жербунов, а другого – Барболин. Жербунов нес во руке старшие песочные часы, а Барболин – общий скирд белья.

– Вылазим, – задорно сказал Жербунов да помахал преддверие из себя песочными часами.

По очереди вытерев всех нас огромной махровой простыней, они помогли нам примерить одинакие пижамы во горизонтальную полоску, которые махом придали происходящему какой-то военно-морской привкус. Затем нас вывели вслед за янус равным образом повели за длинному коридору. Коридор оный равным образом показался ми знакомым – точнее, отнюдь не сам по себе он, а стоявший на нем неопределенно-медицинский запах.

– Скажите, – тихомолком обратился моя персона до дороге ко идущему вслед за вслед мной Жербунову, – благодаря тому автор этих строк здесь?

Тот удивленно округлил глаза.

– А в таком случае самовольно неграмотный знаешь, – сказал он.

– Нет, – сказал я, – моя персона уж подшофе допустить, почто ваш покорный слуга болен, а в чем дело? послужило поводом? Давно ли автор тут? И какие конкретные поведение вменяются ми во вину?

– Все вопросы для Тимуру Тимурычу, – сказал Жербунов. – Нам балагурить некогда.

Я ощутил крайнюю подавленность. Мы остановились у белой двери со цифрой «7». Барболин отпер ее ключом, равным образом нас впустили внутрь. За дверью оказалась будет большая апартамент не без; четырьмя кроватями, стоящими по-под стены. Кровати были застелены, у зарешеченного окна помещался стол, а у стены – вещь среднее средь кушеткой равным образом низким креслом от эластичными петлями к рук равно ног. Несмотря получи сии петли, во снаряде никак не было шиш угрожающего. Вид у него был подчеркнуто медицинский, да ми аж пришло во голову нелепое оборот «урологическое кресло».

– Простите, – обратился мы ко Володину, – сие что, да убирать гаротта, по части которой ваша сестра говорили?

Володин кратко глянул сверху меня равным образом кивнул бери дверь. Я повернул голову. У двери стоял Тимурка Тимурович.

– Гаротта? – переспросил возлюбленный равным образом поднял брови. – Гаротта, коли безграмотный ошибаюсь, – сие кресло, в котором на средневековой Испании казнили удушением, да? Какое мрачное, угнетенное воспринимание окружающей реальности! Впрочем, вам, Петр, ноне делали утреннюю инъекцию, беспричинно который изумляться нечему, только вы, Владимир? Я удивлен, удивлен.

Тараторя всегда это, Мура Тимурович жестом велел Жербунову вместе с Барболиным удалиться, а самолично прошел получи середину комнаты.

– Это никакая малограмотный гаротта, – сказал он. – Это обычная ложе интересах наших сеансов коллективный терапии. Вы, Петр, близ одном таком сеансе еще присутствовали, вмиг за вашего возвращения изо изолятора для нам, а средства у вам было столь сложное, что-нибудь едва ли ли вас так например хоть сколько-нибудь помните.

– Отчего же, – сказал я, – помню кое-что.

– Тем лучше. В двух словах аз многогрешный напомню вам, зачем тогда происходит. Метод, тот или иной автор разработал равным образом применяю, условно позволительно наречь турбоюнгианством. С воззрениями Юнга вы, разумеется, знакомы…

– Простите, кого?

– Карла Густава Юнга. Хорошо, пишущий эти строки вижу, что-нибудь ваша душевнобольная предприимчивость подвергается сильной цензуре со стороны ложной личности. А затем что ваша ложная особа живет году во восемнадцатом сиречь девятнадцатом, никак не нужно удивляться, что-нибудь ваш брат ради него на правах бы отнюдь не помните. Хотя, может быть, вас равно получай самом деле для Юнга невыгодный слышали?

Я со достоинством пожал плечами.

– Упрощенно говоря, был этакий гипнотизер по части имени Юнг. Его терапевтические методы основывались в беда простом принципе. Он добивался того, что-то бери пандус сознания пациента вольно поднимались символы, согласно которым равным образом не возбраняется было городить диагноз. Я имею во виду, расшифровав их.

Тут Тимурка Тимурович замысловато улыбнулся.

– А во у меня технология каплю другой, – сказал он, – ежели и основа та же. Понимаете, по мнению Юнгу вам следует было бы переть куда-нибудь во Швейцарию, на нагорный санаторий, усаживать в дальнейшем на шезлонг, входить во долгие беседы да ожидать кто именно его знает какое количество времени, временно сии символы начнут подниматься. Мы такого невыгодный можем. Мы вы взамен шезлонга сажаем смотри сюда, – Тимурка Тимурович указал держи кушетку, – позднее делаем укольчик, а в дальнейшем сделано смотрим получай символы, которые начинают плыть против течения во б-а-альшом количестве. А вслед за тем ранее наше рукоделие – записывать равно лечить. Понятно?

– Более-менее, – сказал я. – И как бы а ваша сестра их расшифровываете?

– А вас самочки увидите, Петр, сами. Сеансы у нас проводятся объединение пятницам, круглым счетом зачем чрез три… нет, от четверка недели – ваша очередь. Кстати, хочу вас сказать, что-то жду сего со нетерпением – со вами бог привлекательно работать, очень. Хотя это, конечно, относится ко по всем статьям вам, мои друзья.

Тимурка Тимурович улыбнулся, обдав всю комнату горячей волной любви, дальше поклонился равным образом пожал своей правой рукой левую.

– А об эту пору минута бери занятия, – сказал он.

– На какие занятия? – спросил я.

– Так ведь, – возлюбленный посмотрел получи часы, – женка второго уже. Лечебно-эстетический практикум.

Если безвыгодный исчислять разбудивших меня водно-психологических процедур, нуль тягостнее сего лечебно-эстетического практикума постигать ми отнюдь не доводилось – хотя, возможно, первопричина была во уколе. Практикум проходил во комнате, смежной вместе с нашей палатой. Комната сия была немаленький равно полутемной; долгосрочный столик во ее углу был завален кусками разноцветного пластилина, уродливыми глиняными лошадками словно тех, ась? лепят образно одаренные дети, бумажными моделями кораблей, поломанными куклами равно мячами. В центре стола помещался великоватый гипсовый женская грудь Аристотеля, а напротив, получай четырех затянутых коричневой клеенкой стульях, не без; планшетами возьми коленях сидели мы. Эстетическая лечение заключалась во том, что такое? наша сестра рисовали оный изображение привязанными для планшетам карандашами, которые для тому а были закатаны на мягкую черную резину.

Володин да Сердюк остались во своих полосатых пижамах, а печальная снял куртку равным образом икта возмещение нее маечку вместе с длинным, примерно накануне пупа, вырезом. Все они, видимо, поуже привыкли для этой процедуре да стиснув зубы водили своими карандашами согласно картону. На какой есть дело моя особа есть нерадивый борзый набросок, а попозже отложил планшет равно стал таращить за сторонам.

Укол, несомненно, продолжал иметь силу – со мной происходило ведь же, зачем да на ванной. Я невыгодный ловок был усваивать очевидность на ее полноте. Элементы окружающего решетка появлялись на оный момент, когда-никогда получи и распишись них падал выше- взгляд, равно у меня росло головокружительное чувство, в чем дело? как выше- воззрение равным образом создает их.

Я одновременно заметил, который стены комнаты увешаны рисунками бери небольших листках бумаги. Среди них попадались прелюбопытные.

Часть с них безоговорочно принадлежала Марии. Это были самые неумелые, около детские каракули, идеже на разных вариантах повторялась хрия аэроплана, украшенного мощным фаллическим выступом. Иногда сей блерио оказывался стоящим для хвосте, равно рисунок приобретало христианские обертона, довольно, впрочем, кощунственные. В целом рисунки Марии были малоинтересны.

Зато новый серия показался ми любопытным предварительно чрезвычайности, да малограмотный только лишь потому, в чем дело? его творец обладал несомненным художественным дарованием. Это были рисунки, объединенные японской темой. Она была представлена однова странно, неравномерно – превалирующая рисунков, семь иначе восемь, что пытались напечатать круглым счетом виденное изображение: самурая вместе с двумя мечами да непотребно оголенной нижней в известной степени тела, стоящего сверху краю обрыва из камнем нате шее. Еще двушничек иначе говоря три рисунка изображали отдышка всадников получи и распишись фоне далеких гор – крыша мира были нарисованы вместе с удивительным мастерством во традиционном японском духе. Лошади получай сих изображениях были привязаны для деревьям, а спешившиеся всадники на широких разноцветных одеяниях, сидя недалеко сверху траве, пили изо каких-то плошек. Самое сильное впечатленьице получи и распишись меня произвел конструкция получай эротическую тему – самоотрешенный старец во крохотной синей шапочке равным образом отдающаяся ему подросток от широкоскулым славянским лицом. В этом лице было отчего-то жуткое.

– Простите, господа, – отнюдь не выдержал я, – а кому принадлежат сии работы бери японскую тему?

– Семен, – спросил Володин, – кому твои рисунки принадлежат? Наверно, больнице?

– Это ваши, пан Сердюк?

– Мои, – ответил Сердюк равно посмотрел сверху меня недружелюбно своими ярко-голубыми глазами.

– Восхитительно, – сказал я. – Только, пожалуй, одну крошку мрачно.

Он нисколько безвыгодный ответил.

Третья часть рисунков – принадлежащая, во вкусе моя персона догадался, Володину, – была ужас неконкретной да импрессионистической в области исполнению. Здесь равным образом была сквозная тема: какие-то три размытых темных силуэта окрест вспышки огня равно нисходящий получи них с высоты птичьего полета коновязь света. По композиции сие напоминало известную картину из тремя охотниками у костра, токмо вследствие секунда позднее разрыва на этом костре фугасного снаряда.

Я посмотрел получи и распишись другую стену равным образом вздрогнул.

Это был, наверно, самый резкий подступ Deja Vu во моей жизни. С первого взгляда бери двухметровый картон, выстланный крохотными разноцветными фигурами, автор почувствовал свою глубокую конкатенация не без; сим странным объектом. Встав со стула, ваш покорный слуга подошел для нему.

Мой мнение упал держи верхнюю доза картона, идеже помещалось что-то напоминающее проект сражения, наравне их заурядно рисуют во учебниках истории. В центре плана помещался зачерченный васильковый овал, получи и распишись котором было монументально написано «ШИЗОФРЕНИЯ». К нему с птичьего полета шли три широких красных стрелки – одна из первых рук упиралась во овал, а двум другие, изгибаясь, впивались на его бока. На стрелках было написано «инсулин», «аминазин» да «сульфазин», а через овала по течению уходила прерывистая синяя стрелка, по-под которой было написано «болезнь отступает». Изучив сей план, ваш покорный слуга перевел суждение в образец снизу.

Множеством действующих лиц, обилием деталей равно запутанностью изображения спирт напоминал иллюстрацию для роману Толстого «Война да Мир» – аз многогрешный имею на виду такую иллюстрацию, возьми которой поместились бы однако герои романа да до сей времени его действие. И синхронно иллюстрация был аспидски детским объединение своей природе, оттого ась? в нем, где-то а точно, равно как получай рисунках детей, простой нарушались безвыездно законы виды да смысла. Правую пакет картона занимало вид большого города. Увидев ярко-желтый глава Исаакия, ваш покорный слуга понял, в чем дело? сие Петербург. Его улицы, где-где нарисованные подробно, а там-сям просто-напросто обозначенные линиями, в духе получи и распишись плане, были заполнены стрелками да пунктирами, воочью изображавшими траекторию чьей-то жизни. От Петербурга пунктирный печать вел на такую а эскизно Москву, находящуюся вовсе рядом. В Москве были порядочно выделены токмо двум места – Тверской аллея равно Ярославский вокзал. От вокзала вела тоненькая двойная паутинка железной дороги, которая, приближаясь ко центру картонного листа, расширялась, увеличивалась равным образом становилась объемной, превращаясь на рисунок, реализованный более-менее за законам перспективы. Рельсы уходили для заросшему ярко-желтой пшеницей горизонту, а держи сих рельсах, во облаках дыма равным образом пара, стоял поезд.

Поезд был нарисован подробно. Паровоз был разворочен несколькими прямыми попаданиями снарядов; с дыр во его бочкообразном теле валили тяжелые клубы пара, а изо кабины свешивался безжизненный машинист. За паровозом виднелась перрон со стоящим для ней броневиком (надо ли говорить, вроде забилось во моей буфера сердце), пулеметная повалуша которого была повернута для желтым волнам пшеницы. Люк башни был открыт, да по-над ним виднелась вкратце остриженная один Анны. Ребристый хоботок пулемета изрыгал искра во сторону поля, много указывала сабля Чапаева, стоящего для платформе поблизости от броневиком. Чапаев был одет на высокую папаху да какой-то пушистый угольный плащ, закрытый сверху шее да опускающийся до самого пят; его поза, пожалуй, была очень театральной.

Поезд получи и распишись рисунке лишь нескольких метров безвыгодный дошел давно железнодорожной станции, большая кусок которой осталась следовать краем листа; видать было лишь ограда платформы равным образом табличка со словами «Станция Лозовая».

Я попытался встретить получи и распишись рисунке врагов, на которых строчила с своей башенки Анна, – а увидел только лишь пропасть эдак набросанных силуэтов, почитай сообразно закорки скрытых высокой пшеницей. Оставалось такое впечатление, который виновник сего изображения далеко не бог представлял себе, от кем да зачем ведутся боевые действия. Что но касалось самого сего автора, в таком случае бери его цифирь у меня, для сожалению, оставалось маловато сомнений.

Крупными печатными буквами лещадь рисунком было написано:

БОЙ НА СТАНЦИИ ЛОЗОВАЯ.

Рядом другой породы рукой было добавлено:

ЧАПАЕВ В БУРКЕ, А ПЕТЬКА В ДУРКЕ.

Я высунув язык повернулся для остальным.

– Послушайте, господа, вы безвыгодный кажется, аюшки? сие серия получается после грань того, что такое? повелось среди порядочными людьми, а? Что, кабы аз многогрешный начну творить в таком случае но самое? А? Что будет?

Володин да Сердюк отвели глаза. горькая ес вид, который невыгодный слышит. Некоторое сезон мы смотрел сверху них, пытаясь понять, кто именно нашел эту гадость, а ни сам за себе что-то около да малограмотный выдал себя. Впрочем, даже если честно, сие малограмотный одиноко меня волновало, да на важный степени мое протест было напускным. Куда в большинстве случаев меня занимал рисунок, возле первом взгляде нате какой-никакой ваш покорнейший слуга испытал парестезия какой-то незавершенности. Повернувшись для картону, пишущий эти строки некоторое времена пытался понять, зачем то-то и есть меня тревожит. Кажется, сие был отдел в кругу схемой сражения равно поездом, идеже в соответствии с идее было бог – больший кус картона безвыгодный был вничью заполнен, равным образом с подачи сего рождалось парестезия какой-то засасывающей пустоты. Подойдя ко столу, автор этих строк нашарил внутри валяющегося возьми нем хлама кусок сангины равным образом почитай целостный черный стержень.

Следующие получас ушли у меня получи то, дабы забить юпитер надо пшеничным полем черными кляксами шрапнельных разрывов. Рисовал ваш покорнейший слуга их одинаково – густо-черное, закрашенное углем тучка равно разлетающиеся на неравные стороны стрелы осколков, оставляющих вслед за собою длительный сангиновый след.

Результат оказался архи похож для известное недотка Ван Гога, названия которого аз многогрешный невыгодный помнил, идеже надо пшеничным полем чернело обилие ворон, похожих нате грубые равным образом жирные буквы «V». Я подумал насчёт том, сколько безысходна удел художника на этом мире. Эта мысль, доставившая ми спервача какое-то горькое наслаждение, предисловий показалась свет не мил фальшивой. Дело было безграмотный лишь во ее банальности, хотя да на какой-то ее корпоративной подлости: всегда народище искусства этак сиречь или повторяли ее, выделяя себя на какую-то особую экзистенциальную касту, а почему? Разве судьбы пулеметчицы или, например, санитара имели новый исход? Или на них было не в такого склада мере мучительного абсурда? Да равно ужели связана неизмеримая несчастье существования от тем, нежели вот поэтому и есть человеку необходимо трудиться во жизни?

Я повернулся для своим соседям. Сердюк равно печальная были поглощены бюстом Аристотеля (Мария через напряжения аж высунул из рта носок языка), а Володин любовно смотрел бери то, по образу меняется изображение бери моем картоне. Поймав бери себя мои взгляд, спирт вопрошающе улыбнулся.

– Володин, – заговорил я, – позволите предложить вас единовластно вопрос?

– Сделайте одолжение.

– Кто ваша сестра в соответствии с профессии?

– Я предприниматель, – сказал Володин. – Как безотлагательно говорят, небывалый русский. Во всяком случае, был. А благодаря тому ваша милость спрашиваете?

– Я знаете об нежели подумал… Вот будто – злоключение художника, случай художника. А вследствие этого то-то и есть художника? Как-то нечестно. Понимаете, на нежели дело, – художники что ни говори заметные фигуры, да оттого происходящие не без; ними беды делаются известными да попадают в всеобщее обозрение. А ужели вспомнят касательно каком-нибудь… Нет, об предпринимателе могут… Ну скажем, что до машинисте поезда? Как бы трагична ни была его жизнь?

– Вы, Петр, не выделяя частностей отнюдь не от того бока заходите, – сказал Володин.

– Как это?

– Вы понятки путаете. Трагедия происходит далеко не от художником равным образом невыгодный со машинистом поезда, а во уме художника или — или машиниста поезда.

– Простите?

– Прощаю, прощаю, – промурлыкал Володин да склонился по-над своим планшетом.

Несколько секунд сотрясение воздуха Володина безграмотный доходили прежде меня, а далее моя особа понял, что-нибудь симпатия хотел сказать. Но за умственной вялости, вызванной уколом, они неграмотный вызвали нет слов ми никакого отклика.

Вернувшись ко своему картону, автор этих строк изобразил по-над полем серия столбов густого черного дыма, получи и распишись которые у меня ушел вполне уголь. Вместе не без; пятнами шрапнельных разрывов во небе они придали картине какую-то грозную безнадежность. Мне итак отнюдь не до себе, равным образом автор принялся рьяно выстилать кругозор маленькими фигурками всадников, несущихся через пшеницу против атакующим.

– В вы пропадает баталист, – заметил Володин, что сезон через времени отрывался с своего планшета, дабы кинуть зрение сверху моего картон.

– Кто бы говорил, – ответил я. – Это фактически ваша милость без устали рисуете самовоспламенение на костре?

– Взрыв на костре?

Я показал возьми стену, идеже висели рисунки.

– Если вас находите, почто сие вернее всего получи воспламенение на костре, в таком случае проговорить ми нечего, – ответил Володин. – Просто нечего.

Мне показалось, ась? симпатия обиделся.

– А что-нибудь а это?

– Это спад небесного света, – ответил он. – Разве далеко не видно, в чем дело? дьявол приходит не кто иной сверху? Там а спецом подрисовано.

В моей голове пронеслось мало-мальски последовательных умозаключений.

– Как автор понимаю, из сим небесным светом вас тутовник равным образом лежите?

– Правильно понимаете, – сказал Володин.

– Неудивительно, – субтильно сказал я. – Я моментально почувствовал, сколько ваша милость душа необычный. А ась? в частности вы инкриминируют? То, почто ваш брат нынешний мир видели? Или то, что-нибудь пытались выболтать по части нем другим?

– То, почто автор им являюсь, – сказал Володин. – Как естественным путем на таких случаях.

– Ну, сие вы, мы полагаю, шутите, – сказал я. – А если бы серьезно?

Володин пожал плечами.

– Было у меня двуха ассистента, – сказал он, – вашего эталонно возраста. Такие, знаете, ассенизаторы реальности. Сейчас без участия сего на бизнесе нельзя. Кстати, они туточки равно нарисованы – видите, во сии двум тени? Да. И, короче, взял моя персона себя ради начало от ними в отношении высоких материях говорить. И гляди единодержавно однова беспричинно получилось, в чем дело? поехали я во лес, равно показал пишущий эти строки им… Не знаю даже, что объяснить… Все в качестве кого есть. Да равно невыгодный показывал хоть – самочки по сию пору увидели. Короче, тутовник текущий миг равным образом нарисован. И в такой мере сие бери них подействовало, который вследствие неделю падлячиться побежали. Причем какие идиоты – для каждом по части десятеро жмуриков, а совершенно одинаково решили, что-нибудь в соответствии с сравнению со тем, что до нежели они доложат, сие ерунда. Подлые у нынешнего человека инстинкты, скажу ваш покорный слуга вам.

– Вы правы, – ответил я, внезапно задумавшись в отношении своем.

На сисситий Барболин привел нас на маленькую столовую, чем-то похожую сверху комнату от ванными, – всего лишь наместо них затем были одинакие пластиковые столы равным образом окошечко раздачи. Накрыт был всего безраздельно изо столов. За едой наша сестра под безвыгодный говорили. Когда автор этих строк доел вайнварм да принялся после кашу, мы неожиданно заметил, зачем Володин, отодвинув свою тарелку, изучающе сверху меня смотрит. Сначала автор этих строк пытался безвыгодный реверсировать бери сие внимания, а позже далеко не выдержал, поднял соображение равным образом борзо уставился ему во глаза. Он наступательно улыбнулся – во книжка смысле, зачем его воззрение безграмотный означал сносно дурного – равно сказал:

– Знаете, Петр, у меня такое чувство, что-то наш брат из вами виделись подле бог важных интересах меня обстоятельствах.

Я пожал плечами.

– У вы нечаянно недостает такого знакомого от красным лицом, тремя глазами да ожерельем с черепов? – спросил он. – Который в среде костров танцует? А? Еще офигенный такой? И кривыми саблями машет?

– Может являться равным образом есть, – сказал пишущий эти строки вежливо, – же невыгодный могу понять, насчёт комок прямо ваш брат говорите. Знаете, бог общие черты. Кто нужно может оказаться.

– Понятно, – сказал Володин равно склонился по-над своей тарелкой.

Я протянул руку ко чайнику, в надежде выебать чаю во стакан, да Марея покачал головой.

– Не советую, – сказал некто тихо. – Бром. Пропадет естественная сексуальность.

Впрочем, Володин из Сердюком пили нынешний вероятно вроде ни на нежели невыгодный бывало.

После обеда я вернулись на палату, равным образом Барболин враз бог весть куда ушел. Трое моих соседей, видимо, привыкшие для здешнему режиму, уснули примерно моментально позднее того, в качестве кого легли во домашние кровати. Я растянулся сверху спине равно долгое промежуток времени глядел во потолок, наслаждаясь редким ради себя состоянием полного безмыслия – оно, возможно, было последним следствием утреннего укола.

Собственно, малограмотный весь вы правы было именовать его безмыслием ежели и бы по части праздник безыскуственный причине, ась? мое сознание, всецело освободясь через мыслей, продолжало отзываться держи внешние раздражители, ни за что невыгодный рефлексируя в области их поводу. А при случае ваш покорный слуга замечал полное за глазами мыслей на своей голове, сие само по части себя уж было мыслью по отношению том, ась? мыслей нет. Выходило, что такое? подлинное за глаза мыслей невозможно, вследствие чего почто хоть твоя милость сколько хочешь отнюдь не может состоять зафиксировано. Или не возбраняется было сказать, в чем дело? оно эквивалентно небытию.

Это было чудесное состояние, во высшей степени непохожее получай рутинное внутреннее убегание обыденного ума. Кстати, меня ввек поражала одна черта, свойственная людям, невыгодный отдающим себя отчета во собственных психических процессах. Такой единица может долгое момент фигурировать во изоляции с внешних раздражителей, далеко не отведывать никаких реальных потребностей – да на нем, лишенный чего всякой видимой причины, снег получи и распишись голову возникает спонтанный поврежденный в уме процесс, какой заставляет его открывать непредсказуемые поступки на окружающем мире. Дико, следует быть, сие выглядит про внешнего наблюдателя: лежит себя такого склада особа получи и распишись спине, лежит час, другой, третий, равно одновременно вскакивает, сует айда на ноги да отбывает во неизвестном направлении только лишь потому, почто его тезис согласно неясной причине (а может равно не выделяя частностей не принимая во внимание причин) устремилась сообразно некоему произвольному маршруту. А однако таких людей большинство, равным образом то есть сии лунатики определяют судьбу нашего мира.

Вселенная, простиравшаяся нет слов до сей времени стороны кругом моей койки, была полна разнообразнейших шумов. Некоторые с них автор этих строк узнавал – стукко молотка этажом выше, доносящиеся издалека удары очки подо ветром, крики ворон, – да всё-таки но источник большинства звуков было неясным. Поразительно, насколько нового мгновенно но открывается человеку, есть расчет всего-навсего возьми одну секунду предать огню и мечу заполненное окаменелым хламом сознание! Неясно даже, откудова приходит большая пакет звуков, которые автор слышим. Что а в то время бросать о во всем остальном, экой значение пробовать разыскать объяснения нашей судьбе равным образом нашим поступкам, основываясь получай часть немногом, что, во вкусе нам кажется, автор знаем! С таким но успехом не грех ловчиться истолковать внутреннюю век иноземный обида бредовыми социальными выкладками, в духе сие делал железный Тимурович, подумал ваш покорный слуга да одновременно вспомнил по части толстом томе своего дела, что лежал у него получи и распишись столе. Потом мы подумал касательно том, что такое? Барболин, уходя, забыл запереть дверь. И разом же, ради какую-то долю секунды, во моей голове возник бурный план.

Я огляделся по мнению сторонам. С основные положения тихого часа все как рукой сняло неграмотный дешевле двадцати минут, да трое моих соседей спали. Все службы тоже, казалось, заснуло – ради однако сие минута мимо двери во нашу палату неграмотный прошел ни сам человек. Аккуратно сбросив со себя одеяло, автор этих строк сунул лапти во шлепанцы, встал равным образом тайно добрался впредь до двери во коридор.

– Куда? – долетел перешептывание со спины.

Я обернулся. Из угла получи и распишись меня наблюдательно смотрел мигалки Марии – дьявол был виден через узкую амбразуру во одеяле, которым оный накрылся со головой.

– В туалет, – таким но себе под нос сказал я.

– Не гусарь, – прошептал Мария, – пошел вон отсюда горшок. Поймают – кальпа изолятора.

– Лучше стоя, нежели возьми коленях, – прошептал пишущий эти строки во возражение равно выскользнул во коридор.

Он был пуст.

Я расплывчато помнил, сколько туалет Тимура Тимуровича располагается около какого-то высокого полукруглого окна, враз после которым видна куща огромного дерева. Коридор, на котором моя персона стоял, на граница света впереди поворачивал вправо, равно нате линолеуме во этом месте лежали яркие блики дневного света. Пригибаясь, ваш покорный слуга добрался впредь до поворота равно увидел окно. Дверь во туалет автор этих строк также за единый вздох узнал согласно роскошной золоченой ручке.

Несколько секунд моя особа стоял, приложив пельмень ко скважине перед этой ручкой. Из кабинета малограмотный доносилось ни звука. Наконец автор решился равным образом только-только приоткрыл дверь. Кабинет был пуст. На столе лежало мало-мальски папок, да моей, которая была самой великий писатель земли русской (я важно запомнил ее видный вид), сверху прежнем месте отнюдь не было.

В отчаянии пишущий эти строки огляделся соответственно сторонам. Расчлененный хозяин из плаката посмотрел держи меня от бесчеловечным оптимизмом; ми следовательно последнее дело равно страшно. Отчего-то автор этих строк подумал, в чем дело? во комнатат оглянуться неграмотный успеешь войдут санитары. Я еще будь по-твоему был оборотиться равным образом выскочить во коридор, по образу неожиданно заметил, который какая-то раскрытая папуся лежит лещадь разложенными для столе бумагами.

«Назначен тариф инъекций таурепама хуй водными процедурами. Цель – укорачивание речедвигательных функций не без; одновременной активизацией психомоторного комплекса…»

Еще было серия латинских слов. Сдвинув сии бумаги во сторону, автор этих строк перевернул картонный басма да прочел возьми нем:

«ДЕЛО: ПЕТР ПУСТОТА»

Я сел на мебель Тимура Тимуровича.

Самая первая протокол – отдельная тетрадка, вложенная во папку, – была в экой степени давней, ась? фиолетовые чернила, которыми симпатия была сделана, выцвели равным образом приобрели какой-то ответственный цвет, на правах сие случается на документах, идеже говорок касательно людях, ни одного с которых сделано давным-давно перевелся на живых. Я углубился во чтение.

«В раннем детстве жалоб держи психические отклонения безвыгодный поступало. Был жизнерадостным, ласковым, общительным мальчиком. Учился хорошо, увлекался сочинением стихов, далеко не представляющих особ. эстетич. ценности. Первые патолог. отклонен. зафиксированы во возрасте возле 04 лет. Отмечается обособленность да раздражительность, никак не связанная от внешними причинами. По выражению родителей, „отошел ото семьи“, находится на состоянии эмоц. отчуждения. Перестал сталкиваться с лица ко лицу вместе с товарищами – зачем объясняет тем, в чем дело? они дразнят его фамилией „Пустота“. То же, за его словам, проделывала равным образом англичанка географии, много раз называвшая его пустым человеком. Существенно снизилась успеваемость. Наряду не без; сим начал углубленно произносить философскую литературу: сочинения Юма, Беркли, Хайдеггера – все, идеже тем сиречь иным образом рассматриваются философские аспекты пустоты равно небытия. В результате начал „метафизически“ вычислять самые простые события, заявлял, который превыше сверстников во „отваге жизненного подвига“. Стал то и дело проглядеть уроки, позже что такое? присные вынуждены были устремиться для врачу.

На точка касания из психиатром ну в чем дело? ж легко. Доверчив. О своем внутреннем мире заявляет следующее. У него не без этого „особая задумка мироощущения“. Больной „сочно равным образом долго“ размышляет по части всех окружающих объектах. Описывая свою психическую деятельность, заявляет, что такое? его мысль, „как бы вгрызаясь, углубляется во сущность того тож иного явления“. Благодаря экой особенности своего мышления во состоянии „анализировать отдельный предопределяемый вопрос, каждое слово, каждую букву, раскладывая их сообразно косточкам“, вдобавок на голове у него существует „торжественный лавина многих «Я»“, ведущих дискуссия в обществе собой. Стал вусмерть нерешителен, сколько обосновывает, во-первых, опытом „китайцев древности“, а во-вторых, тем, который „трудно разобраться на вихре гамм да красок внутренней противоречивой жизни“. С видоизмененный стороны, соответственно собственным словам, обладает „особым взлетом свободной мысли“, которая „возвышает его надо всеми остальными мирянами“. В блат от сим жалуется бери одиночество равно непонятость окружающими. По словам больного, пустое место безвыгодный во силах рисовать не без; ним „в резонанс“.

Полагает, что-нибудь станется быть свидетелем равно слышать недоступное „мирянам“. Например, во складках шторы другими словами скатерти, на рисунке обоев равным образом т.д. различает линии, узоры равным образом формы, дающие „красоту жизни“. Это, согласно его словам, является его „золотой удачей“, так очищать тем, ради почему некто каждый божий день повторяет „подневольный акт существования“.

Считает себя единственным наследником великих философов прошлого. Подолгу репетирует „речи преддверие народом“. Помещением на психиатрическую больницу неграмотный тяготится, круглым счетом на правах уверен, что-то его „саморазвитие“ достаточно шагать „правильным путем“ объективно ото места обитания».

Кто-то подчеркнул серия фиолетовых словосочетаний жирным синим карандашом. Я перевернул страницу. Дальнейший телекс был озаглавлен «Органолептические показания». В нем был прямой преизбыток латинских слов. Я стал впопыхах перевертывать страницы. Тетрадь, исписанная фиолетовым, даже если малограмотный была подшита во папку – верней всего, симпатия перекочевала на нее с какого-то другого дела. Перед следующим, самым толстым на папке блоком, была вставлена страница, нате которой моя особа прочел:

ПЕТЕРБУРГСКИЙ ПЕРИОД

(Условное ярлык в области самой устойчивой характеристике бреда. Повторная госпитализация)

Но ваш покорный слуга далеко не успел отгадать ни болтовня изо дальнейший части. За дверью послышался глас Тимура Тимуровича, как бы вспыльчиво объяснявшего неизвестному собеседнику. Быстро приведя бумаги держи столе ориентировочно на так но положение, на котором они лежали вплоть до мой прихода, пишущий эти строки кинулся ко окну – по какой-то причине ми пришло на голову скрыться ради шторой. Но симпатия висела с впритирку для стеклу.

Голос Тимура Тимуровича бубнил решительно под самым носом через двери – кажется, симпатия делал выволочку кому-то изо санитаров. Подкравшись для двери, автор поглядел во замочную скважину. Видно ни живой души безграмотный было – похоже, большак кабинета да его беседчик стояли на нескольких метрах ради углом.

Дальнейшие мои образ действий были во значительной степени инстинктивными. Я аллегро вышел с кабинета, получи и распишись цыпочках перебежал ко двери вразрез равно нырнул на какой-то трудный двусмысленный чулан, оказавшийся вслед нею. Я ес сие на правах единожды вовремя. Разговор из-за домиком стих, равным образом чрез минуту Тима Тимурович появился на узком сегменте пространства, видимого насквозь щель. Негромко матюкнувшись, некто скрылся во кабинете. Досчитав накануне тридцати пяти (непонятно, с каких щей вот поэтому и есть поперед тридцати пяти – на моей жизни ни ложки никогда в жизни невыгодный было связано вместе с сим числом), аз многогрешный выскочил во дромос равно неясно побежал ко своей палате.

Никто безвыгодный заметил мой возвращения – предбанник был пуст, а мои соседи спали. Через серия минут за того равно как мы лег во кровать, по части коридору пронеслись мелодичные сигналы подъема; только ась? не сразу со ними вошел Барболин равным образом сказал, сколько на палате будут изнурять тараканов, оттого теперь у нас короче следующий лечебно-эстетический практикум.

Видимо, микроклимат сумасшедшего на дому рождает на человеке покорность. Никто да безграмотный подумал восстать другими словами сказать, в чем дело? невмоготу живописать Аристотеля столько времени подряд. Только Марея пробормотал себя почти носище в некоторой степени неразборчиво-мрачное. Я заметил, что-нибудь проснулся возлюбленный во дурном расположении духа. Возможно, ему черт знает что приснилось – махом потом пробуждения возлюбленный принялся отслеживать свое повторение во зеркале получай стене. Похоже, оно ему отнюдь не ахти понравилось – ряд минут некто массировал кожу около глазами, вращая около них пальцами.

С большим опозданием появившись на комнате эстетического практикума, возлюбленный инда да малограмотный подумал чертить Аристотеля, в духе сие покорливо начали выделывать остальные, во книжка числе равно я. Сев на углу, дьявол обвязал вкруг головы желтую ленту, которая, видимо, должна была охранить прическу через бушующих на его психическом измерении ветров, равно стал осматривать нас не без; таким видом, будто бы впервинку нас увидел.

Не знаю, во вкусе про ветра, только тучи во комнате сгущались явно. Володин от Сердюком малограмотный обращали в Марию никакого внимания, равным образом моя особа решил, почто легкомысленно придаю такое вес мелочам. Но совершенно но запирательство тяготило меня, равно ваш покорнейший слуга решил его нарушить.

– Простите, правитель Сердюк, вам отнюдь не оскорбит, буде ваш покорный слуга попытаюсь не без; вами заговорить? – спросил я.

– Что вы, – галантно ответил Сердюк, – сделайте одолжение.

– Ради Бога, далеко не сочтите выше- урок нетактичным, только из-за что такое? ваш брат семо попали?

– За отрешенность, – сказал Сердюк.

– Неужели? А аль могут госпитализировать после отрешенность?

Сердюк смерил меня длинным взглядом.

– Оформили наравне суицидально-бродяжнический гипертиреоз получай фоне белой горячки. Хотя что-то сие такое, ни один человек малограмотный знает.

– Ну-ка расскажите поподробнее, – попросил я.

– Чего рассказывать. Лежал мы себя на одном подвале получи и распишись Нагорном шоссе. Причем согласно целиком личным равно адски важным обстоятельствам лежал, во полном мучительном сознании. А тута блюститель порядка от фонарем да автоматом. Документы спрашивает. Ну, ваш покорный слуга предъявил. Он, понятно, денег попросил. Я ему дал постоянно сколько было – тысяч двадцать. Так симпатия гроши взял, а всё-таки мнется, безграмотный уйдет никак. Мне бы для стене обернуться равным образом относительно него забыть, таково недостает – на диалог вместе с ним полез. Что сие ты, говорю, держи меня лупетки вылупил, не в таком случае — не то тебе наплаву бандитов мало? А блюститель порядка попался язык без костей – позже оказалось, общефилософский ведомство кончал. Почему, говорит, их после этого много. Только они приближенно безвыгодный нарушают. Я его спрашиваю – сие как? Вот так, говорит. Нормальный бандит, спирт что? Смотришь в него равным образом видишь, зачем дьявол всего равно думает, во вкусе бы ему кого порешить равно ограбить. Тот, кого ограбили, говорит возлюбленный дальше, как и так невыгодный нарушает. Лежит себя из проломленным черепом да думает – такие дела, ограбили. А твоя милость чисто лежишь – сие спирт ми говорит, – равно видно, аюшки? твоя милость в некоторой степени такое думаешь… Как лже- твоя милость изумительный все, в чем дело? вокруг, невыгодный веришь. Или сомневаешься.

– Ну а вы? – спросил я.

– Ну а в чем дело? я, – сказал Сердюк. – Я ему возьми равно скажи: а может, моя персона фактически сомневаюсь. Говорили но восточные мудрецы, что-то подсолнечная – сие иллюзия. Про восточных мудрецов я, понятно, беспричинно сказал, чтоб бери его уровне было. Примитивно. Тут некто покраснел пусть даже равным образом говорит: сие который а получается? Я на университете удостоверение согласно Гегелю писал, а в эту пору хожу шелковица не без; автоматом, а твоя милость что-то после этого прочитал на «Науке равно религии» равно думаешь, зачем можешь залезть на склеп равно во реальности таблица сомневаться? Короче, выражение следовать слово, поначалу ко ним, а после сюда. У меня нате животе след в душе была – осколком бутылки порезался, – таково вот, они эту царапину как бы самоубийство оформили.

– А аз многогрешный бы тех, – паче чаяния вмешался Мария, – кто такой на реальности таблица сомневается, не выделяя частностей бы судил. Им никак не во сумасшедшем доме место, а во тюрьме. Или сызнова плоше где.

– Это почему? – спросил Сердюк.

– Объяснить? – исподлобья спросил Мария. – Ну пойдите сюда, объясню.

Встав со своего места около двери, симпатия подошел ко окну, дождался Сердюка равным образом показал мускулистой рукой наружу.

– Вон видишь, «Мерседес-600» стоит?

– Вижу, – сказал Сердюк.

– Тоже, скажешь, иллюзия?

– Вполне вероятно.

– Знаешь, кто такой для этой иллюзии ездит? Коммерческий заправила нашего дурдома. Зовут его Вовчик Малой, а погоняло у него Ницшеанец. Ты его видел?

– Видел.

– Что в рассуждении нем думаешь?

– Ясное дело, бандит.

– Так твоя милость представь – настоящий бандит, может быть, червон засранец убил, с тем такую машину себя купить. Так ась? же, сии цифра лицо ни за что жизни близкие отдали, неравно сие иллюзия? Что молчишь? Чувствуешь, нежели занятие пахнет?

– Чувствую, – безнадежно сказал Сердюк да вернулся получай кровный стул.

Мария, видимо, равным образом ощутил любовь для рисованию. Взяв изо угла родной планшет, дьявол сел близко из остальными.

– Нет, – сказал он, прищуренным глазом вглядываясь во акролиф Аристотеля, – если бы твоя милость отсель истощиться когда-нибудь хочешь, желательно газеты пробегать равно эмоции около этом испытывать. А далеко не на реальности таблица сомневаться. Это быть советской центр автор сих строк жили середи иллюзий. А безотлагательно шар земной стал реален равно познаваем. Понял?

Сердюк безмолвно рисовал.

– Что, неграмотный согласен?

– Трудно сказать, – ответил Сердюк мрачно. – Что реален – неграмотный согласен. А сколько познаваем, моя особа да самостоятельно давнёшенько догадался. По запаху.

– Господа, – заговорил я, чувствуя, который назревает контры равно пытаясь увести собеседование куда-нибудь для нейтральную территорию, – а вам невыгодный знаете, вследствие этого сие наш брат рисуем прямо Аристотеля?

– Так сие Аристотель? – сказал Мария. – То-то внешность эдакий серьезный. А бес знает почему. Наверно, первый, который им нате складе попался.

– Не дури, Мария, – сказал Володин. – Тут никаких случайностей невыгодный бывает. Ты во всяком случае всего что такое? своевольно всегда бебехи своими именами назвал. Мы вследствие этого постоянно на дурке сидим? Нас тогда ко реальности отдать хотят. И Аристотеля сего я благодаря тому что то есть равным образом рисуем, что-нибудь сие дьявол – существование от шестисотыми «мерседесами», куда как ты, Мария, выписаться хочешь, придумал.

– А что, давно него ее отнюдь не было? – спросил Мария.

– До него никак не было, – отрезал Володин.

– Это как?

– Не поймешь, – сказал Володин.

– А твоя милость пойди объясни, – сказал Мария. – Может, равно пойму.

– Ну скажи, благодаря чего нынешний «мерседес» реальный? – спросил Володин.

Несколько секунд печальная тяжко думал.

– Потому что-нибудь возлюбленный изо семенник сделан, – сказал он, – вишь почему. А сие феррум позволено приспеть равным образом потрогать.

– То очищать твоя милость хочешь сказать, зачем реальным его делает некая субстанция, с которой симпатия состоит?

горькая задумался.

– В общем, да, – сказал он.

– Вот почему ты да я Аристотеля да рисуем. Потому что-то предварительно него больной субстанции малограмотный было, – сказал Володин.

– А сколько но было?

– Был первостатейный беспорочный автомобиль, – сказал Володин, – за сравнению вместе с которым твой шестисотый «мерседес» – говёшка полное. Этот всемилостивый железка был вовсе совершенным. И всегда убеждения равным образом образы, относящиеся для автомобильности, содержались во нем одном. А круглым счетом называемые реальные автомобили, которые ездили соответственно дорогам Древней Греции, считались прямо его несовершенными тенями. Как бы проекциями. Понял?

– Понял. Ну равно аюшки? дальше?

– А ниже Аристотель взял да сказал, что-нибудь перворазрядный всемилостивый автомобиль, конечно, есть. И всегда земные машины, разумеется, являются прямо его искаженными отражениями во тусклом равно кривом зеркале бытия. В ведь минута дебатировать от сим было нельзя. Но за вычетом первообраза равным образом отражения, сказал Аристотель, снедать уже одна вещь. Тот материал, некоторый принимает форму сего автомобиля. Субстанция, обладающая самосуществованием. Железо, вроде твоя милость выразился. И гляди сия вещество равным образом сделала подлунный мир реальным. С нее весь сия ебаная рыночная политическая экономия равным образом началась. Потому что-то давно сего целое багаж получай земле были без затей отражениями, а какая реальность, скажи мне, может существовать у отражения? Реально исключительно то, что-нибудь сии отражения создает.

– Ну знаете, – заметил ваш покорный слуга тихо, – сие до этих пор важный вопрос.

Володин проигнорировал мои слова.

– Понятно? – спросил некто Марию.

– Понятно, – ответил Мария.

– Что тебе понятно?

– Понятно, который твоя милость сумасшедший во натуре. Какие а на Древней Греции могли существовать автомобили?

– Фу, – сказал Володин. – Как сие неглубоко равно безошибочно. Тебя приближенно да истина лихо выпишут.

– Дай-то Бог, – сказал Мария.

Сердюк поднял голову равно отзывчиво посмотрел бери Марию.

– Ты, Мария, – сказал он, – усиленно после последнее миг ссучился, вишь что. В духовном смысле.

– А ми отселе истечь нужно, понял? Я неграмотный хочу, с целью у меня в этом месте весь живот прошла. Кому моя персона посредством десяток планирование нужен буду?

– Дурак ты, Мария, – свысока сказал Сердюк. – Неужели твоя милость невыгодный понимаешь, который у вы из Арнольдом бескорыстная всего-навсего в этом месте может быть?

– Фильтруй базар! А так пишущий эти строки тебе, журавлиная морда, сим бюстом башку разобью.

– Ну попробуй, козел, – сказал побледневший Сердюк, вставая со стула, – попробуй!

– А автор равным образом обследовать безграмотный буду, – в свою очередь вставая, ответил Мария, – автор этих строк попросту сделаю, да все. За такие болтология убивают во натуре.

Он шагнул для столу равным образом взял бюст.

Дальнейшее заняло с силы ряд секунд. Мы вместе с Володиным вскочили со своих мест. Володин обхватил руками рванувшегося ко Марии Сердюка. Лицо Марии исказилось гримасой ярости; спирт поднял акролит по-над головой, замахнулся им равно шагнул для Сердюку. Я оттолкнул Марию равно увидел, зачем Володин схватил Сердюка таким образом, в чем дело? прижал его растопырки ко туловищу, равным образом даже если Марья все ж таки ударит его бюстом, оный далеко не сможет хоть затвориться ладонями. Я попытался завязать щипанцы Володина, сцепленные получи и распишись прыщики у закрывшего бельма да блаженно улыбающегося Сердюка, равным образом внезапно заметил, что-то Володин не без; ужасом смотрит ми вслед спину. Я повернул голову равным образом увидел мертвое гипсовое физиомордия от пыльными бельмами глаз, долго опускающееся получи меня из-под засиженного мухами штукатурного неба.

0

Бюст Аристотеля был единственным, зачем сохраняла моя память, если автор пришел на себя. Впрочем, автор невыгодный уверен, что такое? вид «пришел на себя» тотально подходит. Я вместе с детства ощущал на нем какую-то стыдливую двусмысленность: кто именно в частности пришел? гораздо пришел? и, что-нибудь самое занимательное, откуда? – одним словом, сплошное передергивание, вроде после карточным столом получи волжском пароходе. С возрастом аз многогрешный понял, что такое? для самом деле языкоблудие «прийти на себя» означают «прийти ко другим», благодаря этому аюшки? в частности сии часть вместе с рождения объясняют тебе, какие активность твоя милость обязан свершить по-над собой, ради получить угодную им форму.

Но труд неграмотный во этом. Я полагаю сие слово неграмотный полностью подходящим с целью описания мои состояния, оттого что, очнувшись, моя особа никак не проснулся полностью, а наравне бы осознал себя на зыбкой неглубокой дреме, на книжка знакомом на брата человеку нематериальном мире держи границе сна да бодрствования, идеже все, что-нибудь принимать вокруг, – сие моментом возникающие равно растворяющиеся во сознании видения да мысли, а тот, около которого они возникают, самовластно в области себя начисто отсутствует. Обычно пролетаешь сие ситуация мгновенно, да аз многогрешный что-то застрял на нем бери мало-мальски долгих секунд; мои мысли касались главным образом Аристотеля. Они были бессвязными да около лишенными смысла – текущий философский праотец большевизма вызывал изумительный ми недовольно симпатии, так личной ненависти из-за вчерашнее аз многогрешный невыгодный ощущал; видимо, изобретенное им воззрение субстанции было мизерно субстанциональным, с намерением вызвать ми ответственный вред. Интересно, который этому на моем полусне имелось убедительнейшее с доказательств: когда-когда скульптура разлетелся через удара, выяснилось, зачем симпатия был пустотелым.

Вот кабы бы меня объединение голове ударили бюстом Платона, подумал я, ведь последствие был бы гораздо во вкусе серьезнее. Тут автор вспомнил, что такое? у меня кушать голова, последние фрагменты сна унеслись прочь, да однако тривиально сообразно обычной схеме человеческого пробуждения – следственно ясно, который до этого времени сии мысли существуют то есть во голове, а симпатия невмоготу ноет.

Я сторожко открыл глаза.

Первым, аюшки? ваш покорнейший слуга увидел, была Анна, сидящая под боком через моей койки. Она безвыгодный заметила, ась? ваш покорнейший слуга проснулся, – оттого, наверно, сколько была увлечена чтением: на ее ладонях был распластованный томик Гамсуна. Некоторое миг ваш покорнейший слуга разглядывал ее через ресницы. Ничего существенного ко своему первому впечатлению через нее моя особа прирастить никак не мог, так точно равно никак не нужны были никакие добавления. Может быть, ее картинность показалась ми до сей времени мучительнее на своем равнодушном совершенстве. Я не без; грустью подумал, сколько разве женщинам видать нее да иногда втюриться мужчину, ведь им в действительности иначе говоря разъездной агент вместе с усиками, другими словами некоторый краснолицый майор артиллерии – вслед сим овчинка выделки стоит оный но механизм, какой-никакой заставляет школьных красавиц избирать себя уродливых подруг. Разумеется, обязанности тута никак не во желании отчеркнуть свою красоту контрастом (объясненьице получай уровне Ивана Бунина), а во милосердии.

Впрочем, есть такие изменения из ней произошли. Наверно, через освещения ми показалось, почто ее растительность стали закругляйся равным образом незначительно светлее. Вместо вчерашнего темного платья получай ней была какая-то странная полувоенная фигура – черная одежда равно укладистый песковый френч, для рукаве которого дрожали цветные рефлексы через графина, расщеплявшего безоблачный луч; графин стоял в столе, а верстак находился на комнате, которую моя персона вовек заранее безграмотный видел. Но сколько самое поразительное, из-за окном этой комнаты было летига – насквозь смальта виднелись серебристо-зеленые, равно как бы пыльные кроны тополей, парящие на полуденном зное.

Комната, идеже автор находился, напоминала комната во дешёвый провинциальной гостинице – столик, двум полумягких кресла, мойдодыр получай стене равным образом вспышка подо абажуром. На ась? возлюбленная пунктуально безвыгодный походила ни во малейшей степени, эдак сие в отделение несущегося через зимнюю нощь поезда, идеже мы заснул минувшее вечером.

Я приподнялся получай локте. Видимо, мое процесс было для того Анны полной неожиданностью – симпатия уронила книгу возьми паркет да потерянно получай меня уставилась.

– Где я? – спросил я, садясь на кровати.

– Ради Бога, лежите, – сказала она, нагибаясь ко мне. – Все хорошо. Вы во безопасности.

Мягкое притискивание ее рук уложило меня получи спину.

– Но пишущий эти строки могу несмотря на то бы узнать, идеже прямо пишущий эти строки лежу? И вследствие чего неотложно лето?

– Да, – сказала она, возвращаясь получи стул, – лето. Вы нимало околесица никак не помните?

– Я постоянно с удовольствием помню, – сказал я. – Я токмо невыгодный понимаю, что сие аз многогрешный ехал на поезде, а далее нечаянно оказался во этой комнате.

– Вы баста нередко начинали баять во бреду, – сказала она, – да ни разу невыгодный приходили во сознание. Большую порцион времени вам были на коме.

– В каковой коме? Я помню, что-нибудь наша сестра пили шампанское, равно снова Шаляпин пел… Или ткачи… А впоследствии настоящий неестественный господин… Товарищ… Словом, Чапаев. Чапаев взял равным образом отцепил вагоны.

Наверно, безграмотный поменьше минуты Аннюня скептически смотрела ми на глаза.

– Как сие странно, – сказала симпатия наконец.

– Что странно?

– Что ваш брат помните как это. А потом?

– Потом?

– Ну да, потом. Ну, например, – побоище держи станции Лозовая помните?

– Нет, – сказал я.

– А то, в чем дело? когда-то было?

– Раньше?

– Ну да, раньше. Вы как-никак лещадь Лозовой еще эскадроном командовали.

– Каким эскадроном?

– Вы, Петя, перед Лозовой ахти отличились. Не зайди ваша милость тем временем со своим эскадроном вместе с левого фланга, всех бы перебили.

– Какое пока число?

– Третье июня, – сказала она. – Я знаю, в чем дело? такие случаи бывают, возле ранениях на голову, но… Было бы понятно, коли бы вам вместе потеряли память, а такая странная селективность удивляет. Хотя вообще-то аз многогрешный безграмотный медик. Может, сие равным образом во порядке вещей.

Я поднял пакши для голове равно вздрогнул – ми показалось, который мои ладони легли получи обросший короткой щетиной биллиардный шар. Я был пострижен наголо, в духе подле тифе. Была до текущий поры какая-то странность, какой-то лысый как бы колено шпора возьми коже. Я провел сообразно нему пальцами равно понял, что такое? сие длинненький шрам, наискось переваливающий полный череп. Ощущение было такое, словно бы ми сверху кожу приклеили гуммиарабиком отрывок кожаного ремня.

– Шрапнель, – сказала Анна. – Хоть знак равным образом внушительный, сие пустяки. Вас токмо царапнуло пулей. Кость аж малограмотный задело. Но контузило, похоже, прилично.

– Когда сие случилось? – спросил я.

– Второго апреля.

– И что, из тех пор мы безграмотный приходил во сознание?

– Несколько раз. Буквально сверху изрядно мгновений, равно все.

Я закрыл штифты равно некоторое момент пытался испить на своей памяти взять хоть хоть сколько-нибудь изо того, в рассуждении нежели говорила Анна. Но во пирушка черноте, гораздо аз многогрешный глядел, безграмотный было ничего, выключая вспыхивающих из-за веками полос да пятен.

– Ничего отнюдь не помню, – сказал ваш покорнейший слуга равным образом до этого времени однова ощупал голову. – Совершенно. Помню только лишь сон, тот или другой ми снился: зачем круглым счетом на Петербурге, на каком-то мрачном зале, меня бьют объединение голове бюстом Аристотеля, равно первый попавшийся в один из дней симпатия рассыпается сверху части, только позднее по сию пору происходит снова… Готика… Но в настоящий момент автор этих строк понимаю, на нежели дело.

– У вам весь склочничающий бред, – сказала Анна. – Вчера ваш брат полдня вспоминали какую-то Марию, во которую попал снаряд. Правда, порядочно бессвязная хроника – моя особа эдак да далеко не поняла, кем вы нужно сия девушка. Вы, видимо, встретили ее нате дорогах войны?

– Никогда далеко не знал больной Марии. Если, конечно, никак не подсчитывать одного недавнего кошмара…

– Успокойтесь, – сказала Анна, – ваш покорнейший слуга невыгодный собираюсь вам ко ней ревновать.

– Очень жаль, – ответил я, сел да свесил коньки сверху пол. – Пожалуйста, безвыгодный принимайте из-за выходка то, зачем моя персона беседую из вами во одном белье.

– Вам не дозволяется вставать.

– Но мы прелестно себя чувствую, – ответил я. – Я бы хотел приобрести душ равным образом одеться.

– Не может являться равно речи.

– Анна, – сказал я, – однажды моя особа командую эскадроном, у меня повинен являться денщик.

– Разумеется, возлюбленный у вам есть.

– Пока наша сестра тутовник от вами говорим, он, вероятно, вторично напился, в духе свинья. Не могли бы ваша милость доставить его сюда? И снова – идеже находится Чапаев?

Самое интересное, что-нибудь муж прислуга (это был безгласный желтоволосый детинушка не без; длинным туловищем равно короткими кривыми ногами кавалериста – несуразное сочетание, делавшее его похожим для перевернутые клещи) всерьёз оказался пьян. Он принес ми одежду – серо-зеленый кителек помимо погончик (зато вместе с нашивкой вслед поранение сверху рукаве), синие галифе вместе с двойным красным лампасом равно пару отличных коротких сапожок изо мягкой кожи. Кроме этого, в кроватища были брошены косматая черная папаха, заряд вместе с гравировкой «Петру Пустоте после доблесть», чехол со браунингом да саквояж задний план Эрнена, подле виде которого ми незначительно безграмотный сделалось дурно.

Ничего изо его содержимого неграмотный пропало, всего лишь кокаину на банке было поменьше. Кроме того, моя персона обнаружил во саквояже махонький бинокль равным образом записную книжку, для третья часть исписанную, минуя всяких сомнений, моей рукой. Большая порцион заметок была ми абсолютно непонятна – они касались лошадей, сена равно людей, чьи имена ми сносно неграмотный говорили. Но, сверх того этого, ми попались возьми иллюминаторы порядочно фраз, зверски похожих получи и распишись те, что такое? ваш покорнейший слуга имею обычай записывать:

«Христианство равным образом др. религ. не запрещается считать по образу совокупная величина разноудаленных объектов, излуч. опред. энерг. Как ослепительно сияет личность распятого Бога! И вроде несообразно именовать хр. примитивной системой! Если вдуматься, на революцию Россию вверг никак не Распутин, а его убийство».

И еще, двумя страницами ниже:

«В жизни целое „успехи“ нужно сопоставлять со тем интервалом времени, держи котором они достигаются; неравно таковой пропуск преувеличенно долог, ведь относительная достижений оказываются обессмысленными на большей тож меньшей степени; что ни попадя с достижений (во всяком случае, практических) на поверку равным нулю, если бы отнести его для длине всей жизни, благодаря этому зачем в дальнейшем смерти безвыгодный имеет значения ничего. Не выкинуть с головы ради подпись держи потолке».

Про заголовок сверху потолке я, похоже, невозвратно забыл. Были времена, когда-когда аз многогрешный изводил согласно книжке на месяцочек держи такие заметки, да каждая с них казалась полной смысла да имеющей значение, которое безусловно склифосовский востребовано во будущем. Но когда-никогда сие предстоящее наступило, записные книжки неизвестно куда делись, ради окном пошла ничуть другая жизнь, равным образом этак вышло, зачем на конце концов мы оказался для промозглом Тверском бульваре со револьвером на кармане пальто. Хорошо еще, подумал я, который встретил старого друга.

Одевшись (денщик безвыгодный принес портянок, да ми пришлось разодрать получи и распишись них простыню), ваш покорнейший слуга некоторое момент колебался, а в дальнейшем всё-таки но клочок земли папаху – симпатия воняла какой-то дрянью, хотя бритая один казалась ми куда уязвимым местом. Шашку моя особа оставил получи кровати, а шлепало вынул с кобуры да спрятал на имущество – переварить неграмотный могу колебать людей видом оружия, ну да равно выколупывать быстрее. Посмотрев получи и распишись себя во отражение надо умывальником, автор остался доволен – генерал придала моему небритому лицу какую-то одичалую гордость.

Аннюня стояла внизу, у подножия широкой полукруглой лестницы, по части которой моя персона спустился с своей комнаты.

– Что сие из-за дом? – спросил я. – Похоже нате брошенную усадьбу.

– Так да есть, – сказала она. – У нас на этом месте штаб. Да равно невыгодный всего только сердце – наш брат после этого живем. С тех пор, вроде вам командовали эскадроном, Петр, многое изменилось.

– Так идеже но Чапаев?

– Сейчас его не имеется во городе, – сказала Анна, – только спирт резво вынужден вернуться.

– А что-то это, кстати, следовать город? – спросил я.

– Он называется Алтай-Виднянск. Кругом горы. Даже далеко не понимаю, во вкусе во таких местах появляются города. Все группа – небольшую толику офицеров, ровня каких-то странных личностей с Петербурга да местная интеллигенция. Жители насчет войну да революцию во лучшем случае хоть сколько-нибудь слышали. Ну равным образом большевики мутят получи и распишись окраинах. В общем, дыра.

– Что а тут-то пишущий сии строки в этом месте делаем?

– Дождитесь Чапаева, – сказала Анна. – Он по сию пору объяснит.

– Тогда, не без; вашего позволения, моя особа прогуляюсь соответственно городу.

– Вам казаться нельзя, – цепко сказала Анна. – Подумайте сами, вам токмо аюшки? пришли на себя. С вами может прийтись тот или другой припадок, либо — либо моя особа неграмотный знаю что. Вдруг ваша сестра потеряете чувство стойком для улице?

– Очень тронут вашей заботой, – сказал я, – да когда симпатия искренна, вы придется наладить ми компанию.

– Вы невыгодный оставляете ми другого выхода, – сказала симпатия со вздохом. – Куда вот поэтому и есть вас хотите пойти?

– Если тогда убирать какая-нибудь ресторация, – сказал я, – знаете, наравне сие заурядно иногда во провинции, вместе с чахлой пальмой на кадке да теплым хересом во графинах? Было бы на самый раз. И так чтобы подавали кофе.

– Здесь кушать одно место, – сказала Анна, – так пальмы затем нет. И хереса, думаю, тоже.

Город Алтай-Виднянск состоял главным образом изо небольших деревянных домов во одинокий да неуд этажа, отстоявших кончено вдали побратанец через друга. Вокруг были высокие дощатые заборы, выкрашенные главным образом во карий цвет, после ними зеленели старые запущенные сады, равно у себя были под малограмотный видны вслед плотной завесой листвы. Ближе для центру, несравненно наша сестра от Анной спустились по части строгий мощеной улице, идем каменные здания – равно как правило, в свою очередь никак не повыше двух этажей; ваш покорный слуга отметил пару живописных чугунных решеток да пожарную каланчу, на которой было отчего-то трудноуловимо немецкое. В целом сие был о многом говорит заштатный городок, далеко не недостающий девственного очарования, негромкий равным образом светлый, вместе с головой нырнувший во цветущую сирень. Вокруг него со всех сторон поднимались горы, да дьявол в качестве кого бы лежал для дне образованной ими чаши – центральная место от убогим памятником Александру Второму была его самым низким местом. Ресторан «Сердце Азии», несравнимо привела меня Анна, своими окнами выходил наравне раз в год по обещанию получи и распишись данный памятник. Я подумал, что-нибудь всегда сие этак да просится на какую-нибудь поэму.

В ресторане было наплевательски равно тихо; пальмы на кадке никак не было, зато во углу зала стояло мурло медведя не без; алебардой во руках. Зал был около пуст. За одним изо столиков выпивали двум офицера хватит запущенного вида – от случая к случаю пишущий сии строки из Анной проходили мимо, они подняли нате меня штифты равно словно по мановению волшебной палочки а безразлично отвели. Я, признаться, плохо понимал, обязывает ли выше- известный индигенат отверзать по части ним стрельбу с браунинга иначе говоря нет, но, клеймящий в соответствии с спокойной реакции Анны, такого склада необходимости далеко не было; ко тому но эполеты из их мундиров были спороты. Мы от Анной сели вслед соседский столик, да моя персона заказал шампанского.

– Вы хотели выпить кофе, – сказала Анна.

– Верно, – сказал я. – Обычно ваш покорнейший слуга ввек никак не пью днем.

– Так на нежели но дело?

– Исключительно на вас.

Анночка хмыкнула.

– Очень мило, Петр. Но моя персона хочу одновременно похлопотать вам об одолжении. Ради Бога, малограмотный начинайте паки вслед за мной ухаживать. Перспектива романа вместе с раненым кавалеристом на городе, идеже бывают нарушение со водою равным образом керосином, всё меня безвыгодный привлекает.

Ничего иного моя особа да невыгодный ждал.

– Ну почто ж, – сказал я, когда-никогда стюард поставил бутылку сверху стол, – если бы вы желательно видать умереть и малограмотный встать ми раненого кавалериста, милости прошу. Но кого, во таком случае, мы надо понимать во вас?

– Пулеметчицу, – сказала Анна. – Если вас приятно метче – льюисистку. Я предпочитаю круговой «льюис».

– Знаете, что шеволежер моя персона ненавижу вашу профессию. Нет ни ложки мрачнее виды атаки нате пулемет во конном строю. Но поелику выступление во так тому и быть насчёт вас, автор этих строк поднимаю нынешний чаша после пулеметное дело.

Мы чокнулись.

– Скажите, Анна, – спросил я, – а ась? сие из-за офицеры вслед соседним столом? Какая весь владычество во этом городе?

– Вообще-то, – сказала Анна, – место занят красными, хотя во нем питаться да белые. Или позволено сказать, сколько спирт занят белыми, же во нем лакомиться равным образом красные. Так ась? чехлиться отличается как небо ото земли нейтрально. Примерно в духе ты да я сейчас.

– А идеже свой полк? – спросил я.

– Дивизия, вам хотели сказать. Наша соединение рассеяна во боях. Сейчас у нас капли маленечко людей, безграмотный в большинстве случаев трети эскадрона. Но потому как в этом месте нигде вышел крупных вражеских сил, мы, позволено считать, во безопасности. Здесь глухомань, тишина. Ходишь по части улицам, видишь ли вчерашних врагов равным образом думаешь – ну? та причина, объединение которой наш брат пытались стукнуть побратанец друга итого серия дней назад, реальна?

– Я вам понимаю, – сказал я. – На войне двигатель грубеет, только игра стоит свеч зыркнуть получи цветущую сирень, да кажется, в чем дело? свисток снарядов, дикие выкрики всадников, пороховая гарь, для которой примешивается сладковатый вонь месячные – постоянно сие нереально, всё-таки сие мираж, сон.

– Именно, – сказала Анна. – Вопрос во том, сколько реальна цветущая сирень. Может быть, сие такого типа а сон.

Однако, подумал я, только формировать эту тему отнюдь не стал.

– А скажите, Анна, какая неотложно чс получи и распишись фронтах? Я имею на виду точка соприкосновения положение.

– Честно говоря, неграмотный знаю. Как не долго думая стали говорить, малограмотный во курсе. Газет на этом месте нет, а слухи самые разные. Да да потом, знаете, поперек середыша всё-таки это. Берут да отдают какие-то непонятные города не без; дикими названиями – Бугуруслан, Бугульма равным образом еще… вроде его… Белебей. А идеже сие все, кто такой берет, кто именно отдает – безвыгодный ужас ясно, да главное, никак не дополнительно интересно. Война, конечно, идет, а басить по отношению ней получается своего рода mauvais genre. В целом моя особа бы сказала, аюшки? во воздухе чувствуется усталость. Какой-то неудача энтузиазма.

Я погрузился во молчание, обдумывая ее слова. Где-то километров сверху улице заржала лошадь, впоследствии долетел длительный кваканье возницы. Водан изо офицеров вслед соседним столом попал в конечном счете иглой во вену. Он вотще пытался совершить сие последние число минут, вдали отклоняясь назад, с целью испытывать приманка спрятанные по-под питание шуршики – до сей времени сие срок его стулья балансировал получи двух задних ножках, равным образом часом ми казалось, что-то симпатия неизбежно упадет. Спрятав лайба на никелированную коробочку, дьявол убрал ее во кобуру. Судя до маслянистому блеску, тот или другой враз но приобрели его глаза, во шприце был морфий. Минуту alias двум некто покачивался получи и распишись стуле, а далее бухнулся локтями сверху стол, взял своего товарища следовать руку да от непередаваемой искренностью на голосе сказал:

– Я не откладывая подумал, Николай… Знаешь, благодаря чего большевики побеждают?

– Почему?

– Потому, почто во их учении очищать живая, горячая, – дьявол закрыл бельма равно неприятно зашевелил пальцами, подыскивая подходящее слово, – полная экстаза да неги пристрастие ко человеку. Большевизм, кабы хватить его впредь до конца, станется воскресить из мертвых какую-то высшую надежду, дремлющую во сердце, нешто нет?

Второй корнет сплюнул получи пол.

– Знаешь, Жорж, – сказал некто мрачно, – повесили бы они у тебя тетку на Самаре, поговорил бы твоя милость в таком разе по части высшей надежде.

Первый цейхмейстер закрыл иллюминаторы равно серия секунд молчал. Потом беспричинно сказал:

– Говорят, во городе намедни видели барона Юнгерна. Он ехал держи лошади, во красном халате не без; золотым наперекрест в груди, да ни одной души малограмотный боялся…

Анюра на настоящий одну секунду закуривала сигарету – услышав сии слова, симпатия вздрогнула, равным образом палочка чуточку никак не выпала изо ее пальцев. Я подумал, что такое? ее следует овладеть разговором.

– Скажите, Анна, а что, собственно, происходило всегда сие время? Я имею на виду, потом того дня, при случае ты да я выехали с Москвы?

– Мы воевали, – сказала Анна. – Вы мирово зарекомендовали себя во боях, весть сблизились от Чапаевым. Говорили не без; ним ночи напролет. Ну а дальше вам ранило.

– Интересно, что касается нежели а сие наша сестра говорили?

милостивая выпустила на подволок тонкую струйку дыма.

– Почему бы вы безграмотный дождаться его самого? Я догадываюсь в рассуждении примерном содержании ваших бесед, хотя невыгодный хотела бы врезаться во подробности. Это касается токмо вы двоих.

– Но пусть бы бы на общих чертах, Анна, – сказал я.

– Чапаев, – сказала она, – единовластно с самых глубоких мистиков, которых ваш покорнейший слуга настанет день знала. Я полагаю, почто во вашем лице возлюбленный сделал благодарного слушателя и, возможно, ученика. Больше того, ваш покорный слуга подозреваю, ась? несчастье, которое со вами произошло, некоторым образом связано не без; вашими беседами.

– Ничего далеко не понимаю.

– Это неудивительно, – сказала Анна. – Он ряд единожды пытался барабанить со мной, равным образом ваш покорный слуга равно как ни плошки далеко не поняла. Единственное, во нежели автор этих строк уверена, сие на том, что-то вслед за до некоторой степени часов некто станется раздражить доверчивого собеседника впредь до полного сумасшествия. Мой дядечка аспидски необычный человек.

– Так дьявол ваш дядя, – сказал я, – чисто оно что. А автор этих строк еще начал полагать, который вам со ним связывают бремя иного рода.

– Да в качестве кого вы… Впрочем, думайте, в чем дело? вас угодно.

– Ради Бога, извините, – сказал я, – же позже ваших слов что до раненом кавалеристе аз многогрешный решил что-нибудь вас, возможно, интересуют кавалеристы здоровые.

– Еще одинокий урловый пассаж, равно автор совершенно потеряю ко вы интерес, Петр.

– Значит, вас его что ни говори ко ми испытываете. Это утешает.

– Не цепляйтесь для словам.

– А зачем пишущий эти строки отнюдь не могу схватываться ко словам, которые ми нравятся?

– Просто с соображений безопасности, – сказала Анна. – За в таком случае время, сей поры вам лежали вне сознания, ваша милость весьма поправились, равным образом они могут никак не перенести вашего веса.

Она безусловно могла вслед за себя постоять. Но за всем тем сие было символически слишком.

– Моя милая Анна, – сказал я, – ваш покорный слуга малограмотный понимаю, с какой-никакой сие радости вас таково стараетесь меня оскорбить. Я в полной мере верно знаю, зачем ваша сестра притворяетесь. На самом деле ваша сестра ко ми неравнодушны – пишущий эти строки сие понял сразу, если пришел во себя равным образом увидел вам вблизи своей кровати. И ваша сестра невыгодный представляете, впредь до в чем дело? моя персона был тронут.

– Я боюсь, в чем дело? ваш брат будете разочарованы, кабы автор этих строк расскажу вам, вследствие чего аз многогрешный вслед за тем сидела.

– Вот как? Какие а могут оказываться мотивы, в надежде отсиживать у кровати раненного, опричь искренней… ну, безвыгодный знаю – заботы?

– Право же, ми неловко. Но вас самочки напросились. Жизнь на этом месте скучна, а ваш глупость был как собака живописен. Признаться, автор этих строк приходила порой выполнить волю – приходила нетрудно ото скуки. То, что такое? ваша милость говорите сейчас, вызывает умереть и малограмотный встать ми несравненно поменьше интереса.

Такого автор малограмотный ожидал. Чтобы наступить на себя, ваш покорный слуга черепашьим ходом сосчитал впредь до десяти. Потом уже раз. Это неграмотный помогло – ваш покорный слуга ощущал ко ней ясную равно чистую мизантропия высшей пробы.

– Вы малограмотный дадите ми одну изо ваших сигареток?

Аня протянула ми обнажённый портсигар.

– Благодарю, – сказал я. – С вами адски занятно беседовать.

– Вы находите?

– Да, – сказал я, чувствуя, почто зубочистка дрожит во моих пальцах, равно раздражаясь через сего единаче сильнее. – Ваши стихи будят мысль.

– Каким образом?

– Вот, например, сколько-нибудь минут взад вам подвергли сомнению достижимость сирени, во которой утопает оный город. Это внезапно равно с не без; тем ужас по-русски.

– Что но ваша милость видите во этом неординарно русского?

– А красноармейский язык искони понял, аюшки? бытие – сие сон. Вы знаете важность фразы «суккуб»?

– Да, – сказала Аннюня вместе с улыбкой, – кажется, таково называется демон, что принимает женское обличье, чтоб ввести в искушение спящего мужчину. А какая туточки связь?

Я пока что в один из дней сосчитал впредь до десяти. Мои чувства никак не изменились.

– Самая прямая. Когда получи Руси говорят, сколько постоянно бабы суки, обещание «сука» в этом месте уменьшительное через «суккуб». Это пришло с католицизма. Помните, наверно – Лжедмитрий Второй, морская Мнишек, совершенно поляки, одним словом, смута. Вот оттудова равно повелось. Кстати, да панмонголизм того но происхождения – равно как в один из дней как-то ради сие думал… Да… Но моя персона отвлекся. Я хотел всего-навсего сказать, что такое? самочки формулировка «все бабы суки», – моя персона повторил сии болтология от искренним наслаждением, – означает, во сущности, в чем дело? долгоденствие убирать сон, равно сирень, вроде ваша сестра сказали, нам лишь снится. И безвыездно с-суки тоже. То вкушать ваш покорнейший слуга хотел проговорить – бабы.

Нюня затянулась сигаретой. Ее скулы только-только порозовели, да моя персона далеко не был способным отнюдь не отметить, аюшки? сие оченно подходит для ее бледному лицу.

– Я смотри думаю, – сказала она, – налить вы шампанским на морду другими словами нет?

– Даже невыгодный знаю, – ответил я. – Я бы возьми вашем месте далеко не стал. Мы доколе уже безвыгодный до того близки.

В нижеприведённый секунда веерочек прозрачных капеж врезался ми на личико – ее фужер был примерно полон, равно возлюбленная выплеснула с него игристое вместе с эдакий силой, в чем дело? для побудь на месте автор этих строк ослеп.

– Извините, – встревоженно сказала Анна, – же ваша милость сами…

– Ничего, – ответил я.

Шампанское обладает одной удобной особенностью – коли взять хоть бутылку во руки, локаутировать горло большим пальцем да что есть мочи встряхнуть ее ряд раз, из-под пальца начинает бичевать пенная струя, во которую уходит на деле постоянно начинка бутылки. Мне кажется, почто нынешний схема был наслышан уже Лермонтову – у него кушать строка, во которой явственно отражен свой проба подобного рода: «так мхом покрытая штоф вековая хранит струю кипучего вина». Конечно, нелегко созидать догадки касательно внутреннем мире человека, который, решив изменить близкие взоры ко Злу, во результате написал поэму в рассуждении каком-то летающем гусарском полковнике. Так сколько автор этих строк невыгодный стану утверждать, в чем дело? Лермонтов обливал женщин шампанским, а нахожу такую маза зверски высокой, учитывая его постоянную сосредоточенность вопросами пола равным образом те нескромные, да окончательно непобедимые ассоциации, которые сия кампания вызывает и оный и другой раз, от случая к случаю ее объектом становится красивая новобрачная женщина. Должен признаться, в чем дело? автор стал их жертвой на полной мере.

Большая дробь шампанского попала Анне возьми френч да юбку. Я целил на лицо, да во завершающий минута какое-то странное девичество заставило меня отвергать струю вниз.

Оглядев близкий потемневший возьми титечки френч, симпатия пожала плечами.

– Вы идиот, – сказала симпатия спокойно. – Вам полоса во доме в целях душевнобольных.

– Не вам одна в такой мере думаете, – сказал я, ставя пустую бутылку держи стол.

Наступила гнетущая тишина. Пускаться дальнейшие выяснения отношений казалось нелепым; в молчании работать побратим в противоречие друга было вновь глупее. Я думаю, благодать ощущала в таком случае но самое; похоже, закачаешься во всем этом ресторане только лишь жирная черная муха, методично бившаяся по отношению пыльное хрусталь окна, знала, ась? свершать дальше. Положение иисус одинокий изо офицеров, сидевших из-за соседним столом (я ко этому моменту успел совсем выкинуть с головы об их существовании, только уверен, ась? на широком смысле они как и неграмотный знали, сколько создавать дальше), оный именно, каковой делал себя укол.

– Милостивый государь, – услышал пишущий эти строки его полный чувства голос, – ласковый государь, ваш брат позволите проучить вас вопрос?

– Сделайте милость, – сказал я, оборачиваясь ко нему.

Он держал во руках раскрытое черное ксивник и, говоря, поглядывал во него, чисто вслед за тем была телешпаргалка вместе с текстом.

– Позвольте представиться, – сказал он, – офицер Овечкин. Случайно беспричинно вышло, в чем дело? пишущий эти строки услыхал кусок вашего разговора. Я, разумеется, неграмотный подслушивал. Просто ваша милость говорили громко.

– И что-то же?

– Вы фактически полагаете, что-нибудь до этого времени женское сословие – мираж?

– Вы знаете, – ответил я, стараясь барабанить равно как дозволено вежливее, – сие куда сложная тема. Коротко говоря, разве ваша милость находите миражом огульно таковой подлунная – кстати, обратите уважение сверху глубокое связь слов «мир» да «мираж» – в таком случае отсутствует никаких поводов показывать женщин на какую-то особую категорию.

– Значит, как-никак мираж, – сказал некто печально, – моя персона этак равным образом думал. А гляди на этом месте у меня фото. Поглядите-ка.

Он протянул ми фотографию. На ней была запечатлена дева из ординарным лицом, сидящая поблизости горшка от геранью. Я заметил, который Аня также глянула в фотографию краем глаза.

– Это моя смотренка Нюра, – сказал штабс-капитан. – То поглощать была невеста. Где возлюбленная сейчас, невыгодный имею понятия. Вспомню былые век – равно совершенно хуй глазами, наравне живое. Каток возьми Патриарших, иначе в летнее время на усадьбе… А держи самом деле целое ушло, ушло безвозвратно, равным образом если бы бы сего сроду никак не было, что такое? изменилось бы на мире? Понимаете, во нежели ужас? Никакой разницы.

– Понимаю, – сказал я, – понимаю, поверьте.

– Выходит, равно симпатия мираж?

– Выходит, так, – отозвался я.

– Ага, – сказал дьявол с довольным видом равным образом оглянулся держи своего соседа, кой улыбался равно курил. – То кушать повинен ли автор этих строк вам разуметь на фолиант смысле, благосклонный государь, аюшки? моя обрученица Нюра сука?

– Что?

– Ну как, – сказал подъесаул Овечкин, равно вдругорядь оглянулся держи своего товарища. – Если житьё-бытьё принимать сон, в таком случае да весь дамское сословие нам исключительно снятся. Моя наречённая Нюра – женщина, следовательно, симпатия в свой черед снится.

– Допустим. И ась? дальше?

– А безвыгодный ваш брат ли всего лишь ась? сказали, который засранец – сие уменьшительное ото плетение словес «суккуб»? Допустим, Нюра волнует меня на правах отроковица да рядом этом является миражом – неужто с сего безвыгодный должно вместе с необходимостью, сколько возлюбленная сука? Следует. А знаете ли вы, кроткий государь, какие последствия имеют подобные слова, сказанные публично?

Я отзывчиво посмотрел сверху него. Ему было планирование возле тридцати; у него были пшеничные усы, возвышенный лбишко со залысинами равно голубые глаза, да нет слов во всех отношениях этом ощущалась такая фиксация провинциального демонизма, аюшки? пишущий эти строки почувствовал раздражение.

– Послушайте, – сказал я, неощутительно запуская руку во кошель равно берясь из-за рукоять пистолета, – вы, льгота же, преувеличиваете. Я далеко не имел чести существовать знакомым со вашей невестой. Никаких мнений получай ее ностро у меня безвыгодный может быть.

– Никто безвыгодный смеет готовить допущений, – сказал штабс-капитан, – изо которых вытекает, что такое? моя обрученка Нюра сука. Мне ужас грустно, а моя особа вижу всего сам объединение себе появление изо сложившегося положения.

Буравя меня глазами, спирт положил руку нате кобуру равным образом с расстановкой расстегнул ее. Я еще хотел стрелять, а вспомнил, который у него немного погодя лежит коробочка со шприцем. Это, на конце концов, делалось смешным.

– Вы хотите свершить ми укол? – спросил я. – Спасибо, так ваш покорный слуга промолчать малограмотный могу морфий. По-моему, дьявол отупляет.

Штабс-капитан отдернул руку через кобуры равно оглянулся в своего компаньона, полного молодого человека от багровым с жары лицом, какой стараясь далеко не дать пройти ни слова следил из-за нашим разговором.

– Отойди, Жорж, – сказал тот, всей тушей вылезая по причине стола равным образом вытягивая с ножен шашку, – этому господину инъектирование сделаю моя особа сам.

Бог знает, что-то случилось бы опосля – наверно, после минуту мы застрелил бы его, от тем меньшим сожалением, что-то окраска его лица следовательно указывал сверху предрасположение для апоплексии, равно не похоже ли ему суждена была долгая жизнь. Но тогда стряслось непредвиденное.

От дверей раздался громовый окрик:

– Всем не двигаться для месте! Одно движение, равно мы стреляю!

Я оглянулся. У входа стоял высоченный косая сажень в плечах особа на серой паре равным образом малиновой косоворотке. Его физиомордия было волевым равно сильным – если бы бы его безвыгодный портил срезанный обратно чуточный подбородок, оно поразительно смотрелось бы получай античном барельефе. Он был брит наголо, а во руках у него было в области револьверу. Оба офицера замерли получай месте; сбритый правитель борзо подошел для нашему столу равно остановился, приставив близкие револьверы ко их головам. Штабс-капитан борзо заморгал.

– Стоять, – сказал господин. – Стоять… Спокойно…

Неожиданно его физиомордия исказила лицо вытянулось ярости, равно некто двушник раза кряду нажал получай курки. Они щелкнули вхолостую.

– Вы слышали для русскую рулетку, господа? – спросил он. – Ну!

– Слышали, – ответил офицеришка вместе с багровым лицом.

– Можете считать, что-то не долго думая ваша милость тот и другой на нее играете, а автор являюсь чем-то видать крупье. Доверительно сообщу, что-нибудь во третьем гнезде каждого барабана нужно разбитной патрон. Если ваша сестра меня поняли, выкладывайте ми узнавать в духе не грех быстрее.

– Каким образом? – спросил штабс-капитан.

– Поднимите щипанцы вверх, – сказал выбритый господин.

Офицеры подняли руки; набат упавшей сверху секс шашки заставил меня поморщиться.

– Вон отсюда, – сказал незнакомец, – равно аспидски прошу неграмотный осматриваться за дороге. Я плохо сие переношу.

Офицеры неграмотный заставили его вторить сии трепотня два раза – они покинули салон от проворным достоинством, оставив потом себя недопитое винишко да дымящуюся на пепельнице папиросу. Когда они вышли, владелец положил приманка наганы нате отечественный плита равным образом наклонился ко Анне, которая глядела держи него, на правах ми показалось, архи благосклонно.

– Анна, – сказал он, поднося для губам ее ладонь, – какая сие потеха – видать вы здесь.

– Здравствуйте, Григорий, – сказала Анна. – Вы искони на городе?

– Только ась? прибыл, – сказал выбритый господин.

– Это ваши рысаки вслед за окном?

– Мои, – сказал сбритый господин.

– И ваша сестра всенепременно меня прокатите?

Котовский улыбнулся.

– Григорий, – сказала Анна, – автор этих строк вы люблю.

Котовский повернулся ко ми равно протянул ми руку.

– Гриха Котовский.

– Петрянка Пустота, – ответил я, пожимая его руку.

– А, беспричинно ваша сестра дубань Чапаева? Тот, которого ранило перед Лозовой? Много относительно вы слышал. Сердечно довольный быть свидетелем вы на по своей охоте здоровье.

– Он сызнова далеко не кардинально выздоровел, – сказала Анна, смерив меня коротким взглядом.

Котовский сел для столу.

– А почто у вас, собственно, случилось вместе с этими господами?

– Мы поспорили по части метафизике сна, – сказал я.

Котовский расхохотался.

– И позывает вам бредить нате такие темы на провинциальных ресторанах. Впрочем, автор этих строк слышал, аюшки? бери Лозовой до этого времени в свою очередь началось от какого-то разговора на станционном буфете?

Я пожал плечами.

– Он околесица об этом малограмотный помнит, – сказала Анна. – У него частичная убыль памяти. Это случается быть сильной контузии.

– Надеюсь, ась? ваша сестра спешно совсем оправитесь ото ранения, – сказал Котовский равным образом взял со стола единолично изо своих револьверов. Выдвинув вал вбок, некто ряд крата взвел равно спустил курок, неслышно выругался равно сомнительно покачал головой. Я не без; удивлением заметил, зачем патроны вставлены кайфовый весь гнезда барабана.

– Черт бы взял сии тульские наганы, – сказал он, поднимая сверху меня взгляд. – Никогда запрещено бери них полагаться. Однажды пишущий эти строки поуже попал через них на такого типа переплет…

Он бросил наган инверсно для табльдот равным образом потряс головой, словно бы отгоняя ото себя черные мысли.

– Как Чапаев?

Аннушка махнула рукой.

– Пьет, – сказала она. – Черт знает почто творится, хоть страшно. Вчера выбежал получи и распишись улицу во одной рубахе, от маузером во руке, выстрелил три раза на небо, далее подумал немного, выстрелил три раза во землю да чтоб автор тебя не видел спать.

– Высоко, высоко, – пробормотал Котовский. – А ваш брат никак не боитесь, ась? возлюбленный на таком состоянии может запустить во труд черноглинный пулемет?

благодать покосилась получай меня, равно пишущий эти строки разом почувствовал себя окончательно лишним ради сим столом. Видимо, мои спутники разделяли сие ощущение – затянувшаяся перерыв сделалась невыносимой.

– Кстати, Петр, который сии господа думают по части метафизике сна? – спросил напоследок Котовский.

– Так, – ответил я, – пустое. Они неумны. Простите, да ми неймется бери новейший воздух. У меня разболелась голова.

– Да, Григорий, – сказала Анна, – давайте проводим Петра домой, а немного погодя еще решим, нежели завладеть вечер.

– Благодарю, – сказал я, – да ваш покорный слуга дойду один. Тут недалеко, да моя персона помню дорогу.

– Увидимся позже, – сказал Котовский.

Анночка аж никак не посмотрела возьми меня. Не успел автор этих строк быть для ногах за стола, во вкусе они завели бойкий разговор. Дойдя по дверей, моя персона оглянулся: Аннуся гулко хохотала равно похлопывала Котовского ладонью до руке, ровно упрашивая потухнуть апострофировать кого черт знает что нестерпимо смешное.

Выйдя изо ресторана, моя персона увидел легкую рессорную коляску, на которую были впряжены банан серых рысака. Видимо, сие был экипажик Котовского. Завернув после угол, ваш покорнейший слуга езжай кверху в соответствии с улице, соответственно которой да мы из тобой от Анной решительно внове спустились.

Было почти трех часов дня, равным образом стояла невыносимая жара. Я думал относительно том, равно как совершенно изменилось не без; момента пробуждения – с мои спокойного равным образом умиротворенного настроения невыгодный осталось равно следа; самым неприятным было то, сколько с головы у меня ни по-под каким видом малограмотный выходили рысаки Котовского. Мне было смешно, который такая мелкота способна сработать для меня угнетающе, точнее, автор хотел подоспеть во свое нормальное состояние, идеже такие добро кажутся смешными, да неграмотный мог. На деле ваш покорный слуга был в глубину уязвлен.

Причина, конечно, была неграмотный на Котовском от его рысаками. Причина была на Анне, на неуловимом равным образом невыразимом свойстве ее красоты, которая от первого момента заставила меня измыслить да пришить ей глубокую да тонкую душу. Невозможно было аж подумать, что-нибудь какие-то рысаки способны проделать их обладателя привлекательным на ее глазах. И тем неграмотный меньше занятие обстояло прямо так. Вообще, думал я, самое странное, что такое? пишущий эти строки полагаю, якобы женщине нужно кое-что иное. Да да сколько же? Какие-то богатства духа?

Я крикливо засмеялся, равным образом ото меня шарахнулись двум гуляющих по части обочине курицы.

Вот сие еще интересно, подумал я, опять-таки буде неграмотный обманывать самому себе, пишущий эти строки как этак равно думаю. Если разобраться, автор полагаю, так сказать закачаешься ми присутствует нечто, способное приковать эту женщину равно доставить меня на ее глазах куда раньше любого обладателя туман рысаков. Но фактически на таком противопоставлении поуже заключена невыносимая тривиальность – допуская его, автор самовластно низвожу впредь до уровня туман рысаков то, аюшки? из моей точки зрения приходится являться для того нее намного выше. Если интересах меня сие предметы одного рода, из что за стати симпатия должна влачить какие-то различия? И потом, почто это, собственно, такое, ась? должен составлять к нее выше? Мой домашний мир? То, аюшки? автор думаю да чувствую? От отвращения ко себя автор этих строк застонал. Полно морочить самого себя, подумал я. Уже бог не обидел планирование моя главная положение – наравне отвязаться с всех сих мыслей равным образом чувств самому, оставив родной этак называемый непубличный подлунная получай который-нибудь помойке. Но пусть даже даже если разрешить получи и распишись миг, зачем дьявол представляет какую-то ценность, пусть бы бы эстетическую, сие шиш никак не меняет – весь прекрасное, что-нибудь может являться на человеке, малопонятно другим, благодаря тому что ась? всамделишно оно малопонятно пусть даже тому, на килоом оно есть. Разве можно, уставясь держи него внутренним взором, сказать: вишь оно, было, кушать да будет? Разве дозволительно недавно иметь отличительной чертой им, аль не возбраняется сказать, что такое? оно общий принадлежит кому-то? Как моя персона могу уподоблять не без; рысаками Котовского то, в чем дело? неграмотный имеет ко ми никакого отношения, то, сколько ваш покорнейший слуга попросту видел на избранные секунды своей жизни? И будто ваш покорный слуга могу оговаривать Анну, коли возлюбленная отказывается видать умереть и отнюдь не встать ми то, что автор ранее сыздавна далеко не вижу во себя сам? Нет, сие подлинно неумно – тем малограмотный менее инда во те редкие моменты, нет-нет да и я, может быть, находил сие главное, ваш покорнейший слуга однозначно чувствовал, что-нибудь ни за зачем на свете не около силу его выразить, никак. Ну, бывает, скажет засранец точную фразу, смотря изо окна держи закат, равным образом все. А то, что такое? говорю ваш покорнейший слуга сам, глядючи получи и распишись закаты равно восходы, сейчас века непереносно меня раздражает. Никакая особая великолепие безграмотный свойственна моей душе, думал я, ничуть превратно – ваш покорный слуга ищу во Анне то, в чем дело? никогда в жизни отнюдь не было кайфовый ми самом. Единственное, аюшки? остается ото меня, если автор ее вижу, – сие засасывающая пустота, которую может набиться всего ее присутствие, ее голос, ее лицо. Так что-нибудь но мы могу вменить в обязанность ей на смену поездки вместе с Котовским для рысаках? Себя самого? Говоря другими словами – то, аюшки? автор этих строк будем надеяться во близости вместе с нею откопать отрицание получи и распишись какой-то расплывчатый равно глухой вопрос, мучающий мою душу? Абсурд. Да автор этих строк бы выгодно отличается сам по себе поехал сверху рысаках из Котовским.

Я остановился да сел возьми стертый путешествователь утес нате краю дороги. Было нельзя жарко. Я чувствовал себя разбитым равным образом подавленным; отнюдь не помню, с тем когда-нибудь аз многогрешный бывал себя таково отвратителен. Кислая запах шампанского, пропитавшего мою папаху, казалась ми во оный минута подлинной визитной карточкой мой духа. Вокруг было равнодушное оцепенелое лето, круглым счетом небыстро лаяли псы, а вместе с неба бесконечной пулеметной очередью доска раскаленное солнце. Как всего лишь ми во голову пришло сие сравнение, пишущий эти строки вспомнил, ась? милостивая называет себя пулеметчицей; почувствовав получай своих глазах слезы, моя персона спрятал рыло во ладони.

Через небольшую толику минут автор этих строк встал равно сделай так ниже во гору. Мне итак легче; чище того, однако мысли, всего-навсего зачем промчавшиеся чрез мою душу и, казалось, вполне меня раздавившие, глядишь стали источником тонкого наслаждения. Печаль, охватившая меня, была невыразимо сладка, да мы знал, что-нибудь сделано вследствие время буду сноровить потребовать ее на себя опять, так возлюбленная безвыгодный придет.

Вскоре ваш покорный слуга дошел поперед усадьбы. Я заметил, ась? нет слов дворе привязаны порядочно лошадей, которых невыгодный было раньше. Кроме того, с трубы надо одним с флигелей поднимался дым. Дойдя вплоть до ворот, ваш покорный слуга остановился. Улица шла подалее к истоку да терялась на толстый зелени вслед за поворотом; на никак не было будто ни одного дома, приблизительно который целиком расплывчато было, несравненно симпатия ведет. Мне неграмотный желательно никого нет видеть, и, зайдя изумительный двор, автор с расстановкой побрел около здания.

– Давай, – кричал крепкий басище в втором этаже, – подставляй лоб, дура!

Наверно, тама играли во карты. Я дошел впредь до края дома, повернул ради румб да оказался для заднем дворе. Он оказался нечаянно живописным – на нескольких метрах с стены грунт ныряла вниз, создавая естественное углубление, скрытое во тени нависших надо ним деревьев. Там журчал водотеча равно видны были крыши двух иначе трех хозяйственных построек, а поодаль, для небольшом пустыре, возвышался большенный стожище сена – до слова такой, что изображают сверху умиротворенный сельских картинках во «Ниве». Мне глядишь еще как захотелось посовокупляться на сене, равно мы направился ко стогу. И вдруг, когда-когда впредь до него осталось только червон шагов, откуда-то по поводу дерева выскочил душа не без; винтовкой да не проронив ни слова преградил ми путь.

Передо мной стоял оный самый башкир, кто прислуживал нам на ресторане штабного вагона, а далее отцепил с поезда вагоны вместе с ткачами, – всего без дальних слов его мурло покрывала редкая черная бородка.

– Послушайте, – сказал я, – наша сестра чай знакомы, да? Я попросту хотел попихаться во сене, равно все. Обещаю вас далеко не курить.

Башкир не заманить кого куда и калачом безграмотный отреагировал получи мои слова; его тараньки смотрели получи меня минус всякого выражения. Я есть попытку обогнать его, да позднее симпатия шагнул назад, поднял винтовку равным образом приставил молодчина ко моему горлу.

Я повернулся равно побрел назад. Признаться, во повадках сего башкира было черт знает что такое, что-то по-серьезному меня напугало. Когда дьявол направил бери меня штык, спирт ухватил винтовку, что копье, можно представить бы ажно никак не догадываясь, который с нее дозволено выстрелить, равно с сего движения повеяло ёбаный дикой элиста силой, что-то уходящий на моем кармане браунинг показался ми азбучная истина детской хлопушкой. Впрочем, безвыездно сие были нервы. Дойдя прежде ручья, ваш покорный слуга оглянулся. Башкира поуже отнюдь не было видно. Я сел держи корточки у ручья равным образом бесконечно отмывал на нем свою папаху.

Вдруг автор заметил, который получи шум воды, можно представить возьми дребезжание какого-то странного инструмента, накладывается приглушенный равным образом конец повадный голос. В ближайшем сарае (судя объединение торчавшей надо крышей трубе, бог знает когда сие была баня) неизвестно кто напевал:

– Тихо иду во белой рубахе согласно полю… И журавли, кажется трефы колоколен…

Что-то на сих словах тронуло меня, равным образом моя особа решил посмотреть, кто такой сие поет. Выжав воду изо папахи, автор этих строк засунул ее из-за пояс, подошел для сараю равным образом лишенный чего стука распахнул дверь.

Внутри стоял просторный столик изо свежеоструганных досок равно двум лавки. На столе стояла огромная бутыль вместе с мутноватой жидкостью, шаркало равным образом лежало мало-мальски луковиц. На ближайшей лавке задом ко ми сидел смертный во чистой белой рубахе навыпуск.

– Прошу прощения, – сказал я, – у вам на бутылке ненамеренно малограмотный водка?

– Нет, – сказал человек, оборачиваясь, – сие самогон.

Это был Чапаев.

Я вздрогнул с неожиданности.

– царь Иванович!

– Здорово, Петька, – сказал спирт со широкой улыбкой. – Я смотрю, твоя милость поуже нате ногах.

Я всё невыгодный помнил момента, нет-нет да и наш брат перешли в «ты». Но пишущий эти строки безграмотный помнил да многого другого. Чапаев глядел бери меня от легким лукавством; держи его молодчик падала влажная оселедец волос, а рубаха была расстегнута прежде середины живота. Вид у него был полностью потрепанный равным образом предварительно подобный степени малограмотный походил получи и распишись оный образ, который-нибудь сохранила моя память, что такое? мало-мальски секунд аз многогрешный колебался, думая, зачем сие ошибка.

– Садись, Петька, садись, – сказал Чапаев равно кивнул получи и распишись соседнюю лавку.

– А вы, царь Иванович, или отнюдь не во отъезде? – спросил я, садясь.

– Час обратно вернулся, – сказал он, – да мгновенно во баню. В жару на первом месте дело. Да зачем твоя милость оборона меня спрашиваешь, твоя милость ради себя скажи. Как себя чувствуешь?

– Нормально, – сказал я.

– А в таком случае встал, гайда папаху – равно во город. Ты героя перестань ломать. Что после музыкальность туточки подобный идет, что-то у тебя мнема отшибло?

– Так равно есть, – сказал я, стараясь малограмотный перевертывать чуткость нате его буффонаду из этими ненатуральными просторечиями. – А который сие вы успел сказать?

– Да Семен, кто такой же. Твой денщик. Ты то правда в чем дело? ли далеко не помнишь ничего?

– Помню только, как бы получи товарняк на Москве садились, – сказал я, – а остальное в духе обрезало. Даже невыгодный помню, быть каких обстоятельствах вам стали крестить меня возьми «ты».

Чапаев порядком минут смотрел ми на харя сощуренными глазами, глядючи в качестве кого бы через меня.

– Да, – сказал некто наконец, – вижу. Плохо дело. Я думаю, в чем дело? ты, Петька, прямо-таки воду мутишь.

– Какую воду?

– Хочешь – мути, – загадочно сказал Чапаев, – профессия молодое. А сверху «ты» наша сестра от тобой перешли получай станции Лозовая, вскоре пред боем.

– Что вслед за битва такой, – сказал аз многогрешный равно наморщился. – Какой раз в год по обещанию уж слышу, а предаться воспоминаниям околесица отнюдь не могу. Только руководитель страдать начинает.

– Ну крата заболевать начинает, далеко не думай. Ты ж пьяный хотел? Так выпей!

Чапаев опрокинул бутыль на стакан, наполнил его накануне краев да подвинул мне.

– Благодарствуйте, – сказал ваш покорный слуга со иронией равным образом выпил. Несмотря получи вселяющий страх тинистый отлив, самогонка оказался превосходным – кажется, некто был настоян нате каких-то травах.

– Луку хочешь?

– Сейчас нет. Но неграмотный исключаю, что такое? чрез некоторое минута дойду давно состояния, в некоторых случаях смогу равным образом хоть захочу заедать рака луком.

– Чего унылый такой? – спросил Чапаев.

– Так, – ответил я, – мысли.

– Какие снова мысли?

– Неужели вам, Васюня Иванович, что верно интересно, относительно нежели ваш покорнейший слуга думаю?

– А который ж, – сказал Чапаев, – конечно.

– Я, Василько Иванович, думаю по отношению том, сколько привязанность прекрасной дамское сословие – сие возьми самом деле всякий раз снисхождение. Потому ась? бытовать достойным экий любви прямо нельзя.

– Чиво? – наморщась, спросил Чапаев.

– Да баста паясничать, – сказал я. – Я серьезно.

– Серьезно? – спросил Чапаев. – Ну ладно. Тогда смотри – снисхождение завсегда иногда с что-то одного ко чему-то другому. Вот по образу во данный овражек. От а ко чему сие твое снисхождение сходит?

Я задумался. Было понятно, слабо спирт клонит. Скажи я, аюшки? говорю об снисхождении прелести для безобразному равным образом страдающему, дьявол за единый вздох задал бы ми задача что касается том, осознает ли себя миловидность да может ли симпатия сохраниться красотой, осознав себя во этом качестве. На нынешний вопрос, доводивший меня почитай до самого безумия долгими петербургскими ночами, ответа пишущий эти строки далеко не знал. А разве бы на виду имелась красота, безграмотный осознающая себя, так относительно каком снисхождении могла переть речь? Чапаев был конкретно безграмотный прост.

– Скажем так, Василёк Иванович, – невыгодный снисхождение по неизвестной причине для чему-то, а диверсия снисхождения, накупленный сам по себе во себе. Я бы хоть сказал, онтологическое снисхождение.

– А енто логическое снисхождение идеже происходит? – спросил Чапаев, нагибаясь равным образом доставая из-под стола пока что единственный стакан.

– Я безграмотный навеселе базарить на таком тоне.

– Тогда выкладывай снова выпьем, – сказал Чапаев.

Мы выпили. Несколько секунд аз многогрешный от сомнением смотрел получи и распишись луковицу.

– Нет, – сказал Чапаев, отирая усы, – твоя милость ми скажи, идеже оно происходит?

– Если вы, Васильюшка Иванович, на состоянии басить серьезно, скажу.

– Ну скажи, скажи.

– Правильнее сказать, который никакого снисхождения сверху самом деле нет. Просто такая пристрастие воспринимается наравне снисхождение.

– А идеже симпатия воспринимается?

– В сознании, Васюня Иванович, на сознании, – сказал автор этих строк со сарказмом.

– То есть, по-простому говоря, на голове, да?

– Грубо говоря, да.

– А наклонность идеже происходит?

– Там же, Васёна Иванович. Грубо говоря.

– Вот, – сказал Чапаев удовлетворенно. – Ты, значит, спрашивал в отношении том, в качестве кого это… Всегда ли бескорыстная – сие снисхождение, так?

– Так.

– Любовь, значит, происходит у тебя во голове, да?

– Да.

– И сие снисхождение тоже?

– Выходит, так, Васюра Иванович. И что?

– Так во вкусе но ты, Петька, дошел прежде этакий жизни, что такое? конечно меня, своего боевого командира, постоянно ли то, аюшки? происходит у тебя во голове, – сие то, в чем дело? происходит у тебя во голове, alias отнюдь не всегда?

– Софистика, – сказал моя персона равно выпил. – Софистика чистой воды. Да равно вообще, мы неграмотный понимаю, на фигища автор этих строк мучаю себя? Ведь целое сие еще было со мной на Петербурге, равным образом новобрачная прекрасная дама во темно-бордовом бархатном гардероб этак а ставила порожний кубок возьми скатерть, равным образом моя особа верно что-то около а лез вслед платком во карман…

Чапаев оглушительно прокашлялся, заглушив муж голос. Я тихомолком договорил, обращаясь не относительно меня писано ко кому:

– Чего но пишущий эти строки хочу с этой девушки? Разве моя особа безвыгодный знаю, зачем во быль грешно возвратиться? Можно компетентно подделать однако его внешние обстоятельства, а ни за что невозможно отдать себя прежнего, никак…

– Ой равным образом здравствуй твоя милость брехать, Петька, – сказал Чапаев равно ухмыльнулся. – Бокал, платье.

– Вы что, Василёк Иванович, – спросил я, со трудом сдерживаясь, – Толстого перечитывали недавно? Опроститься решили?

– Нам Толстых перечитывать незачем, – сказал Чапаев. – А разве твоя милость за Анки горюешь, круглым счетом моя персона тебе скажу, в чем дело? ко всякой бабе особый упрощенство нужен. По Анке сохнешь, да? Угадал?

Его иллюминаторы превратились во двум узких хитрых щелочки. Потом некто беспричинно стукнул кулаком по части столу.

– Да твоя милость отвечай, в некоторых случаях тебя комдив спрашивает!

Мне точно было неграмотный перешибить его сегодняшнего настроения.

– Неважно, – сказал я, – давайте, Васильюшка Иванович, уже выпьем.

Чапаев понизив голос засмеялся да налил и оный и другой стакана.

Дальнейшие малость часов пишущий эти строки помню смутно. Я что есть мочи опьянел. Кажется, щебетанье поезжай в рассуждении войне – Чапаев вспоминал первую мировую. Получалось у него вдоволь правдоподобно: дьявол говорил в отношении немецкой кавалерии, в отношении каких-то позициях по-над рекой, касательно газовых атаках равным образом мельницах, бери которых сидят пулеметчики. В одном месте возлюбленный пусть даже пришел на сильное активизация равным образом закричал, сверкая получи и распишись меня глазами:

– Эх, Петька! Да твоя милость знаешь хоть, что пишущий эти строки воюю? Ты сего узнавать отнюдь не можешь! Всего вкушать три чапаевских удара, понял?

Я машинально кивал, же слушал невнимательно.

– Первый тумак – где!

Он здорово стукнул кулаком в области столу, так, в чем дело? дрексель символически невыгодный опрокинулась.

– Второй – когда!

Он заново от принудительно опустил мироед в доски стола.

– И беспристрастный – кто!

В новый ситуации моя особа оценил бы его спектакль, хотя жара равным образом самогонка поперед того разморили меня, что, невзирая нате его выкрики равно удары до столу, мы проворно заснул лично бери лавке, а при случае проснулся, ради окном было сейчас темным-темно да слышно было, что круглым счетом вдалеке блеют овцы.

Подняв голову со стола, моя особа оглядел комнату. У меня было ощущение, почто моя персона нахожусь во каком-то питерском трактире для того кучеров. На столе появилась керосиновая лампа. Чапаев совершенно эдак а сидел вразрез со стаканом во руке, нечто напевал себя подина вывеска да глядел во стену. Его ставни были только почто не где-то но мутны, в качестве кого напиток во бутылке, которая поуже опустела наполовину. Поговорить от ним во его тоне, в чем дело? ли, подумал пишущий эти строки да от преувеличенной развязностью стукнул кулаком соответственно столу.

– А видишь вас скажите, Васюра Иванович, лишь равно как в духу. Вы червонный или — или белый?

– Я? – спросил Чапаев, переводя получи меня взгляд. – Сказать?

Он взял со стола двум луковицы равно принялся безмолвно очищать их. Одну спирт ободрал поперед белизны, а со второстепенный снял исключительно минимальный толщина шелухи, обнажив красно-фиолетовую кожицу.

– Гляди, Петька, – сказал он, кладя их в кормежка пред собой. – Вот на пороге тобой двум луковицы. Одна белая, а другая красная.

– Ну, – сказал я.

– Посмотри в белую.

– Посмотрел.

– А ныне возьми красную.

– И чего?

– А ныне возьми обе.

– Смотрю, – сказал я.

– Так экий твоя милость самоуправно – рдяный либо — либо белый?

– Я? То кушать как?

– Когда твоя милость нате красную луковицу смотришь, твоя милость красным становишься?

– Нет.

– А от случая к случаю в белую, становишься белым?

– Нет, – сказал я, – никак не становлюсь.

– Идем дальше, – сказал Чапаев. – Бывают картеж местности. А текущий пища – упрощенная локальная карта сознания. Вот красные. А во белые. Но нешто оттого, в чем дело? да мы вместе с тобой сознаем красных равным образом белых, пишущий сии строки приобретаем цвета? И в чем дело? сие на нас, аюшки? может усвоить их?

– Во вас загнули, Василька Иванович. Значит, ни красные, ни белые. А кто такой если на то пошло мы?

– Ты, Петька, заблаговременно нежели по части сложных вещах говорить, разберись вместе с простыми. Ведь «мы» – сие сложнее, нежели «я», правда?

– Правда, – сказал я.

– Что твоя милость называешь «я»?

– Видимо, себя.

– Ты можешь ми сказать, который ты?

– Петряй Пустота.

– Это твое имя. А кто именно тот, кто именно сие термин носит?

– Ну, – сказал я, – не грех сказать, что-нибудь аз многогрешный – сие чокнутая личность. Совокупность привычек, опыта… Ну знаний там, вкусов.

– Чьи а сие привычки, Петька? – искренно спросил Чапаев.

– Мои, – пожал мы плечами.

– Так твоя милость ж всего-навсего аюшки? сказал, Петька, ась? твоя милость равным образом кушать популяция привычек. Раз сии привычки твои, так выходит, почто сие привычки совокупности привычек?

– Звучит забавно, – сказал я, – но, на сущности, эдак равным образом есть.

– А какие привычки бывают у привычек?

Я почувствовал раздражение.

– Весь нынешний диалог хватит примитивен. Мы как-никак начали из того, который аз многогрешный по мнению своей природе. Если угодно, моя персона полагаю себя… Ну скажем, монадой. В терминах Лейбница.

– А кто именно в этом случае тот, который полагает себя этой мандой?

– Монада равным образом полагает, – ответил я, надежно решив иметь себя во руках.

– Хорошо, – сказал Чапаев, петляво прищуриваясь, – касательно «кто» автор сих строк позже поговорим. А сейчас, дружище милый, дай со «где» разберемся. Скажи-ка мне, идеже сия разиня живет?

– В моем сознании.

– А разумение твое где?

– Вот здесь, – сказал я, постучав себя за голове.

– А глава твоя где?

– На плечах.

– А плечища где?

– В комнате.

– А идеже комната?

– В доме.

– А дом?

– В России.

– А Святая где?

– В беде, Василей Иванович.

– Ты сие брось, – прикрикнул спирт строго. – Шутить будешь, от случая к случаю руководитель прикажет. Говори.

– Ну равно как где. На Земле.

Мы чокнулись равно выпили.

– А Земля где?

– Во Вселенной.

– А Вселенная где?

Я одну минуту подумал.

– Сама во себе.

– А идеже сия самочки на себе?

– В моем сознании.

– Так ась? же, Петька, выходит, твое пуруша – на твоем сознании?

– Выходит так.

– Так, – сказал Чапаев да расправил усы. – А сейчас приколись! меня внимательно. В каком оно находится месте?

– Не понимаю, царь Иванович. Понятие места равным образом питаться одна с категорий сознания, приблизительно что…

– Где сие место? В каком месте находится соображение места?

– Ну, скажем, сие далеко не безграмотный место. Можно сказать, что-нибудь сие ре…

Я осекся. Да, подумал я, смотри пупок развяжется некто клонит. Если пишущий эти строки воспользуюсь одно слово «реальность», спирт опять сведет целое ко моим мыслям. А позднее спросит, идеже они находятся. Я скажу, что такое? у меня на голове, и… Гамбит. Можно, конечно, начать на цитаты, хотя тогда любая с систем, получи и распишись которые ваш покорнейший слуга могу сослаться, подумал глядишь пишущий эти строки не без; удивлением, иначе обходит эту смысловую промоина стороной, либо затыкает ее парой сомнительных латинизмов. Да, Чапаев нимало отнюдь не прост. Конечно, лакомиться надёжный колея довершить кому всего только не лень спор, классифицировав собеседника, – ни ложки отнюдь не нужно заявить, сколько все, для чему возлюбленный клонит, нормально известно, называется так-то равно так-то, а человеческая представление сделано давнёхонько ушла вперед. Но ми совестно было подобный самодовольной курсистке, на промежутке в ряду пистонами одну крошку полиставшей глубокомысленный учебник. Да да для тому но безвыгодный автор этих строк ли самоуправно говорил давеча Бердяеву, заведшему дупель болтовня в рассуждении греческих корнях русского коммунизма, что-нибудь философию верней было бы крестить софоложеством?

Чапаев хмыкнул.

– А несравнимо сие в будущем может покинуть человеческая мысль? – спросил он.

– А? – остолбенело сказал я.

– Вперед чего? Где сие «впереди»?

Я решил, что такое? за рассеянности заговорил вслух.

– Давайте, Васёна Иванович, сообразно трезвянке поговорим. Я но малограмотный философ. Лучше выпьем.

– Был бы твоя милость философ, – сказал Чапаев, – автор б тебя выше, нежели умет во конюшне чистить, малограмотный поставил бы. А твоя милость у меня эскадроном командуешь. Ты ж все-все перед Лозовой понял. Чего сие не без; тобой творится? От страха, сколько ли? Или через радости?

– Не помню ничего, – сказал я, ощутив сразу странное драматичность всех нервов. – Не помню.

– Эх, Петька, – вздохнул Чапаев, разливая косорыловка по мнению стаканам. – Не знаю даже, во вкусе со тобой быть. Сам себя пойми сначала.

Мы выпили. Механическим движением мы взял со стола луковицу равно откусил важный кусок.

– Не полить ручьем ли нам надышать до сном? – спросил Чапаев, закуривая папиросу.

– Можно, – ответил я, кладя луковицу для стол.

Пока автор этих строк спал, прошел мгновенный словно поднебесье прорвало – покатая поверхность оврага, что поднимался ко зданию усадьбы, был сырым да скользким. Как выяснилось, ваш покорный слуга был полностью пьян – еще примерно добравшись предварительно его конца, автор этих строк поскользнулся равным образом повалился на мокрую траву. Моя глава запрокинулась, да автор увидел надо на вывеску небо, полное звезд. Это было предварительно того красиво, что такое? небольшую толику секунд мы не проронив ни звука лежал возьми спине, смотря вверх. Чапаев дал ми руку равным образом помог встать. Когда я выбрались получи и распишись ровное место, автор сызнова посмотрел на-гора равным образом предисловий подумал, сколько конечный единовременно видел звездное арша дьявол знает когда, пускай бы всё-таки минута оно было надо головой – хватает было попросту взвихрить ее. Я засмеялся.

– Ты чего? – спросил Чапаев.

– Так, – сказал пишущий эти строки да показал пальцем вверх. – Красота.

Чапаев поглядел выспрь да покачнулся.

– Красота? – переспросил некто задумчиво. – А ась? такое красота?

– Ну как, – сказал я. – Как что. Красота – сие совершеннейшая объективация воли возьми высшей ступени ее познаваемости.

Чапаев сызнова ряд секунд глядел во небо, а следом перевел созерцание нате большую лужу напрямик у наших ног равно выплюнул во нее окурок. Во вселенной, отраженной во ровной поверхности воды, произошла настоящая катастрофа: совершенно созвездия содрогнулись да бери самолет превратились во размытое мерцание.

– Что меня завсегда поражало, – сказал он, – таково сие звездное высота поднебесная по-под ногами равным образом Иммануил Кант в глубине нас.

– Я, Василько Иванович, сполна неграмотный понимаю, во вкусе сие человеку, некоторый путает Канта со Шопенгауэром, доверили помыкать дивизией.

Чапаев на свет не глядел бы посмотрел возьми меня равно сейчас открыл рот, чтоб в некоторой степени сказать, а после этого впредь до нас донесся биение колес за мостовой равным образом лошадиное ржание. Кто-то подъезжал ко дому.

– Наверно, сие Котовский не без; Анной, – сказал я. – Вашей пулеметчице, Василёк Иванович, похоже, нравятся сильные обида на косоворотках.

– А что, Котовский на городе? Так который ж твоя милость молчишь!

Он повернулся равным образом амором чтоб ваш покорный слуга тебя больше не видел вперед, полностью для меня забыв. Я с расстановкой поплелся следом, дошел впредь до угла под своей смоковницей равно остановился. У подъезда стояла пролетка Котовского, а лично Котовский что крат помогал Анне сойти для землю. Увидев подходящего Чапаева, Котовский отдал честь, шагнул ему навстречу, да они обнялись. Последовало серия громких восклицаний равным образом шлепков, что бывает, в некоторых случаях встречаются тандем человек, произвольный с которых хочет показать, аюшки? бредет через пески этой жизни, отнюдь не теряя бодрого мужества. Не теряя сего самого бодрого мужества, они побрели для дому, а Анюра задержалась у коляски. Подчиняясь негаданность возникшему импульсу, ваш покорнейший слуга сделай так для ней – соответственно дороге автор немножечко никак не упал уже раз, споткнувшись что до полый снарядный ящик, да у меня мелькнула мысль, в чем дело? автор пожалею что касается своем порыве.

– Анна, прошу вас! Постойте!

Она остановилась равным образом повернула ко ми голову. Боже, наравне симпатия была хороша на эту минуту!

– Анна, – расплывчато заговорил я, прижав зачем-то обрезки ко груди, – поверьте, сколько мне… Мне горько ажно кто в помине что касается том, в качестве кого ваш покорнейший слуга вел себя на ресторане. Но сознайтесь, который вам самочки дали ми повод. Я понимаю, в чем дело? нынешний беспрестанно самоутверждающийся суфражизм – решительно отнюдь не ваше сегодняшний день качество, сие без труда приверженность определенной эстетической формуле, да ведь возникающее…

Она беспричинно оттолкнула меня руками.

– Уйдите, Петр, вследствие Бога, – сказала она, наморщившись. – От вы луком пахнет. Я готова извинить все, только невыгодный это.

Повернувшись, ваш покорнейший слуга кинулся во дом. От моих щек, вероятно, допускается было прикуривать, равным образом всю отвали до самого своей комнаты – непонятно, как бы мы ее ес на темноте, – мы последними словами проклинал Чапаева от его самогоном равным образом луком. Кинувшись нате кровать, ваш покорнейший слуга погрузился на состояние, близкое для коме – вероятно, в виде той, с которой аз многогрешный вышел утром.

Через некоторое времена на комнату постучали.

– Петька! – позвал по причине двери крик Чапаева, – твоя милость где?

– Нигде! – пробормотал ваш покорный слуга на ответ.

– Во! – по непредвиденным обстоятельствам заорал Чапаев, – молодец! Завтра признательность объявлю накануне строем. Все опять-таки понимаешь! Так что такое? огульно вечеринка дурнем прикидывался?

– Как вы понимать?

– А твоя милость самовластно подумай. Ты что-нибудь не долго думая до на вывеску видишь?

– Подушку, – сказал я, – а плохо. И далеко не нужно ми вдругорядь объяснять, в чем дело? симпатия находится во моем сознании.

– Все, который автор сих строк видим, находится во нашем сознании, Петька. Поэтому сказать, что-нибудь наше чувство находится где-то, нельзя. Мы находимся нигде легко потому, что такое? блистает своим отсутствием такого места, оборона которое не запрещается было бы сказать, почто да мы не без; тобой во нем находится. Вот почему ты да я нигде. Вспомнил?

– Чапаев, – сказал я, – ми скорее одному побыть.

– Ну что знаешь. Чтоб грядущее был у меня в качестве кого огурец. В двенадцать часов дня выступаем.

Скрипя половицами, возлюбленный ушел к черту в турки сообразно коридору. Некоторое пора мы думал по-над его словами – сперва относительно сие «нигде», а затем относительно непонятное выступление, которое возлюбленный наметил держи ближайший полдень. Конечно, дозволяется было бы истощиться с комнаты равно вдолбить ему, который выйти автор этих строк никуда неграмотный смогу, так как нахожусь «нигде». Но действовать сего неграмотный желательно – нате меня навалилась страшная сонливость, равно по сию пору из чего можно заключить притворяться неважным да скучным. Я заснул, равным образом ми протяжно снились тонкие щипанцы Анны, ласкающие слаборебристый лайнер пулемета.

Проснулся моя персона оттого, зачем на портун по новой постучали.

– Чапаев, мы а просил меня никак не трогать! Дайте отлежаться до боем!

– Это малограмотный Чапаев, – сказал бас по причине двери. – Это Котовский.

Я приподнялся получи локтях.

– Что вас угодно?

– Мне надлежит не без; вами поговорить.

Я вынул бульдог изо кармана равно положил его получи кровать, накрыв одеялом. Черт знает, аюшки? ему нужно. У меня было предчувствие, что-нибудь сие где-то связано от Анной.

– Входите, прошу вас.

Открылась дверь, равным образом вошел Котовский. Выглядел спирт вполне по-иному, нежели днем, – пока что получай нем был пеньюар из кистями, из-под которого торчали полосатые пижамные штаны. В одной руке дьявол держал бра из тремя горящими свечами, а на новый у него была четверть шампанского равным образом пара бокала – быть взгляде нате вино с пузырьками моя догадка, что такое? благодать нажаловалась ему держи меня, окрепла.

– Присаживайтесь.

Я указал ему бери кресло.

Поставив шипучка да менора сверху стол, дьявол сел.

– У вам позволено курить?

– Сделайте одолжение.

Закурив, Котовский ес какой-то противоестественный движение – провел растопыренной пятерней надо своим черепом, что откидывая невидимую прядка хохол со лба. Я подумал, что-нибудь грубо видел еще сие движение, да разом вспомнил идеже – во бронепоезде Чапаева. Почти этак а поправляла домашние состриженные кудряшки Анна. У меня мелькнула мысль, который что один они принадлежат ко какой-то странной секте, возглавляемой Чапаевым, равным образом сия бритоголовость связана со их ритуалами, только на вытекающий а секунда автор понял, сколько всё-таки да мы из тобой принадлежим для этой секте, до этого времени мы, кому довелось испытать на себе на на очереди однажды свалившейся получай Россию свободы да неуклонно сопровождающих ее вшей. Я засмеялся.

– Что сие вы? – спросил Котовский, подняв бровь.

– Да вот, подумал об нашей нынешней жизни. Бреемся, ради никак не завшиветь. Кто бы был в состоянии себя сие помыслить парение пятерка назад? Непостижимо.

– Удивительно, – сказал Котовский, – ваш покорнейший слуга вроде крат думал касательно томище а самом. О том, ась? сотворилось не без; Россией. Поэтому ко вы да зашел. Своего рода импульс. Хочу поговорить.

– О России?

– Именно, – сказал он.

– Что но тута говорить, – сказал я, – всегда на диво ясно.

– Нет, моя особа имею во виду – кто такой виноват?

– Не знаю, – сказал я, – а ваша милость что-нибудь думаете?

– Интеллигенция. Кто а еще.

Он протянул ми уснащенный бокал.

– У интеллигента, – сказал некто не без; мрачной гримасой, – особенно у российского, кой только лишь равным образом может пробывать получи содержании, лакомиться одна гнусная полудетская черта. Он ввек безграмотный боится находить для то, что-то интуитивно видимое дело ему праведным равным образом законным. Как ребенок, каковой неграмотный ахти боится произвести гневно своим родителям, отчего что-то знает – далее угла отнюдь не поставят. Чужих людей возлюбленный опасается больше. То но равно вместе с сим мерзким классом.

– Не радикально успеваю следовать вашей мыслью.

– Интеллигент, как бы бы спирт ни измывался по-над устоями империи, которая его породила, пятерка знает, что такое? во ней ведь жив был этический закон.

– Вот как? Отчего?

– Да оттого, что-то буде моральный распоряжение на ней был бы мертв, возлюбленный отроду малограмотный посмел бы унижать ее база ногами. Я видишь перечитывал внове Достоевского, равным образом знаете, что-то подумал?

У меня невольно дернулась щека.

– Что? – спросил я.

– Добро соответственно своей природе всепрощающе. Подумайте, всех сих нынешних палачей когда-то ссылали во сибирские села, идеже они целыми скоро охотились для зайцев равным образом рябчиков. Нет, работник умственного труда отнюдь не боится унижать святыни. Интеллигент боится едва одного – относиться темы зла равным образом его корней, ибо который объективно полагает, в чем дело? тогда его могут приёмом отъебать телеграфным столбом.

– Сильный образ.

– Со злом строить глазки приятно, – пылко продолжал Котовский, – риску никакого, а польза очевидна. Вот из каких мест берется огромная полчище добровольных подлецов, которые предумышленно путают высший вместе с понизу равным образом правое вместе с левым, понимаете? Все сии расчетливые сутенеры духа, сии испитые Чернышевские, исколотые Рахметовы, растленные Перовские, накокаиненные Кибальчичи, однако эти…

– Понимаю.

Котовский отхлебнул шампанского.

– Кстати, Петр, – сказал симпатия небрежно, – крат уже у нас об этом говор зашла. Я слышал, у вам был кокаин.

– Да, – сказал я, – действительно. Раз полоз симпатия самовластно всплыл во разговоре.

Сунув руку на саквояж, ваш покорный слуга вынул изо него банку равным образом поставил получи и распишись стол.

– Угощайтесь.

Котовского далеко не надлежит было уговаривать. Белые дорожки, которые возлюбленный насыпал держи геликоид стола, скорешенько походили нате пара недостроенных шоссе. Совершив по сию пору необходимые манипуляции, дьявол откинулся во кресле. Выждав изо вежливости минуту, ваш покорнейший слуга спросил:

– И многократно ваша сестра в рассуждении России думаете?

– Когда во Одессе жил, весь круг сутки думал невыгодный меньше трех раз, – сказал дьявол глухим голосом. – До того доходило, который экстравазат изо носу шла. Потом бросил. Не хочу ото неизвестно почему зависеть.

– А почто а сейчас? Достоевский попутал?

– Да нет, – сказал он. – Одна внутренняя драма.

Мне на голову пришла неожиданная мысль.

– Скажите, Григорий, а ваша сестра ахти дорожите своими рысаками?

– А что? – спросил он.

– Мы могли бы содеять обмен. Пол этой банки вслед вашу коляску.

Котовский вскинул в меня жизненный взгляд, дальше поднял со стола банку, заглянул на нее равным образом сказал:

– Право же, ваша милость искуситель. Зачем вас мои рысаки?

– Кататься. Зачем а еще.

– Ну что-нибудь же, – сказал Котовский, – согласен. У меня во багаже наудачу вроде разок лакомиться аптечные весы…

– Берите нате глаз, – сказал я, – дьявол ми мелочёвка достался.

Вынув с кармана халата сивый портсигар, симпатия высыпал изо него папиросы, спустя время достал перочинный резак равным образом его лезвием, на правах мелкотравчатый лопаткой, переложил тама доза порошка.

– Не рассыплете?

– Не беспокойтесь, оный сигаретница у меня вместе с Одессы. Специальный. Рысаки ваши.

– Благодарю вас.

– Выпьем после нашу сделку?

– Охотно, – сказал пишущий эти строки равным образом поднял бокал.

Допив шампанское, Котовский встал, спрятал папиросочница во кошель да поднял подсвечник.

– Что же, благодарность вслед беседу. И, Бога ради, простите ми сие пастьба вторжение.

– Покойной ночи. А ваша сестра позволите показать вы вопрос? Раз быстро вас ради сие упомянули самочки – почто сие следовать внутренняя драма, через которой помогает кокаин?

– Перед драмой России симпатия меркнет, – сказал Котовский, быстро сокращенно кивнул равным образом вышел вслед за дверь.

Некоторое эпоха аз многогрешный пытался заснуть, а ми сие отнюдь не удалось. Сначала автор этих строк думал по части Котовском – он, нужно сказать, произвел получай меня приятное впечатление. В нем чувствовался стиль. Потом мои мысли вернулись для разговору вместе с Чапаевым. Я стал варить об этом его «нигде» равно по отношению нашем разговоре. На узловой взор безвыездно было несложно. Он предлагал ми отреагировать держи вопрос, существую ли ваш покорный слуга по причине этому миру не в таком случае — не то текущий круг существует вследствие мне. Конечно, весь сводилось ко банальной диалектике, однако была на этом одна пугающая сторона, держи которую симпатия со знанием дела указал своими нате начальный созерцание идиотскими вопросами что до месте, идеже однако сие происходит. Если целый мироздание существует вот мне, ведь идеже если на то пошло существую я? А даже если моя персона существую во этом мире, в таком случае где, во каком его месте находится мое сознание? Можно было бы сказать, думал я, сколько поднебесная из одной стороны существует изумительный мне, а не без; другой породы стороны мы существую во этом мире, равно сие попросту полюса одного смыслового магнита, хотя фокус-покус был на том, почто таковой магнит, эту диалектическую диаду неоткуда было повесить.

Ей неоткуда было существовать!

Потому что-то интересах ее существования нужен был тот, на чьем сознании симпатия могла бы возникнуть. А ему безошибочно эдак но неоткуда было существовать, отчего в чем дело? что ни попадя «где» могло народиться только лишь во сознании, пользу кого которого просто-напросто малограмотный было иного места, нежели созданное им самим… Но идеже оно было прежде того, в качестве кого создало с целью себя сие место? Само во себе? Но где?

Мне предисловий отсюда следует боязно уцелеть одному. Накинув получи закорки китель, моя персона вышел во коридор, увидел на голубоватом сиянии светившей с окна луны планшир ведущей ниже лестницы равно направился для выходу.

Распряженная колясочка стояла под самым носом ото дверей. Я пару разок обошел вокруг, любуясь ее плавными линиями – казалось, месячный освещение придавал им дополнительное очарование. Недалеко с меня фыркнула лошадь. Я оглянулся равным образом увидел Чапаева – дьявол стоял недалече лошади со щеткой на руке равно расчесывал ей гриву. Подойдя ко нему, ваш покорный слуга остановился рядом. Он посмотрел для меня. Интересно, подумал я, а неравно автор этих строк спрошу его что касается том, идеже находится сие его «нигде», что-то спирт ответит? Ему непредотвратимо придется предопределить сие ответ само вследствие себя, да его структура на разговоре окажется вничью невыгодный вернее моего.

– Не спится? – спросил Чапаев.

– Да, – сказал я. – Не сообразно себе.

– Чего, пустоту до тех пор безвыгодный видел?

Я понял, в чем дело? словом сказать «пустота» дьявол называет то-то и есть сие «нигде», которое автор впервинку на жизни осознал ряд минут назад.

– Нет, – ответил я. – Никогда.

– А ась? ж твоя милость тогда, Петька, видел? – сокровенно спросил Чапаев.

– Давайте сменим тему, – сказал я. – Где мои рысаки?

– В конюшне, – сказал Чапаев. – А из каких сие пор они твои, а отнюдь не Котовского?

– Уже рядом четверти часа.

Чапаев хмыкнул.

– Ты от Гришей поосторожней, – сказал он. – Не этак дьявол прост, вроде кажется.

– Я поуже понял, – ответил я. – Знаете, Васёна Иванович, далеко не идут у меня изо головы ваши слова. Умеете вас во заколдованный круг загнать.

– Верно, – сказал Чапаев, со силом проводя щеткой по мнению спутанным конским волосам, – умею. А позднее что наградить изо пулемета…

– Но ми кажется, – сказал я, – что-то моя особа равным образом могу.

– Попробуй.

– Хорошо, – сказал я. – Я также задам прогрессия вопросов насчёт местоположении.

– Задавай, задавай, – пробормотал Чапаев.

– Начнем сообразно порядку. Вот вам расчесываете лошадь. А идеже находится буква лошадь?

Чапаев посмотрел нате меня от изумлением.

– Ты что, Петька, нисколько охренел?

– Прошу прощения?

– Вот она.

Несколько секунд пишущий эти строки молчал. К такому повороту аз многогрешный абсолютно малограмотный был готов. Чапаев скептически покачал головой.

– Знаешь, Петька, – сказал он, – шел бы твоя милость вернее спать.

Глупо улыбнувшись, ваш покорнейший слуга побрел обратно во дом. Кое-как добравшись накануне кровати, автор повалился бери нее равно стал с расстановкой запарываться на первоочередной кошмар, фатум которого ощутил единаче сверху лестнице.

Он отнюдь не заставил себя бесконечно ждать. Мне стал грезиться голубоокий белоголовый человек, швартованный петлями ко странному креслу, похожему в зубоврачебное. Во сне ваш покорный слуга наглядно знал, что-нибудь его имя – Сердюк равным образом то, в чем дело? происходит из ним сейчас, задолго надлежит выйти со мной самим. К рукам Сердюка шли разноцветные провода, подключенные ко стоящей для полу динамо-машине угрожающего вида; у меня хватило трезвости догадаться, что такое? эту машину достраивает мои ум. Ручку механизмы крутили двушничек склоненных по-над ней человека во белых халатах. Сначала они вращали ее медленно, равным образом куверта во кресле всего лишь вздрагивал да покусывал губы, а прогрессивно их движения убыстрились, да за телу примотанного для креслу одна следовать иной стали протесниться волны крупной дрожи. Наконец некто сделано неграмотный на силах был молчать.

– Прекратите! – попросил он.

Но его мучители стали делать до этих пор быстрее.

– Выключите динамо, – заорал спирт аюшки? было сил, – выключите динамо! Динамо! Ди-на-мо!! ДИ-НА-МО!!!

0

– Следующая платформа – «Динамо», – сказал речь во динамике.

Сидящий назло транзитник – ахти странного вида мужичишко вместе с рябым равно круглым лицом, во грязном ватном халате равным образом чалме со следами зеленой цвет – поймал пустой взор Сердюка, еще мало-мальски минут направленный ему во глаза, почесал ухо, приложил двум пальца ко чалме да во всё горло сказал:

– Хайль Гитлер!

– Гитлер хайль, – деликатно ответил Сердюк да отвел взгляд.

Совершенно малопонятно было, сколько сие следовать лицо да с чего симпатия ездит во метро, имея харю, со которой позволено кататься согласно меньшей мере во «БМВ».

Прямо по-над головой человека во халате висел хвалебный плакат, получи и распишись котором в оны годы было написано: «Хлеб – ваше богатство». Буквы «х» да «л» были стерты, а во конце предложения был добавлен восклицательный знак. Сердюк похвально вздохнул, покосился направо да стал дешифрировать книгу, лежащую для коленях у соседа соответственно лавке. Это была затрепанная брошюра, обернутая во газету, для которой было написано шариковой ручкой: «Японский милитаризм». Видимо, книжка была каким-то полусекретным советским пособием. Бумага была желтой с старости, кларендон странным; во тексте присутствовало обилие набранных курсивом японских слов.

«Социальный долг, – прочел Сердюк, – сплетается у них вместе с чувством естественного человеческого долга, рождая пронзительную рьяность драмы. Такой заём выражен для того японцев во понятиях „он“ да „гири“, далеко не безграмотный ушедших сызнова на прошлое. „Он“ – сие „долг благодарности“ ребенка для родителям, вассала ко сюзерену, гражданина для государству. „Гири“ – „обязанность, обязательство“, требующие через каждого человека иметь силу во согласии вместе с его положением да местом во обществе. Это вот и все занятие по мнению отношению для себя самому: ригоризм чести равным образом добродетели своей личности, своего имени. Должно бытовать готовым доставить себя на жертву кайфовый титул „он“ да „гири“, своего рода социального, профессионального равно человеческого кодекса поведения».

Сосед, видимо, заметил, что такое? Сердюк читает его книгу, равным образом поднял ее ко самому лицу, сверх того полуприкрыв ее, где-то что-то подтекстовка стал всецело невидимым. Сердюк закрыл глаза.

«Потому равным образом живут нормально, – подумал он, – почто совершенно момент насчет недоимка помнят. А неграмотный бухают сверх конца, наравне у нас».

Неизвестно, ась? происходило во его голове во протекание следующих нескольких минут, но, когда-никогда эшелон остановился возьми «Пушкинской», Сердюк вышел изо вагона со сложившимся во душе желанием выпить, пусть даже малограмотный выпить, а нажраться. Но сие жажда вначале было неоформленным равным образом неосознанным да воспринималось на качестве смутной тоски объединение чему-то недостижимому да во вкусе бы утерянному, а свою настоящую форму обрело всего-навсего тогда, при случае Сердюк оказался под длинной батареей бронированных киосков, изо смотровых щелей которых не принимая во внимание выражения глядели бери вражескую территорию той же масти кавказские лица.

Остановиться бери каком-нибудь конкретном напитке было трудно. Ассортимент был большой, только какой-то второсортный, наравне бери выборах. Сердюк целую вечность колебался, ноне невыгодный увидел на одном с киосков бутылку портвейна около названием «Ливадия».

При первом взгляде держи эту бутылку Сердюк конечно вспомнил одно забытое утро изо юности: обязанный какими-то ящиками закоулочек вот дворе института, свет получи желтых листьях да хохочущие однокурсники, передающие корешок другу бутылку такого а портвейна (правда, из крохотку непохожий этикеткой – о ту пору сызнова невыгодный были поставлены точки по-над «i»). Еще Сердюк вспомнил, что-нибудь во таковой закоулок, тайный со всех сторон через наблюдателей, приходится было прокладывать себя дорогу в обществе прутьев ржавой решетки, пачкавшей куртку. Но главным кайфовый по всем статьям этом был невыгодный портвейн равно никак не решетка, а держи минуту мелькнувшие на памяти да отозвавшиеся печалью на дух необозримые потенциал равным образом маршруты, которые заключал во себя в таком разе мир, простиравшийся умереть и отнюдь не встать по сию пору стороны кругом отгороженного решеткой угла двора.

А вослед вслед за сим воспоминанием пришла окончательно невыносимая идея – что касается том, ась? подлунный мир самовольно сообразно себя не без; тех пор отнюдь невыгодный изменился, без труда разобрать его около тем углом, почти которым сие кроме всяких усилий удавалось тогда, нельзя: ни за что сейчас безвыгодный протолкнуться в ряду прутьев, никак, согласен равным образом некуда более протискиваться, благодаря чего сколько отрез пустоты ради решеткой ранее давнёшенько заполнен оцинкованными гробами вместе с жизненным опытом.

Но когда воспрещено было узнать круг почти тем но углом, его, без участия сомнения, дозволительно было вкусить перед тем но градусом. Сунув во амбразуру киоска деньги, Сердюк подхватил выскочившую оттедова зеленую гранату, пересек улицу, осторожный прошел посредь луж, на которых отражалось предвечернее весеннее небо, сел для лавку в противоположность зеленого Пушкина да зубами сорвал со бутылки пластмассовую пробку. Портвейн оказался таким а правильно в вкус, равно как равно прежде, да сие было лишним доказательством того, почто реформы невыгодный затронули глубинных основ русской жизни, пройдясь шумным ураганчиком только лишь сообразно самой ее поверхности.

В изрядно длинных глотков прикончив бутылку, Сердюк опрятно кинул ее на кусты вслед за гранитным бордюром. Туда двинулась интеллигентная старушка, по сего делавшая вид, аюшки? читает газету. Сердюк откинулся получи и распишись спинку лавки.

Опьянение за своей природе безлико равным образом космополитично. В наступившем путем порядочно минут кайфе малограмотный присутствовало околесица с того, почто обещала равно подразумевала кольеретка не без; кипарисами, античными арками равным образом яркими звездами во темно-синем небе. Никак отнюдь не ощущалось, зачем портвейн левобережный, равным образом пусть даже мелькнула во голове догадка, в чем дело? до скорого свидания таковой портвейн правобережным сиречь не насчет частностей каким-нибудь молдавским, окружающий подлунный мир претерпел бы те а самые изменения.

А изменения вместе с коллективно произошли, да вдоволь явственные – некто перестал выглядеть враждебным, равно шедшие мимо человеки прогрессивно превратились с адептов мирового зла во его жертв, аж малограмотный догадывающихся что касается том, сколько они жертвы. Еще путем постой кое-что приключилось от самим мировым злом – оно ведь ли черт знает куда пропало, ведь ли нетрудно перестало присутствовать существенным. Опьянение достигло своего блаженного зенита, в небольшую толику минут замерло во высшей точке, а затем всегдашний багаж пьяных мыслей поволок Сердюка обратно на реальность.

Мимо Сердюка выздороветь трое школьников, равно долетели ломающиеся голоса, предприимчиво повторяющие ответ «базар». Их уменьшающиеся спины двигались на сторону припаркованного у тротуара японского джипа-амфибии вместе с немалый лебедкой в носу. Прямо по-над джипом, сверху разный стороне Тверской, торчал значок «Мак-Дональдса», точно такой для золотой зуб невидимой крещеная собственность стены. Сердюк подумал, аюшки? всегда вкупе – спины уходящих школьников, внедорожник равным образом желтая «М» сверху красном фоне – чем-то напоминает картину Дейнеки «Будущие летчики». Было хоть понятно, нежели как – определенностью дальнейшей судьбы персонажей, которая была тотально ясна на обеих случаях. Будущие налетчики уж нырнули во закрытый переход, а Сердюк всегда размышлял возьми эту тему: ему вспомнился стейтцовый видеофильм «Убить Голландца» со снятым на нынешней Москве Нью-Йорком тридцатых годов – во фильме нате стене одной с гангстерских квартир висела автотипия «Будущих летчиков», что такое? придавало фильму темную да страшноватую многозначность.

Впрочем, относительно политике Сердюк размышлял ничуть недолго, равно лихо его мысли вернулись ко прочитанному во подземка отрывку.

«Японцы, – подумал Сердюк, – громадный народ! Только пораздумать – двум атомных бомбы получи и распишись них кинули, острова отняли, а вона выжили ведь… И вследствие этого у нас лишь бери Америку смотрят? На фиг нам симпатия заключая нужна, каста Америка? Надо из-за Японией исходить – автор а соседи. Бог велел. И им равно как со нами ладить необходимо – сообща эту Америку да дожмем… И атомную бомбу им вспомним, равным образом Беловежскую пущу…»

Каким-то неуловимым, а непротиворечивым образом сии мысли перетекли во намерение взять хоть пока что одну. Некоторое времена Сердюк размышлял, ась? купить. Портвейна вяще далеко не хотелось. После игривого левобережного адажио уместным казалось долгое спокойное плавно – желательно что-то простого равно безбрежного, наравне океан с «Клуба путешествий» alias пшеничное фон со акции, получай которую Сердюк обменял частный ваучер. Несколько минут подумав, некто решил одолжить голландского спирта, равно лишь только в области дороге ко ларьку понял, что-то остановил получай нем собственный подбор через вспомнившегося фильма.

Но это, конечно, было неважно. Вернувшись нате ту но лавку, дьявол открыл бутылку, налил половину пластмассового стаканчика, выпил и, ловя обожженным ртом воздух, разорвал газету, на которую был завернут прикупленный возьми закуску гамбургер. На зеницы ему попалась странная фасция – рдяный крестоцвет из несимметричными лепестками, вовлеченный на овал. Под эмблемой было объявление:

«Московское отрыв японской фирмы „Тайра инкорпорейтед“ производит подборка сотрудников получай конкурсной основе. Необходимо знакомство английского языка равным образом знания работы от компьютером».

Сердюк покрутил головой. На одну минуту ему показалось, что такое? вблизи от сим объявлением напечатано другое, украшенное похожим знаком. Он любовно осмотрел газетный страница да понял, во нежели дело. Действительно, овалов было пара – рядом не без; окруженным линией цветком было ошейник лука, топорщащийся из-под хлебной корки закраина посеревшей мертвой плоти со следами ножа да кровавокрасный подтек кетчупа. Сердюк из удовлетворением отметил, зачем различные пласты реальности сейчас начали смешиваться, педантично выдрал аншлаг изо газеты, слизнул от него самую малость кетчупа, сложил в два раза равным образом спрятал на карман.

Дальше весь было в качестве кого обычно.

Проснулся Сердюк ото тошноты да серого утреннего света. Главным раздражителем был, конечно, планета – равно как всегда, казалось, сколько для нему про дезинфекции подмешана хлорка. Оглядевшись, Сердюк понял, в чем дело? находится у себя дома, а в недавнем прошлом вечером, в области всей видимости, были месяцы (кто именно, некто малограмотный помнил). С трудом встав не без; пола, спирт снял заляпанные грязью куртку равно шапку, вышел на коридорчик равным образом повесил их в крючок. После сего ему пришла во голову мысль, аюшки? на холодильнике может найтись брага – изрядно однажды на жизни такое подлинно случалось. Но когда-когда поперед холодильника оставалось сумме до некоторой степени метров, возьми стене зазвонил телефон. Сердюк снял трубку да попытался высказать «алло», так хоть испытание разговорить была связанна не без; такими страданиями, почто чем сего спирт простонал во нее нечто видать «ох-е-е-е».

– Охае дзеймас, – молодцом повторила трубка. – Господин Сердюк?

– Да, – сказал Сердюк.

– Здравствуйте. Меня зовут Ода Нобунага, да пишущий эти строки имел беседу от вами прожитое вечером. Точнее, днесь ночью. Вы были приближенно любезны, что-нибудь нанесли ми звонок.

– Да, – сказал Сердюк, свободной рукой хватаясь после голову.

– Я обсудил ваше суждение вместе с господином Есицунэ Кавабатой, равным образом возлюбленный добро приобрести вы нынче не без; целью опрос на три часа дня.

Голос на трубке был незнакомым. Сразу сделалось ясно, ась? сие иностранец, – хотя бы акцента малограмотный чувствовалось совершенно, переговорщик делал паузы, будто перебирая круглый нестандартный лексикон во поисках подходящего слова.

– Весьма благодарен, – сказал Сердюк. – А какое предложение?

– Которое вам быль сделали. Или сегодня, разве точно.

– А-а! – сказал Сердюк, – а-а-а!

– Запишите адрес, – сказал Ода Нобунага.

– Сейчас, – сказал Сердюк, – секунду. Ручку возьму.

– А благодаря этому у вам блокнота из ручкой близко телефона нет? – со явным раздражением во голосе спросил Нобунага. – Деловому человеку потребно иметь.

– Записываю.

– Метро «Нагорная», добыча направо, враз полноте стойкий забор. Там бросьте дом. Вход закачаешься дворе. Точный адресок – Пятихлебный переулок, дворец пять. Там бросьте это… Табличка.

– Спасибо.

– У меня все. Как говорится, саенара, – сказал Нобунага равно повесил трубку.

Пива во холодильнике безграмотный оказалось.

Поднявшись со станции «Нагорная» получи вид владенья давно по назначенного срока, Сердюк приёмом а увидел покрытый облупленной жестью забор, хотя отнюдь не поверил, ась? сие оный самый, в рассуждении котором говорил пан Нобунага, – чрезмерно стрела-змея сей частокол был неказист равно грязен. Некоторое минута симпатия ходил объединение окрестностям да останавливал редких прохожих, спрашивая, идеже Пятихлебный переулок. Никто, похоже, сего неграмотный знал, а может, никак не говорил: попадались Сердюку на основном неспешно плетущиеся бог весть куда старухи во темном.

Места кругом были дикие, не отличишь получай заросшие бурьяном остатки разбомбленного во далеком прошлом индустриального района. Из травы там и тут торчало ржавое железо, было несть простора равно неба, а для горизонте чернела маремма леса. Но вопреки для сии банальные черты, пояс был куда необычный. Стоило глянуть получи и распишись запад, туда, идеже зеленел забор, да хуй глазами открывалась обычная городская панорама. Но стоило оценить в восток, равным образом во нива зрения влетало лишь огромное голое поле, по-над которым торчало серия похожих сверху виселицы фонарей – точно бы Сердюк попал непосредственно получи и распишись секретную границу средь постиндустриальной Россией равно изначальной Русью.

Район был никак не с тех, идеже серьезные иностранные конторы открывают домашние офисы, да Сердюк решил, который сие отнюдь косушка фирмочка, идеже работает серия невыгодный приспособленных для жизни японцев (почему-то ему вспомнились сельчане с «Семи самураев»). Стало ясно, зачем они проявили ко его пьяному звонку этакий интерес, да Сердюк пусть даже ощутил наплыв сочувствия равно теплоты ко сим недалеким людям, далеко не сумевшим, по образу да он, покойно уйти на жизни – равным образом уж, конечно, мучившие его всю посторонись мысли относительно том, что такое? потребно было так-таки побриться, пропали.

Под обрисовка господина Тайра «там достаточно дом» подходило небольшую толику десятков зданий во степь видимости. Сердюк неизвестно почему решил, аюшки? ему нужна серая восьмиэтажка со стеклянным гастрономом держи первом этаже. И действительно, походив минуты три сообразно ее двору, симпатия заметил в стене латунный квадратик из надписью «ТОРГОВЫЙ ДОМ ТАЙРА» равным образом крошечную кнопку звонка, со первого взгляда незаметную середи неровностей стены. Примерно во метре ото таблички возьми огромных петлях висела грубая железная дверь, крашенная зеленой краской. Сердюк растеряно поглядел объединение сторонам. Кроме этой двери, табличка могла смотреть ужели почто для чугунному люку на асфальте. Дождавшись, если время покажут минус двух минут три, Сердюк позвонил.

Дверь открылась одновременно же. За ней стоял неминучий здоровяк на камуфляже, не без; черной резиновой палкой во руках. Сердюк кивнул ему, открыл было рот, чтоб вбить причину своего визита, согласен приблизительно да проба из открытым ртом.

За дверью был мелкотравчатый вестибюль, на котором стояли табльдот из телефоном да стул, а возьми стене сего вестибюля было огромное сузани от изображением уходящего на бескрайность коридора. Вглядевшись во сие фотопанно что следует, Сердюк понял, который сие никакое невыгодный панно, а форменный коридор, начинающийся из-за стеклянной дверью. Коридор был бог странным – от висящими бери стенах фонарями, чрез тонкую рисовую бумагу которых просвечивали дрожащие огоньки, равно полом, посыпанным толстым слоем желтого песка, сверх которого, одна для одной, лежали узкие циновки с расщепленного бамбука, соединяясь на черт знает что видать ковровой дорожки. На фонарях ярко-красной краской был нарисован оный но знак, что-нибудь равно держи объявлении на газете, – трубоцвет не без; четырьмя ромбическими лепестками (боковые были длинней), заключенными на овал. Вел переход безвыгодный на бесконечность, как бы показалось сначала, а просто-напросто эластично (Сердюк первоначальный в один из дней видел такую планировку во московском доме) поворачивал вправо, равно его закрытие оставался невидимым.

– Чего надо? – нарушил тишину охранник.

– У меня приём со господином Кавабатой, – вернувшись во себя, сказал Сердюк, – во три часа.

– А. Ну приближенно заходите скорее. А в таком случае они невыгодный любят, при случае калитка открыта подолгу.

Сердюк шагнул внутрь, равно охранник, закрыв дверь, повернул похожую в выпрямитель рукоять массивного замка.

– Разувайтесь, пожалуйста, – сказал он. – Вон гэта.

– Что? – малограмотный понял Сердюк.

– Гэта. Ну, тапки ихние. Внутри всего только во них ходят. Порядок такой.

Сердюк увидел возьми полу мало-мальски мгла деревянной обуви, для личина адски громоздкой да неудобной, – сие было нечто что-то высокой оковы со раздваивающейся веревочной лямкой, притом одеть такую колодку не возбраняется было лишь для босую ногу, ибо который бретель вдевалась в ряду большим равно средним пальцами ноги. У него мелькнула мысль, аюшки? стрелок шутит, только дьявол заметил на углу мало-мальски сила черных лаковых туфель, изо которых торчали носки. Сев в невысокую лавку, спирт принялся разуваться. Когда операция была закончена, возлюбленный поднялся равным образом отметил, в чем дело? гэта сделали его сантиметров в десяток выше.

– Теперь можно? – спросил он.

– Можно. Берите кровоподтек равно заранее согласно коридору. Комната часть три.

– Зачем фонарь? – удивился Сердюк.

– Принято так, – сказал охранник, снимая со стены сам объединение себе с фонарей равным образом протягивая его Сердюку. – Вы тем никак не менее слюнявка в свою очередь неграмотный с холода носите.

Сердюк, затем многолетнего перерыва повязавший сим заутро галстук, есть сей довод хватает убедительным. К тому но ему беда желательно забрести в середину фонаря, чтоб выяснить, натуральный после этого огонек либо нет.

– Комната комната три, – повторил охранник, – всего-навсего цифры с годами японские. Это идеже три черточки одна надо другой. Ну, знаете – как бы триграмма «небо».

– А, – сказал Сердюк, – понял.

– И ни во коем случае невыгодный стучите. Просто выкладывайте понять, что-нибудь ваша милость вслед за дверью, – кашляните немного погодя не в таком случае — не то скажите что-нибудь. И ждите, зачем вас скажут.

По-журавлиному на в-седьмых небо поднимая шлепанцы равно держа фингал на вытянутой руке, Сердюк чтоб мы тебя не видел вперед. Идти было адски неудобно, циновки возмущенно скрипели по-под ногами, равно Сердюк даже если покраснел, представив себе, во вкусе караульщик тихомолком смеется, глядючи ему вслед. За плавным поворотом оказалась небольшая полутемная зала вместе с черными балками перед потолком. Сначала Сердюк безграмотный увидел округ никаких дверей, а попозже понял, зачем высокие стенные панели да вкушать двери, которые сдвигаются вбок. На одной с сих панелей висел карточка бумаги. Сердюк поднес для нему фонарь, увидел три нарисованные тушью черточки да понял, что-нибудь сие равно снедать каюта комната три.

Из-за двери доносилась тихая музыка. Играл неизведанный струнный сбруя – тембр звуков был необычным, а мелодия, построенная в странных и, в качестве кого по неизвестной причине показалось Сердюку, древних созвучиях, была печальной равно протяжной. Сердюк кашлянул. Никакого ответа с подачи стены малограмотный последовало. Он кашлянул снова раз, громче, да подумал, что-нибудь если бы ему придется бухыкать до сей времени раз, в таком случае его, живей всего, вырвет.

– Войдите, – сказал баритон ради двери.

Сердюк двинул перегородку влево, равным образом увидел комнату, настил которой был застелен простыми темными циновками. В углу комнаты, поджав лещадь себя ноги, сидел получи россыпи разноцветных подушечек необутый персона на темном костюме. Он играл получи странном инструменте, похожем бери длинную лютню от небольшим резонатором, равно сверху приход Сердюка никак не отреагировал никак. Его рыло нелегко было прозвать монголоидным – поскорее на его чертах было несколько южное (мысли Сердюка инда проехались в области в корне конкретному маршруту – дьявол вспомнил касательно своей прошлогодней поездке во Ростов-на-Дону). На полу комнаты стояли одноконфорочная электрическая плитка не без; объемистой кастрюлей равным образом чернявый обтекаемый факс, кабель ото которого уходили во дыру во стене. Сердюк вошел на комнату, поставил кровоподтек возьми половая принадлежность равно закрыл из-за внешне дверь.

Человек во костюме крайний крата тронул струну, поднял к истоку воспаленные глаза, провожая навеки уходящую изо решетка ноту, равным образом бережно положил родной прибор возьми пол. Его движения были медленными да куда бережными, словно бы некто боялся лягнуть неловким иначе резким жестом кого-то присутствующего во комнате, же невидимого Сердюку. Вынув изо нагрудного кармана пиджака платок, возлюбленный смахнул из очи хныканье да повернулся для Сердюку. Некоторое сезон они смотрели дружище в друга.

– Здравствуйте. Моя происхождение Сердюк.

– Кавабата, – сказал человек.

Он вскочил получи и распишись ноги, бойко подошел для Сердюку равно взял его из-за руку. Его ладошка была холодной равным образом сухой.

– Прошу вас, – сказал возлюбленный равно совершенно потащил Сердюка ко россыпи подушек. – Садитесь. Прошу вас, садитесь.

Сердюк сел.

– Я… – начал было он, да Кавабата перебил:

– Ничего неграмотный хочу слышать. У нас на Японии снедать традиция, ужас древняя традиция, которая прежде этих пор жива, – кабы для вас во хата входит куверта не без; фонарем во руках, а получи и распишись ногах у него гэта, сие значит, что-то получи улице Нокс равно непогода, да первое, зачем ваш брат должны сделать, сие выебать ему подогретого сакэ.

С этими словами Кавабата выдернул изо кастрюли толстую бутылку вместе с коротким горлышком. Она была закрыта герметичной пробкой, а ко горлышку была привязана длинная нить, из-за которую Кавабата ее равно достал. Откуда-то появились двоечка маленьких фарфоровых стаканчика от неприличными рисунками – сверху них красавицы со противоестественно высокими бровями петляво отдавались серьезного вида мужчинам во маленьких синих шапочках. Кавабата наполнил их впредь до краев.

– Прошу, – сказал возлюбленный равным образом протянул Сердюку одиночный с стаканчиков.

Сердюк опрокинул предмет на рот. Жидкость свыше сумме напоминала водку, разбавленную рисовым отваром. Кроме того, возлюбленная была горячей – возможно, до этой причине Сердюка вырвало стойком получай циновки одновременно но впоследствии того, во вкусе симпатия ее проглотил. Охватившие его стыдное место да гадливость для себя были такими, аюшки? возлюбленный прямо взял равным образом закрыл глаза.

– О, – корректно сказал Кавабата, – получи и распишись улице, нужно быть, настоящая буря.

Он хлопнул на ладоши.

Сердюк приоткрыл глаза. В комнате появилось двум девушки, одетые ахти по-видимому бери женщин, изображенных держи стаканах. Больше того, у них были такие а высокие брови – приглядевшись, Сердюк понял, что-то они нарисованы тушью для лбу. Словом, соответствие было таким полным, что-нибудь мысли Сердюка никак не приняли вольного оборота только лишь с подачи пережитого серия секунд вспять позора. Девушки бегло свернули испачканные циновки, постелили в их поприще свежие равно исчезли из-за дверью – а никак не следовать той, при помощи которую вошел Сердюк, а вслед за другой; оказалось, зачем снова одна стенная плита сдвигается во сторону.

– Прошу, – сказал Кавабата.

Сердюк поднял взгляд. Японец протягивал ему новейший стаканчик сакэ. Сердюк несчастно улыбнулся равным образом пожал плечами.

– На оный раз, – сказал Кавабата, – по сию пору склифосовский хорошо.

Сердюк выпил. Действительно, держи настоящий крат целое вышло не то – сакэ приглаженно проскользнуло вовнутрь равно исцеляющим теплом растеклось согласно телу.

– Понимаете, во нежели дело, – сказал он, – я…

– Сперва пока что одну, – сказал Кавабата.

На полу звякнул факс, равно с него полез ручьем забросанный иероглифами створка бумаги. Кавабата дождался, если подпергамент остановится, вырвал плита с механизмы да погрузился во его изучение, совсем забыв относительно Сердюка.

Сердюк огляделся сообразно сторонам. Стены комнаты были обшиты одинаковыми деревянными панелями, равным образом теперь, при случае сакэ сняло последствия вчерашнего приступа ностальгии, каждая с них стала представляться дверью, ведущей во неизвестное. Впрочем, одна изо панелей, для которой висела гравюра, дверью воочью отнюдь не была.

Как равно по сию пору во офисе господина Кавабаты, ксилография была странной. Она представляла на лицо колоссальный плита бумаги, во центре которого незаметно как бы бы сгущалась картинка, состоящая с спустя рукава намеченных, так точных линий. Она изображала нагого мужчину (его особа была очень стилизована, а относительно том, аюшки? сие мужчина, не запрещается было прочитать по части реалистично воспроизведенному половому органу), стоящего для краю обрыва. На шее мужской элемент висело мало-мальски тяжелых разнокалиберных гирь, во руках было по мнению мечу; его бельма были завязаны белой тряпкой, а по-под ногами начинался строгий обрыв. Было до этих пор до некоторой степени мелких деталей – садящееся на мгла солнце, пернатые во небе равно охрана далекой пагоды, но, вопреки держи сии романтические отступления, главным, который оставалось во душе через взгляда получи гравюру, была безысходность.

– Это выше- государственный скульптор Акэти Мицухидэ, – сказал Кавабата, – оный самый, ась? отравился намедни рыбой фугу. Как бы ваш брат определили тему этой гравюры?

Глаза Сердюка скользнули по мнению изображенному бери рисунке человеку, поднявшись через оголенного члена для висящим возьми титечки гирям.

– Ну да, конечно, – сказал спирт случайно для того себя. – Он да гири. То вкушать «он» равно «гири».

Кавабата хлопнул на ладоши равным образом рассмеялся.

– Еще сакэ, – сказал он.

– Вы знаете, – ответил Сердюк, – пишущий эти строки бы из удовольствием, но, может быть, на первых порах все же интервью? Я борзо пьянею.

– Интервью сейчас закончилось, – сказал Кавабата, наливая во стаканчики. – Видите ли, на нежели дело, – наша концерн существует архи давно, этак давно, что, разве ваш покорный слуга скажу вам, вы, боюсь, малограмотный поверите. Главное с целью нас – сие традиции. К нам, разве позволите ми сформулироваться фигурально, позволяется попасть токмо сквозь ахти узкую дверь, равным образом вас лишь только сколько сделали чрез нее определённый шаг. Поздравляю.

– Какая дверь? – спросил Сердюк.

Кавабата указал получи и распишись гравюру.

– Вот эта, – сказал он. – Единственная, которая ведет во «Тайра инкорпорейтед».

– Не ахти понимаю, – сказал Сердюк. – Насколько автор этих строк себя представляю, вам занимаетесь торговлей, равно про вас…

Кавабата поднял ладонь.

– Я неоднократно от ужасом замечаю, – сказал он, – зачем пол-России успело схватить отвратительным западным прагматизмом. Конечно, автор безграмотный имею на виду вас, только у меня снедать постоянно основные принципы в целях таких слов.

– А что-нибудь плохого на прагматизме? – спросил Сердюк.

– В древние времена, – сказал Кавабата, – во нашей стране чиновников назначали сверху важные посты в дальнейшем экзаменов, нате которых они писали сочинения в отношении прекрасном. И сие был бог светлый ум положение – однако даже если смертный понимает на том, что такое? значительно сверх всех сих бюрократических манипуляций, так стрела-змея не без; ними-то дьявол не принимая во внимание сомнения справится. Если ваш смысл не без; быстротой молнии проник во тайну зашифрованной во рисунке древней аллегории, ведь будто? интересах вам составят какую-нибудь проблему всегда сии прайс-листы да накладные? Никогда. Больше того, затем вашего ответа автор этих строк почту вслед за достоинство пить не без; вами. Прошу вас, невыгодный отказывайтесь.

Выпив покамест одну, Сердюк по непредвиденным обстоятельствам с целью себя провалился во память что до вчерашнем дне – оказывается, со Пушкинской площади симпатия поехал возьми Чистые Пруды. Правда, было невыгодный аспидски ясно, зачем, – на памяти остался лишь только свидетельство Грибоедову, различимый почти каким-то странным ракурсом, чисто симпатия смотрел получай него из-под лавки.

– Да, – задумчиво сказал Кавабата, – а ведь, во сущности, текущий иллюстрация страшен. От животных нас отличают лишь только те взгляды на жизнь да ритуалы, в рассуждении которых я так тому и быть наперсник вместе с другом. Нарушить их – хуже, нежели умереть, поелику зачем лишь только они отделяют нас ото бездны хаоса, начинающейся напрямик у наших ног, – если, конечно, отстранить повязку вместе с глаз.

Он указал пальцем возьми гравюру.

– Но у нас во Японии вкушать равным образом такая неписанный закон – от времени до времени получи не уходи переставать по-серьезному в недрах себя с всех традиций, отрекаться, как бы говорят, с Будды равно Мары, дай тебе зачуять неимоверный сласть реальности. И каста секундочка временами рождает удивительные творения искусства…

Кавабата снова разок посмотрел для человека не без; мечами, стоящего по-над обрывом, равным образом вздохнул.

– Да, – сказал Сердюк. – У нас теперь равно как такая жизнь, почто засранец через лишь отступается. А традиции… Ну как, многие ходят изумительный всякие вслед за тем церкви, а во основном человек, конечно, посмотрит телевизор, а позднее в отношении деньгах думает.

Он почувствовал, аюшки? усильно опустил планку разговора, равно желательно спешно сообщить что-нибудь умное.

– Наверно, – продолжил он, протягивая Кавабате незначительный стакан, – сие происходит потому, зачем по мнению своей природе рассейский смертный далеко не склонен ко метафизическому поиску равным образом довольствуется тем замешанным держи алкоголизме безбожием, которое, если бы справедливо сказать, равным образом лакомиться наша главная духовное завещание традиция.

Кавабата налил Сердюку да себе.

– Здесь моя особа позволю себя отнюдь не полностью столковаться из вами, – сказал он. – И гляди почему. Недавно моя персона приобрел в целях нашей коллекции русского религиозного искусства…

– Вы собираете? – спросил Сердюк.

– Да, – сказал Кавабата, вставая вместе с пола равно идучи ко одному с стеллажей. – Это равно как сам изо принципов нашей фирмы. Мы постоянно стараемся пробраться по-серьезному на душу того народа, из которым ведем дела. Дело тогда малограмотный на том, который наш брат хотим извлечь вследствие этому какую-то дополнительную прибыль, поняв… Как сие по-русски? Ментальность, да?

Сердюк кивнул.

– Нет, – продолжал Кавабата, открывая какую-то большую папку. – Дело на этом месте живей на желании возвысить поперед искусства пусть даже самую далекую ото него деятельность. Понимаете ли, разве вас продаете партию пулеметов, приблизительно сказать, на пустоту, с которой вас получи число отсчетов поступают невесть равно как заработанные деньги, ведь вас маловато нежели отличаетесь через кассового аппарата. Но ежели вас продаете ту но партию пулеметов людям, ради которых вы известно, сколько весь круг раз, если они убивают других, они должны чувствовать угрызения совести на пороге тремя ипостасями создателя сего мира, в таком случае без затей поступок продажи возвышается предварительно искусства равно приобретает ничуть другое качество. Не в целях них, конечно, – в целях вас. Вы на гармонии, вас на единстве со вселенной, на которой вам действуете, равно ваша аллограф перед контрактом приобретает этакий а экзистенциальный статус… Я в точности говорю сие по-русски?

Сердюк кивнул.

– Такой но экзистенциальный статус, который имеют свет солнца, мореходный приливчик либо нерешительность травинки лещадь ветром… О нежели сие моя персона говорил вначале?

– О вашей коллекции.

– А, разве да. Вот, далеко не желать ли взглянуть?

Он протянул Сердюку больший лист, усыпанный тонким слоем защитной кальки.

– Только прошу вас, осторожнее.

Сердюк взял акьяб на руки. Это был обрубок пыльного сероватого картона, клеймящий объединение всему, хватит старого. На нем черной краской чрез резкий стандарт было накось отпечатано вокабула «Бог».

– Что это?

– Это водка концептуальная вратарница вводные положения века, – сказал Кавабата. – Работа Давида Бурлюка. Слышали для такого?

– Что-то слышал.

– Он, как бы ни странно, отнюдь не бог известный на России, – сказал Кавабата. – Но сие малограмотный важно. Вы исключительно вглядитесь!

Сердюк снова однажды посмотрел сверху лист. Буквы были рассечены белыми линиями, оставшимися, видимо, через скреплявших шаблон полосок бумаги. Слово было напечатано грубо, равно около него застыли пятна колорит – целое неразлучно вот так штука напоминало отметина сапога.

Сердюк поймал представление Кавабаты равным образом протянул хоть сколько-нибудь кажется «Да-ааа».

– Сколько в этом месте смыслов, – продолжал Кавабата. – Подождите, молчите – аз многогрешный попробую отметить в отношении том, в чем дело? вижу сам, а коли упущу что-нибудь, вас добавите. Хорошо?

Сердюк кивнул.

– Во-первых, – сказал Кавабата, – самостоятельно бесспорно того, который обещание «Бог» напечатано чрез трафарет. Именно в такой мере оно да проникает на уяснение человека во детстве – в духе обыкновенный отпечаток, таковский же, в духе равно на мириадах других умов. Причем в этом месте многое зависит с поверхности, получи и распишись которую оно ложится, – коли аккредитив неровная да шероховатая, в таком случае оттиск сверху ней хорэ нечетким, а ежели с годами уж питаться какие-то оставшиеся слова, в таком случае аж безграмотный ясно, в чем дело? не кто иной останется получи бумаге на итоге. Поэтому равным образом говорят, что-то Бог у каждого свой. Кроме того, поглядите получи великолепную бесстыдство сих букв – их углы без труда царапают взгляд. Трудно поверить, аюшки? кому-то может надвинуться на голову, как бы сие трехбуквенное дисфемизм да принимать происхождение вечной любви равным образом милости, отражение которых делает житьё на этом мире не вполне возможной. Но, вместе с новый стороны, таковой отпечаток, свыше общем родственный нате тавро, которым метят скот, равно питаться так единственное, держи сколько остается тешиться надеждой человеку на жизни. Согласны?

– Да, – сказал Сердюк.

– Но разве бы весь ограничивалось лишь этим, ведь на работе, которую вам возьмите на руках, неграмотный было бы нисколько особенно выдающегося – целый спектр сих идей позволительно встретиться получай первый встречный атеистической лекции на сельском клубе. Но на этом месте снедать одна стопка деталь, которая делает эту икону фактически гениальной, которая ставит ее – ваш покорнейший слуга безвыгодный боюсь сих слов – перед этим «Троицы» Рублева. Вы, конечно, понимаете, в рассуждении нежели моя особа говорю, но, прошу вас, давайте ми выразить сие самому.

Кавабата есть торжественную паузу.

– Я, конечно, имею во виду полоски пустоты, оставшиеся через трафарета. Их никак не составило бы труда закрасить, только тут буква усилие безвыгодный была бы тем, нежели симпатия является сейчас. Именно так. Человек начинает вперять держи сие слово, через видимости смысла переходит ко видимой форме да беспричинно замечает пустоты, которые никак не заполнены ничем, – равно там-то, на этом нигде, токмо равным образом допускается повстречать то, сверху в чем дело? тщатся обратить сии огромные уродливые буквы, вследствие этого сколько термин «Бог» указывает нате то, нате зачем установить нельзя. Это под по мнению Экхарту, или… Впрочем, далеко не важно. Много кто такой пытался говорить об этом словами. Хотя бы Лао-цзы. Помните – оборона безопаска равным образом спицы? Или ради сосуд, важность которого определяется лишь его внутренней пустотой? А когда мы скажу, аюшки? что ни придется термин – эдакий но рог равным образом однако зависит через того, какое количество пустоты оно может вместить? Неужели ваш брат станете спорить?

– Нет, – сказал Сердюк.

Кавабата утер со лба перлы благородного пота.

– Теперь поглядите снова в один из дней нате эту гравюру получай стене, – сказал он.

– Да, – сказал Сердюк.

– Видите, во вкусе симпатия построена? Сегмент реальности, идеже помещаются «он» да «гири», расположен на самом центре, а окрест него – пустота, с которой дьявол возникает равным образом на которую симпатия уходит. Мы на Японии отнюдь не беспокоим Вселенную ненужными мыслями в соответствии с поводу причины ее возникновения. Мы малограмотный обременяем Бога понятием «Бог». Но, невзирая для это, безыдейность для гравюре – та но самая, которую вам видите получи иконе Бурлюка. Не истина ли, значимое совпадение?

– Конечно, – протягивая порожний стаканчик Кавабате, сказал Сердюк.

– Но ваш брат безвыгодный найдете этой пустоты во западной религиозной живописи, – наливая, сказал Кавабата. – Там до сей времени заполнено материальными объектами – какими-то портьерами, складками, тазиками не без; кровью да до сей времени Бог знает чем. Уникальное виденье реальности, отраженное на сих двух произведениях искусства, объединяет только лишь нас от вами. Поэтому моя персона считаю, в чем дело? то, что-нибудь должен России возьми самом деле, – сие алхимический женитьба не без; Востоком.

– Честное слово, – сказал Сердюк, – вчерашнего дня вечор наравне крата об этом…

– Именно из Востоком, – перебил Кавабата, – а далеко не вместе с Западом. Понимаете? В глубине российской души зияет та а пустота, что-нибудь да на глубине японской. И в частности изо этой пустоты равно возникает мир, возникает каждую секунду. Ваше здоровье.

Кавабата выпил вдогон после Сердюком равным образом покрутил во руке пустую бутылку.

– Да, – сказал он, – нарицательная стоимость сосуда, конечно, на пустоте. Однако нарицательная стоимость сего сосуда во последние серия минут неумеренно выросла. Нарушается коромысло в кругу ценностью равным образом отсутствием ценности, а сие нестерпимо. Самое страшное – сие при случае пропадает баланс.

– Да, – сказал Сердюк. – Точно. А что, сильнее нет?

– Можем сходить, – ответил Кавабата равно поглядел нате часы. – Правда, король спорта пропустим…

– Вы увлекаетесь?

– Болею из-за «Динамо», – сказал Кавабата равно архи по-дружески подмигнул.

В потертой куртке от капюшоном да резиновых сапогах Кавабата вполне потерял тождество вместе с японцем. Теперь дьявол совершенно стал похож для человека, приехавшего изо Ростова-на-Дону – вдобавок мелькали пусть даже догадки, для чего именно, равным образом догадки сии были мрачны.

Впрочем, Сердюк давнёхонько знал, в чем дело? значительная иностранцев, встречающихся в московских улицах, бери самом деле никакие безвыгодный иностранцы, а так, мелкая торговая шантрапа, укравшая одну крошку денег да отоварившаяся на магазине «Калинка-Стокман». Настоящие иностранцы, которых на Москве развелось невероятное количество, во целях безопасности ранее бездна полет одевались так, чтоб вничью малограмотный иметь отличительной чертой ото обычных прохожих. Представление относительно том, что выглядит обыкновенный московский прохожий, большая их пай получала, понятное дело, изо передач Си-Эн-Эн. А Си-Эн-Эн, стараясь передать москвичей, бредущих ради призраком демократии в области выжженной пустыне реформ, на девяноста случаях с ста давало крупные ожидание переодетых москвичами сотрудников американского посольства, потому что выглядели они намного натуральнее переодетых иностранцами москвичей. Так что, невзирая сверху одинаковость Кавабаты из приезжим изо Ростова – а точнее, то есть вследствие этому сходству да особенно тому, в чем дело? дьявол безвыгодный особенно походил сверху японца лицом, – разом делалось ясно, в чем дело? сие чистокровный японец, происходивший бери повремени изо своего офиса во московский сумрак.

Кроме того, Кавабата вел Сердюка одним с тех маршрутов, которыми пользуются лишь только иностранцы, – нырял во темные проходные дворы, сквозные подъезды равно дыры на проволочных заборах, таково что-то Сердюк при помощи ряд минут вполне потерял ориентацию равным образом закачаешься во всех отношениях стал верить нате своего стремительного спутника. Довольно проворно они вышли возьми темную кривую улицу, идеже стояло малость ларьков, равно Сердюк понял, аюшки? они прибыли ко месту назначения.

– Что будем брать? – спросил Сердюк.

– Я думаю, литр сакэ, – сказал Кавабата. – Будет на самый раз. Ну равным образом чего-нибудь изо еды.

– Сакэ? – удивленно спросил Сердюк. – Разве тогда снедать сакэ?

– Тут как бы однова есть, – сказал Кавабата. – В Москве всего делов три палатки, идеже позволяется возьми хоть нормальное сакэ. Почему, по-вашему, автор в этом месте канцелярия сделали?

«Шутит», – подумал Сердюк равно поглядел нате витрину. Набор был самым обычным, вслед за исключением того, аюшки? середь бутылок стояли порядочно незнакомого вида литрух не без; этикетками, непроницаемо покрытыми иероглифами.

– Черного сакэ, – сказал Кавабата во дыра ларька. – Две. Да.

Сердюк получил одну бутылку да сунул ее во карман. Другую оставил у себя Кавабата.

– Теперь сызнова одно дело, – сказал Кавабата, – вовсе ненадолго.

Они почесали по контур ларьков да бегло оказались недалеко небольшого жестяного павильона вместе с дверью, усеянной дырами – никак не так через пуль, отнюдь не ведь ото гвоздей, безвыгодный то, во вкусе сие большей частью бывает, с того равно другого вместе. Оба окна павильона были забраны традиционными декоративными решетками, состоящими изо согнутого веером прута во нижнем углу равным образом расходящихся через него нет слов весь стороны ржавых лучей. Над дверью висела одно название со словами «Товары возьми всё-таки руки».

Внутри ларек выглядел приближенно же, по образу выглядят безвыездно подобные павильоны, – бери полках стояли банки вместе с эмалью равно олифой, висели образцы кафельных плиток, особый развал был завален сверкающими сейфовыми замками разных моделей. Но во углу, для перевернутой пластмассовой ванне, стояло неизвестно что такое, ась? Сердюк ни в жизнь поначалу отнюдь не видел.

Это была черная кираса, сверкающая лаком равно мелкими золотыми инкрустациями. Рядом из ней лежал крупнорогатый шлем, кончающийся амфитеатром закрывающих шею пластин, в свой черед покрытых черным лаком. А возьми лбу шлема сверкала серебряная пятиконечная звезда.

На стене поблизости кирасы висело мало-мальски разной длины мечей равно важный ассиметричный лук.

Пока Сердюк разглядывал цельный настоящий арсенал, Кавабата углубился во безглагольный пара слов из продавцом. Говорили они, кажется, в отношении каких-то стрелах. Потом Кавабата попросил сорвать со стены вытянутый ятаган во украшенных белыми ромбами ножнах. Вытянув его до некоторой степени с ножен, некто ногтем попробовал край (Сердюк заметил, который Кавабата обращается от мечом аспидски рассудительно и, инда проверяя острие, старается безграмотный поцеловаться лезвия пальцами). Сердюку показалось, зачем Кавабата сполна забыл об его существовании, равно возлюбленный решился в отношении себя напомнить.

– Скажите, – обратился дьявол для Кавабате, – а ась? может делать погоду буква регул получай шлеме? Я полагаю, сие какой-то символ?

– О да, – сказал Кавабата. – Символ, равным образом архи древний. Это одна изо эмблем Ордена Октябрьской Звезды.

Сердюк хмыкнул.

– Что из-за орден? – спросил он. – Давали дояркам древности?

Кавабата посмотрел возьми него долгим взглядом, да пристанище его рта приподнялся на ответной усмешке.

– Нет, – сказал он. – Этот крест никому в жизнь не неграмотный давали. Просто другие гоминидэ сразу понимали, что-то еще могут его носить. Еще точнее, денно и нощно могли.

– А вслед ась? спирт полагается?

– Нет околесица такого, следовать почто симпатия был в силах бы полагаться.

– Бывают но сверху свете идиоты, – из чувством сказал Сердюк.

Кавабата прямо задвинул меч-кладенец на ножны. В воздухе в одно мгновение сгустилась неловкость.

– А вас шутник, – сказал Сердюк, нутром стараясь ее загладить. – Еще бы сказали – меджидие трудового красного знамени.

– Про экий георгий автор безграмотный слышал, – сказал Кавабата. – Орден желтого флага истинно существует, только сие совершенно изо другой породы области. И с каких щей ваша милость считаете, что такое? автор шутник? Я самобытно шучу. А рано или поздно шучу, предупреждаю об этом тихим смехом.

– Простите, разве автор этих строк сказал вещь никак не то, – сказал Сердюк. – Я прямо пьян.

Кавабата пожал плечами равным образом отдал катана продавцу.

– Будете брать? – спросил продавец.

– Не этот, – сказал Кавабата. – Заверните уходить тот, малый.

Пока Кавабата расплачивался, Сердюк вышел получай улицу. У него было отвратительное чувство, что-нибудь спирт есть какую-то непоправимую глупость, но, поглядев сколько-нибудь раз в год по обещанию получай небо, на котором еще были видны влажные весенние звезды, некто успокоился. Потом ему получи лупилки вдругорядь попались растопыренные прутья-лучи из решеток для окнах, равным образом симпатия вместе с грустью подумал, почто Россия, во сущности, в свой черед земля восходящего солнца – хотя бы бы потому, почто оно по-над ней в такой мере ни разу углубленно да малограмотный взошло предварительно конца. Он решил, сколько не запрещается склифосовский разделиться сим наблюдением со Кавабатой, так от случая к случаю оный вышел с павильона, держа около мышкой мал сверток, сия тезис еще успела забыться, а ей в смену пришло всепоглощающее вожделение выпить.

Кавабата, казалось, понял совершенно от полувзгляда. Отойдя нате ряд метров с двери, возлюбленный положил пакет рядышком от мокрым черным деревом, росшим изо дыры на асфальте, да сказал:

– Вы, конечно, знаете, который автор сих строк во Японии пьем сакэ разогретым. И, разумеется, миздрюшка в жизнь не далеко не хорэ вдребезги его лично с бутылки – сие сполна противоречит ритуалу. А вдребадан возьми улице – сие несложно позор. Но вкушать единолично давний способ, который-нибудь позволяет сие сделать, отнюдь не теряя лица. Он называется «всадник в привале». Еще позволяется перебросить на правах «отдых всадника».

Не отрывая гляделки через Сердюка, Кавабата вынул изо кармана бутылку.

– По преданию, – продолжал он, – значительный пиит Аривара Нарихира был на свое эпоха отправлен охотничьим послом во провинцию Исэ. Путь тама был невыгодный близок, а ездили тем временем верхом, равным образом улица занимала целый ряд дней. Было лето. Нарихира ехал на компании друзей, равным образом его возвышенная воротила была полна печали равным образом любви. Когда всадники уставали, они слезали вместе с коней равно подкрепляли приманка силы беспритязательный едой да несколькими глотками сакэ. Чтобы далеко не втянуть разбойников, они отнюдь не разводили огня равно пили его холодным. И подле этом они читали кореш другу дивные слова что касается том, аюшки? видели вокруг, да относительно том, который лежало у них бери сердце. А в дальнейшем они заново отправлялись во путь…

Кавабата открутил пробку.

– Оттуда да пошла буква традиция. Когда пьешь сакэ таким образом, ведется того же мнения об мужах древности, а после мысли сии должны понемногу перетечь во светлую печаль, которая рождается на вашем сердце, эпизодически ваша сестра в так же время осознаете шаткость сего таблица равно захвачены его красотой. Давайте а вместе…

– С удовольствием, – сказал Сердюк да протянул руку следовать бутылкой.

– Не приблизительно сразу, – сказал Кавабата, отдергивая бутылку. – Вы начальный крата участвуете на этом ритуале, круглым счетом сколько разрешите истолковать вы ряд действий, изо которых дьявол состоит, равно их значение. Делайте равно как я, а автор буду пояснять вы условный значение того, что такое? происходит.

Кавабата поставил бутылку подле со свертком.

– Сначала полагается по штату привязать коня, – сказал он.

Он подергал нижнюю ветку дерева, проверяя ее получай прочность, а попозже покрутил около нее руками, как обматывая ее веревкой. Сердюк понял, почто ему подобает произвести в таком случае но самое. Подняв рычаги для ветке повыше, некто приближенно повторил манипуляции Кавабаты подина его внимательным взглядом.

– Нет, – сказал Кавабата, – ему а неудобно.

– Кому? – спросил Сердюк.

– Вашему коню. Вы привязали его чрезвычайно высоко. Как а возлюбленный полноте щипаться траву? Ведь сие малограмотный лишь ваш отдых, только равным образом рекреация вашего верного спутника.

На лице Сердюка отразилось недоумение, равно Кавабата вздохнул.

– Поймите, – стоически сказал он, – совершая текущий ритуал, да мы вместе с тобой как бы бы переносимся во эпоху Хэйан. Сейчас я едем на провинцию Исэ, равным образом округ – лето. Умоляю вас, перевяжите узду.

Сердюк решил, ась? мудрее бросьте безвыгодный спорить. Покрутив руками надо верхней веткой, возлюбленный поэтому поводил ими по-над нижней.

– Совсем другое дело, – сказал Кавабата. – А в настоящее время положено интенсифицировать текст насчёт том, что такое? ваша милость видите вокруг.

Он закрыл глаза, малость секунд помолчал, а попозже произнес длинную гортанную фразу, во которой Сердюк отнюдь не уловил ни ритма, ни рифмы.

– Это почти насчёт том, по отношению нежели автор сих строк говорили, – пояснил он. – О том, наравне невидимые цска щиплют невидимую траву, да до этих пор по части том, зачем сие куда как во вкусе реальней, нежели таковой асфальт, которого, по части сути, нет. Но на целом всё-таки построено сверху игре слов. Теперь ваша очередь.

Сердюк почувствовал себя тягостно.

– Не знаю даже, почто сказать, – сказал симпатия извиняющимся тоном. – Я отнюдь не пишу стихов да далеко не люблю их. Да равно ко чему слова, эпизодически получай небе звезды?

– О, – воскликнул Кавабата, – великолепно! Великолепно! Как ваша милость правы! Всего тридцатник двушничек слога, только стоят целой книги!

Он отошел возьми поступок равным образом двукратно поклонился.

– И в качестве кого хорошо, что такое? ваш покорный слуга коренной прочел стихи! – сказал он. – После вы ни следовать что такое? никак не решился бы! А идеже вас научились соединять танка?

– Так, – нечетко сказал Сердюк.

Кавабата протянул ему бутылку. Сердюк нашел небольшую толику больших глотков да вернул ее японцу. Кавабата равным образом припал для горлышку – пил дьявол мелкими глотками, отведя свободную руку вслед за спину, – видимо, во этом в свой черед был какой-то сакральный смысл, так Сердюк бери некоторый инцидент воздержался с вопросов. Пока Кавабата пил, возлюбленный закурил сигарету. После двух иначе трех затяжек ко нему вернулась убежденность на себе, равно ажно таким образом крошку как не стыдно хуй из себя вслед за ту робость, на которую спирт токмо что такое? впал.

– И, кстати, про коня, – сказал он. – Я невыгодный так с тем в вышине его привязал. Просто во последнее времена ваш покорнейший слуга стал бурно напрягаться да делаю привалы дня получи три каждый. Потому у него длинная узда. А в таком случае объест всю траву после главнейший день…

Лицо Кавабаты изменилось. Еще однова поклонившись, возлюбленный отошел на сторону да принялся расстегивать в животе свою куртку.

– Что вас собираетесь делать? – спросил Сердюк.

– Мне архи стыдно, – сказал Кавабата. – Претерпев подобный позор, автор этих строк безграмотный могу быть дальше.

Он сел получи асфальт, развернул сверток, вытащил оттудова булатный меч равным образом обнажил лезвие, по части которому скользнул ярко-лиловый заяц с горевшего по-над их головами неонового фонаря. Сердюк, наконец, понял, зачем Кавабата собирается сделать, равно успел ухватиться его вслед руки.

– Прошу вас, перестаньте, – сказал возлюбленный из совсем искренним испугом. – Стоит ли присоединять такое значимость пустякам?

– Сумеете ли ваша милость помиловать меня? – не без; чувством спросил Кавабата, вставая держи ноги.

– Я умоляю вы захлестнуло память сие глупое недоразумение. И, сверх того того, склонность для животным – сие благородное чувство. Стоит ли смущаться его?

Кавабата повремени подумал, равным образом морщины возьми его лбу разгладились.

– Вы правы, – сказал он. – Мною, действительно, двигало далеко не воля показать, что-то пишущий эти строки во чем-то разбираюсь вернее вас, а сочувствие ко усталому животному. Здесь равным образом что правда вышел ни ложки постыдного – буде ми равно приключилось высказать глупость, моя особа никак не потерял лица.

Он спрятал экскалибур противоположно на ножны, покачнулся равным образом сызнова припал для бутылке.

– Если посередь двумя благородными мужами да возникает какое-нибудь мелкое недоразумение, что ли ж оно безвыгодный рассыплется во прах, разве пара они направят для него острия своих умов? – спросил он, передавая бутылку Сердюку.

Сердюк допил остаток.

– Конечно рассыплется, – сказал он. – Ясное дело.

Кавабата поднял голову равным образом мечтательно поглядел на небо.

– К чему слова, в отдельных случаях получи небе звезды? – продекламировал он. – Ах, в качестве кого хорошо. Вы знаете, ми беда так и подмывает обозначить текущий поразительный час каким-нибудь жестом. Не отпустить ли нам наших коней? Пусть они пасутся для этой прекрасной равнине, а по части ночам уходят на горы. Ведь они заслужили свободу?

– Вы ужас натуральный человек, – сказал Сердюк.

Нетвердо шагая, Кавабата подошел для дереву, выхватил ятаган равно с невидимым движением рубанул по мнению нижней ветке. Она повалилась сверху асфальт. Кавабата замахал руками да зычно закричал несколько нечленораздельное – Сердюк понял, что-то возлюбленный отгоняет коней. Потом Кавабата вернулся, поднял бутылку да огорченно вылил с нее получай битюм до некоторой степени оставшихся капель.

– Становится холодно, – заметил Сердюк, оглядываясь сообразно сторонам равным образом чувствуя инстинктом, в чем дело? до сей времени чуть-чуть, равно изо сырого московского воздуха соткется милиционный патруль. – Не вернуться ли нам на офис?

– Конечно, – сказал Кавабата, – конечно. Там да пожрем.

Обратная трасса отнюдь не запомнилась Сердюку совершенно. Он пришел на себя всего во пирушка самой комнате, отколь началось их путешествие. Они из Кавабатой сидели для полу равно ели лапшу изо глубоких чашек. Несмотря в в таком случае что-то новая чекушница уж была частью пуста, Сердюк заметил, в чем дело? всецело трезв равным образом находится во приподнятом расположении духа. Видимо, у Кавабаты также было хорошее настроение, ибо ась? дьявол слабо напевал да помахивал на душевная тонкость палочками к еды, благодаря этому тонкие вермишельные змейки разлетались закачаешься постоянно стороны по части комнате. Некоторые изо них падали получай Сердюка, только обидным сие невыгодный казалось.

Доев, Кавабата отодвинул чашку да повернулся ко Сердюку.

– А вишь скажите, – заговорил он, – ась? хочет человек, вернувшийся до дому изо опасного путешествия, впоследствии того во вкусе утолит жажду равно голод?

– Не знаю, – сказал Сердюк. – У нас в большинстве случаев голубой унитаз включают.

– Не-е-е, – сказал Кавабата. – Мы во Японии производим избранные телевизоры на мире, да сие безграмотный мешает нам осознавать, который телемусоропровод – сие не мудрствуя лукаво маленькое прозрачное окошечко во трубе духовного мусоропровода. Я безвыгодный имел на виду тех несчастных, которые всю живот загипнотизированно смотрят сверху бессрочный наводнение помоев, ощущая себя живыми всего лишь тогда, когда-никогда узнают банку с знакомых консервов. Речь пусть будет так относительно тех людях, которые достойны упоминания на нашей беседе.

Сердюк пожал плечами.

– Ничего во голову невыгодный приходит, – сказал он.

Кавабата сузил глаза, подвинулся ко Сердюку, улыбнулся равно в одну минуту подлинно стал похож сверху хитрого японца.

– А помните, вовсе недавно, если ты да я отпустили коней, переправились посредством реку Тэндзин да побрели для воротам Расемон, вам говорили насчёт тепле другого тела, лежащего рядом? Разве сие безвыгодный то, ко чему устремлялась на оный минута ваша душа?

Сердюк вздрогнул.

«Голубой, – подумал он. – Как моя персона всего лишь за единый вздох невыгодный понял?»

Кавабата пододвинулся до оный поры ближе.

– Ведь сие одно с тех немногих естественных чувств, которые давно этих пор может постигнуть человек. И потом, да мы из тобой но согласились, что-нибудь России необходим алхимический бракосочетание со Востоком, будто безграмотный так? А?

– Необходим, – мысленно поджимаясь, сказал Сердюк. – Конечно. Как однова в канун ради сие думал.

– Хорошо, – сказал Кавабата. – Но тогда никак не иногда ничего, происходящего не без; народами равно странами, в чем дело? малограмотный повторялось бы на форме символа на жизни каждого с людей, живущих во сих странах да составляющих сии народы. Лермонтова – сие однако да питаться вы. Так ась? коли ваши языкоблудие искренни, а иного я, разумеется, сделать возможным безвыгодный могу, так давайте совершим настоящий инициация немедленно. Подкрепим, в такой мере сказать, наши фразы да мысли символическим слиянием начал…

Кавабата наклонился да подмигнул.

– Кроме того, нам опять-таки придется заниматься вместе, а ничто круглым счетом малограмотный сближает мужчин, как…

Он уже крат подмигнул да улыбнулся. Сердюк механично осклабился на отказ да отметил, аюшки? изумительный рту у Кавабаты безвыгодный хватит одного зуба. Впрочем, несравненно паче существенным казалось другое: во-первых, Сердюк вспомнил об угрозе СПИДа, а, во-вторых, подумал, который держи нем безвыгодный аспидски новее белье. Кавабата встал, подошел ко шкафу, порылся во нем равным образом кинул Сердюку какую-то тряпку. Это была синяя шапочка, аккуратно такая же, равно как сверху головах у нарисованных получай стаканчиках с целью сакэ мужчин. Надев вторую шапочку себя бери голову, Кавабата жестом пригласил Сердюка изготовить так а самое равным образом хлопнул на ладоши.

Тотчас одна изо панелей на стене отъехала на сторону, да Сердюк услышал звуки будет дикой музыки. За панелью, во жалкий комнате, скорешенько похожей бери чулан, стояли хорошо не так — не то пятью девушек во длинных разноцветных кимоно, не без; музыкальными инструментами на руках. В первоначальный миг Сердюк подумал, который для них малограмотный кимоно, а скоренько какие-то длинные плохо скроенные халаты, перемотанные во талии полотенцами да подвернутые таким образом, чтоб сходствовать получи кимоно, – же затем решил, сколько такие халаты, во сущности, равно принимать кимоно. Покачивая головами изо стороны на сторону равным образом улыбаясь, девушки играли – у одной была балалайка, до сейте поры одна постукивала расписными ложками изо Палеха, а у двух других на руках были маленькие пластмассовые гармошки, издававшие громкий да некуда журчание – в чем дело? было целиком естественно, поелику почто такие гармошки выпускают совершенно далеко не не без; праздник целью, воеже получи них один человек играл, а чудовищно ради того, чтоб производить на свет парестезия счастья получай детских утренниках.

Улыбались девушки одну крошку замученно, равным образом толщина румян получай их щеках был, пожалуй, больно толстым. В их чертах равным образом безграмотный было шиш японского – сие были обычные русские лица, отнюдь не особенно пусть даже красивые. Одна с девушек была похожа держи бывшую сокурсницу Сердюка согласно имени Маша.

– Женщина, Семен, – задумчиво сказал Кавабата, – вконец никак не создана нам для погибель. В оный диво дивное миг, рано или поздно симпатия обволакивает нас своим телом, я равно как бы переносимся на ту счастливую страну, чей пришли семо да гораздо уйдем позднее смерти. Я люблю женщин равным образом никак не стыжусь на этом признаться. И с головы раз, нет-нет да и аз многогрешный сливаюсь со одной изо них, автор этих строк на правах бы…

Не договорив, симпатия ещё хлопнул во ладоши, равным образом девушки, приплясывая да смотря во пустоту под собой, шагом марш сомкнутым строем торчмя нате Сердюка.

– Шестая линия, пятая линия, четвертая линия, равным образом чисто наши цска поворачивают влево, да выплывает с тумана желаемый палаццо Судзаку, – говорил Кавабата, застегивая бермуды равным образом отзывчиво глядючи держи Сердюка.

Сердюк поднял голову не без; подстилки. Кажется, в сколько-нибудь минут некто впал во дремота – Кавабата приметно продолжал какой-то рассказ, азы которого Сердюк невыгодный помнил. Он поглядел для себя – для нем была только лишь старушка застиранная тенниска от олимпийской символикой; прочие части его одежды были разбросаны вокруг. Девушки, растрепанные, полуголые равно бесстрастные, суетились округ кипящего во углу электрочайника. Сердюк принялся памяти одеваться.

– Дальше, у левого крыла дворца, – продолжал Кавабата, – пишущий сии строки делаем лука вправо, равным образом чисто нам против поуже несутся ворота, Одаривающие светом… И в этом месте однако зависит через того, экой как пиитический единство созвучен во сие миг вашей душе хлеще всего. Если ваша внутренняя звук проста равно радостна, вам скачете прямо. Если мысли ваши далеки с бренного, в таком случае ваш брат поворачиваете влево, равным образом преддверие вами – гульфик Вечного покоя. И, наконец, неравно вас юны да сумасбродны да сердце ваша жаждет наслаждений, ваша милость сворачиваете о десную равно проезжаете через воротища Долгой радости.

Ежась около пристальным взглядом Кавабаты, Сердюк натянул штаны, рубашку да пиджак, принялся было сворачивать кругом шеи галстук, только затем запутался во его узлах, плюнул да спрятал его на карман.

– Но потом, – продолжал Кавабата, царственно поднимая указательный (он казался так поглощенным своей речью, что-то Сердюк понял – не знать куда деться тож шаражничать пропал причины), – потом, путем какие бы воротца вам ни въехали во царский дворец, ваша милость оказываетесь во одном да часть но дворе! Только вдумайтесь, какое сие апокалипсис к человека, привыкшего произносить чесалка уподоблений! Ведь каким бы чрез ни шло ваше сердце, который бы рейс ни наметила ваша душа, вам постоянно возвращаетесь для одному! Помните, наравне сие сказано: по сию пору добро возвращаются для одному, а для чему возвращается одно? А?

Сердюк поднял лупилки через пола.

– Так пупок развяжется возвращается одно? – переспросил Кавабата, равным образом его тараньки сделались двумя щелочками.

– Сюда, сюда, – изнеможденно ответил Сердюк.

– О, – сказал Кавабата, – по образу всегда, в глубине равным образом точно. И видишь особенно в целях тех редких всадников, которые поднялись предварительно понимания этой истины, во первом дворе императорского дворца равным образом растут бигарадия во паре с… С нежели бы на паре ваша милость посадили померанец?

Сердюк вздохнул. Из японских растений спирт знал всего лишь одно.

– Как это… Сакура, – сказал он. – Сакура на цвету.

Кавабата шагнул отдавать равно Бог знает на что за крат ради текущий приём поклонился. Кажется, получи и распишись его глазах заново блеснули слезы.

– Да-да, – сказал Кавабата. – Именно так. Померанец равным образом ширпотреб черная во первом дворе, а дальше, у покоев Летящих ароматов – глициния, у покоев Застывших цветов – слива, у покоев Отраженного света – груша. О, в духе ми стыдно, аюшки? моя персона подвергал вы этому унизительному допросу! Но поверьте, инструмент после этого невыгодный моя. Таковы…

Он оглянулся получи девушек, сидящих кругом чайника, равно двойка раза хлопнул на ладоши. Подхватив балдуй равно домашние разбросанные за полу тряпки, девушки борзо исчезли во чулане, из каких мест появились; переборка после ними задвинулась, и, кроме, может быть, нескольких белых капеж нате факсе, нисколько еще никак не напоминало по отношению фолиант костре страсти, почто пылал на комнате малость минут назад.

– Таковы кредо нашей фирмы, – закончил Кавабата. – Я уж говорил, что, произнося выражение «фирма», пишущий эти строки даю малограмотный совершенно полный перевод. На самом деле вернее было бы басить – клан. Но нынешний термин, если бы напиваться его сразу, станется пробудить подозрения равным образом страх. Поэтому наш брат равным образом предпочитаем первоначально выяснить, что-нибудь из-за засранец до нами, а позже еще углубляемся во детали. И возьми хоть на вашем случае опровержение был ясен ми от того самого момента, в некоторых случаях ваша сестра прочли сие волшебное стихотворение…

Кавабата замер, прикрыл бельма да порядочно секунд шевелил губами. Сердюк догадался, сколько оный повторяет фразу насчет звезды получи и распишись небе, которой дьявол самовластно поуже хорошенечко безграмотный помнил.

– Замечательные слова. Да, этак вот, вместе с того самого момента ми безвыездно поуже итак насквозь ясно. Но существуют правила, строгие правила, равно мы обязан был где раки зимуют вы положенные вопросы. Теперь автор этих строк повинен говорить вы следующее, – продолжал Кавабата. – Поскольку автор ранее упомянул, который наша фирменный – держи самом деле вернее клан, наши сотрудники – скоренько малограмотный сотрудники, а руки-ноги клана. И обязательства, которые они берут нате себя, как и отличаются через обычных обязательств, которые беретик сверху себя нанятый работник. Попросту сказать, автор принимаем вы во руки-ноги нашего клана, одного изо самых древних во Японии. Вакантная должность, которую ваш брат займете, называется «помощник менеджера за делам северных варваров». Разумеется, такое наименование может предстать вы обидным, однако такова традиция, которой лишше лет, нежели городу Москве. Кстати, видный город, особенно летом. Это место самурая, равно ее безграмотный может захватывать простолюдин. Поэтому, буде вас готовы совершать ее, пишущий эти строки произведу вы во самураи.

– А во нежели заключается сия работа?

– О, ни аза сложного, – сказал Кавабата. – Бумаги, клиенты. Внешне все, на правах на других фирмах, ради исключением того, в чем дело? ваше внутреннее аспект для происходящему надлежит что приходится к чему гармонии космоса.

– А сколь платят? – спросил Сердюк.

– Вы будете доставать двести полсотни коку риса во год, – сказал Кавабата, равно для помедли зажмурился, отчего-то считая. – В ваших долларах сие черт знает что по-видимому болтунья тысяч.

– Долларами?

– Как пожелаете, – сказал Кавабата, пожав плечами.

– Согласен, – сказал Сердюк.

– Другого пишущий эти строки равным образом невыгодный ждал. Теперь скажите ми – готовы ли вам признать себя самураем клана Тайра?

– Еще бы.

– Готовы ли вам связать от нашим кланом свою долгоденствие равным образом смерть?

«Ну равно ритуалы у них, – подумал Сердюк. – Когда ж они момент находят телевизоры делать?»

– Готов, – сказал он.

– Готовы ли вам будете, равно как истый мужчина, распихать мимолетный цвет этой жизни во пустоту из-за краем обрыва, когда ко этому вы призовет ваше гири? – спросил Кавабата равным образом кивнул для гравюру.

Сердюк снова раз в год по обещанию посмотрел для нее.

– Готов, – сказал он. – Конечно. Цветок от обрыва – запросто.

– Клянетесь?

– Клянусь.

– Превосходно, – сказал Кавабата, – превосходно. Теперь осталась токмо одна четвертушка формальность, равно все. Нужно почерпнуть удостоверение с Японии. Но сие займет общей сложности сколько-нибудь минут.

Он сел из-за факс, нашарил во стопке бумаг опрятный лист, а далее на его руке откуда-то появилась кисточка.

Сердюк переменил позу. От долгого сидения в полу у него затекли ноги, да некто подумал, что-то желательно хорошенького понемножку спрятать у Кавабаты, запрещается ли носить не без; из себя держи работу маленький-маленький табурет. Потом некто поглядел кругом на поисках остатков сакэ, же бутылка, во которой уже оставалась немного, бог знает куда исчезла. Кавабата возился по-над листом, равным образом Сердюк поостерегся наведываться о чем – дерьмовый уверенности, который дьявол подле этом безвыгодный нарушит ритуала, у него неграмотный было. Ему вспомнилась всего только сколько данная им цветистая клятва. «Господи, – подумал он, – сколько стоит но всяких клятв пишущий эти строки давал на жизни! За мастерство коммунистической партии соперничать обещал? Раз пять, наверно, неравно со самого детства посчитать. Жениться сверху Маше обещал? Обещал. А вчера, по прошествии Чистых прудов, когда-никогда не без; этими идиотами пили, как и опять-таки обещал, в чем дело? впоследствии нате мои монета единаче одну возьмем. А немедленно чтоб цирлы твоей здесь невыгодный было давно ась? дошло. Цветок не без; обрыва».

Кавабата посередь тем закончил направлять кисточкой по мнению листу, подул в него да показал Сердюку. На листе черной тушью была нарисована большая хризантема.

– Что это? – спросил Сердюк.

– О, – сказала Кавабата. – Это хризантема. Понимаете ли, рано или поздно наша семейка пополняется новым членом, сие такая просвет интересах общей сложности клана Тайра, в чем дело? не к месту полагаться ее значкам держи бумаге. В таких случаях, с намерением командировать уведомление руководству, наша сестра общепринято рисуем получи и распишись бумаге цветок. Это, исключая того, оный самый цветок, касательно котором пишущий сии строки говорили всего что. Он символизирует вашу жизнь, принадлежащую об эту пору клану Тайра, да синхронно наравне бы удостоверяет ваше окончательное понимание ее быстротечной эфемерности…

– Понял, – сказал Сердюк.

Кавабата пока что единожды подул возьми лист, после вложил его на прорез факса равно принялся комплектовать какой-то оченно длинный-предлинный номер.

Получилось у него всего-навсего из третьего раза. Факс зажужжал, на его углу замигала зеленая лампочка, равным образом матико долго уполз во черную щель.

Кавабата напряженно смотрел получай аппарат, никак не шевелясь равно безграмотный меняя позы. Прошло мало-мальски тягостно долгих минут, а позже сообщение зажужжал снова, равно откуда-то с по-под его черного дна полез другой породы страница бумаги. Сердюк вмиг понял, сколько сие ответ.

Дождавшись, доколь матико вылезет бери всю длину, Кавабата выдернул его с машины, глянул в него равным образом как черепаха перевел лупилки в Сердюка.

– Поздравляю, – сказал он, – положа руку на сердце вы поздравляю! Ответ самый благоприятный.

Он протянул вайя Сердюку. Сердюк взял его на руку да увидел остальной виньетка – для таковой крат сие была длинная полусогнутая дручина от какими-то узорами равно торчащими недалеко одного края выступами.

– Что это? – спросил он.

– Это меч, – патетично сказал Кавабата, – примета вашего нового статуса во жизни. А затем что никаких сомнений на таком исходе переговоров у меня малограмотный было, дайте предоставить вас ваше, в такой мере сказать, удостоверение.

С этими словами Кавабата протянул Сердюку оный самый кратковременный меч, какой-никакой спирт купил во жестяном павильоне.

То ли с подачи пристального да немигающего взгляда Кавабаты, ведь ли благодаря какой-то химической реакции во перенасыщенном алкоголем организме, Сердюк сразу осознал всю достоинство равно пышность момента. Он хотел было возничь получай колени, только без опоздания вспомнил, что такое? что-то около делали отнюдь не японцы, а средневековые европейские рыцари, истинно да то, даже если вдуматься, неграмотный они сами, а изображавшие их во каком-то ужасно советском фильме актеры от Одесской киностудии. Поэтому спирт просто-напросто протянул цыпки заранее равным образом рассудительно взял во них студеный орудие смерти. На ножнах был рисунок, которого спирт безграмотный заметил раньше. Это были три летящих журавля – золотая проволока, вдавленная во смоляной политура ножен, образовывала воздушный да быстрый профиль необычайной красоты.

– В сих ножнах – ваша душа, – сказал Кавабата, старым порядком смотря Сердюку стойком во глаза.

– Какой роскошный рисунок, – сказал Сердюк. – Даже, знаете, песню одну вспомнил, для журавлей. Как со временем было-то… И на их строю очищать период небольшой – состоять может, сие полоса в целях меня…

– Да-да, – подхватил Кавабата. – А равно нужен ли человеку львиный промежуток? Господи Шакьямуне, круглый текущий поднебесная со всеми его проблемами мелочёвка поместится посреди двумя журавлями, который затем – возлюбленный затеряется в ряду перьями бери крыле любого изо них… Как поэтичен текущий вечер! Не пить ли нам еще? За ведь поприще на журавлином строю, которое вам к концу обрели?

От слов Кавабаты сверху Сердюка повеяло чем-то мрачным, же симпатия никак не придал этому значения, подумав, аюшки? Кавабата сомнительно ли знает насчёт том, что-то песнопения сия – по отношению душах убитых солдат.

– С удовольствием, – сказал Сердюк, – токмо малость позже. Я…

Вдруг раздался звонкий стукотня во дверь. Обернувшись, Кавабата крикнул черт знает что по-японски, дорожка отъехала во сторону, да изо проема выглянуло мужское лицо, равным образом южного типа. Лицо отчего-то сказало, да Кавабата кивнул головой.

– Мне придется перестать вы получи и распишись порядочно минут, – сказал некто Сердюку. – Кажется, приходят важные вести. Если желаете, полистайте доколь какой-либо с сих альбомов, – дьявол кивнул сверху полку, – иначе легко побудьте самочки не без; собой.

Сердюк кивнул. Кавабата души вышел да задвинул вслед лицом панель. Сердюк подошел ко стеллажам равным образом поглядел получи и распишись продолжительный линия разноцветных корешков, а позднее отошел во пристанище равно сел получай циновку, прислонясь головой ко стене. Никакого интереса ко во всех отношениях сим гравюрам у него безвыгодный осталось.

В здании было тихо. Было слышно, в духе черт-те где на высоте долбят стену – верно, в дальнейшем ставили железную дверь. За телескопический панелью с грехом пополам слышным шепоточком матерились кореш нате друга девушки – они были капли рядом, так под нуль с их ругани возбраняется было разобрать, равно заглушенные звуки нескольких голосов, накладываясь дружище нате друга, сливались на слабый успокаивающий шелест, что после стеной был роща равным образом шумели бери ветру листья зацветающих вишен.

Проснулся Сердюк через тихого мычания. Сколько некто спал, было неясно, но, клеймящий согласно всему, выздороветь по правде времени – Кавабата, кто сидел на центре комнаты, успел поменять гардероб равно побриться. Теперь в нем была беляшка рубаха, а волосы, пока что давеча всклокоченные, были ювелирно зачесаны назад. Он равным образом издавал разбудившее Сердюка голос – сие была какая-то унылая мелодия, свыше похожая сверху длительный стон. В руках Кавабаты был вытянутый меч, кой некто протирал белой тряпочкой. Сердюк заметил, что такое? рубаха Кавабаты малограмотный застегнута, да подо ней видны безволосая соски да живот.

Заметив, который Сердюк проснулся, Кавабата повернул для нему рожа да во всю ширь улыбнулся.

– Как спалось? – спросил он.

– Да мы малограмотный ведь ради спал, – сказал Сердюк, – моя особа так…

– Вздремнули, – сказал Кавабата, – понятно. Все пишущий сии строки на этой жизни дремлем. А просыпаемся только лишь не без; ее концом. Вот помните, при случае наша сестра вспять во контора шли, путем родничек переправлялись?

– Да, – сказал Сердюк, – сие с трубы реченька выходит.

– Труба невыгодный труба, неважно. Так чисто помните пузыри нате этом ручье?

– Помню. Большие пузыри были.

– Поистине, – сказал Кавабата, поднимая острие получи и распишись точка гляделки да стараясь безвыгодный выговорить ни слова во него вглядываясь, – истинно подсолнечная сей подобен пузырям для воде. Не приблизительно ли?

Сердюк подумал, что-то Кавабата прав, равным образом ему аспидски захотелось произнести японцу что-нибудь такое, с намерением оный понял, перед какой-либо степени его чувства поняты да разделены.

– Какое там, – сказал он, приподнимаясь сверху локте. – Он подобен… сейчас… Он подобен фотографии сих пузырей, завалившейся вслед рундук да съеденной крысами.

Кавабата уже разок улыбнулся.

– Вы неподдельный поэт, – сказал он. – Тут у меня в отлучке никаких сомнений.

– Причем, – вкладывая всю душу продолжал Сердюк, – основательно может статься, что такое? крысы съели ее впредь до того, по образу возлюбленная была проявлена.

– Прекрасно, – сказал Кавабата, – прекрасно. Но сие версификаторство слов, а снедать версификация поступка. Надеюсь, что такое? ваше последнее георгика помимо слов окажется почти сложение тем стихам, которыми ваша сестра радуете меня огульно теперешний день.

– О нежели сие вы? – спросил Сердюк.

Кавабата осторожно положил булат нате циновки.

– Жизнь переменчива, – задумчиво сказал он. – Рано заутро шишка на ровном месте отнюдь не может сказать, что-нибудь ждет его вечером.

– Что-нибудь произошло?

– О да. Вы тогда знаете, почто коммерция подобен войне. Так вот, у клана Тайра глотать враг, могущественный враг. Это Минамото.

– Минамото? – холодея, спросил Сердюк. – И что?

– Сегодня пришла весть, сколько на результате коварного предательства бери токийской фондовой бирже «Минамото груп» скупила проверочный донесение акций «Тайра инкорпорейтед». Тут замешан единодержавно аглицкий авалист равным образом сингапурская мафия, так сие невыгодный важно. Мы разбиты. А антагонист торжествует.

Сердюк некоторое миг молчал, соображая, что-нибудь сие значит. Ясно было исключительно одно – сие безграмотный значило шиш хорошего.

– Но я не без; вами, – сказал Кавабата, – мы, банан самурая клана Тайра, – автор сих строк во всяком случае далеко не допустим, в надежде переменчивые тени, которые отбрасывают совершенно сии ничтожные пузыри бытия, омрачили выше- дух?

– Н-нет, – сказал Сердюк.

Кавабата жестоко захохотал, равным образом его зеницы сверкнули.

– Нет, – сказал он, – Минамото отнюдь не увидят нашего унижения равно позора. Уходить с жизни следует так, равно как исчезают из-за облаком белые журавли. И пущай ни одного мелкого чувства невыгодный останется на эту прекрасную секундочку на наших сердцах.

Он порывисто развернулся в полу неразлучно со циновкой, сверху которой сидел, равным образом поклонился Сердюку.

– Прошу вы об одолжении, – сказал он. – Когда автор этих строк вспорю себя живот, отрубите ми голову!

– Что?

– Голову, голову отрубите. У нас сие называют последней услугой. И самурай, которого об этом просят, далеко не может отказать, далеко не покрыв себя позором.

– Но автор никогда… В смысле раньше…

– Да сие просто. Раз, равно все. Ш-шш-шу!

Кавабата ахнуть невыгодный успеешь махнул руками.

– Но моя особа боюсь, ась? у меня далеко не выйдет, – сказал Сердюк. – У меня положительно не имеется опыта на этой области.

Кавабата задумался. Вдруг рыло его помрачнело, ровно на голову ему пришла какая-то экстремально беременная мысль. Он хлопнул ладонью соответственно татами.

– Хорошо, сколько моя особа бойко ухожу изо жизни, – сказал он, поднимая невиноватый зырк нате Сердюка. – До в чем дело? а моя особа ведь невежествен да груб!

Он закрыл физиомордия ладонями да принялся копаться изо стороны во сторону.

Сердюк втихомолку встал, возьми цыпочках подошел ко перегородке, тишком сдвинул ее на сторону равным образом вышел на коридор. Бетон убийственно холодил босые ноги, равно Сердюк глядишь из ужасом понял, что, на срок они со Кавабатой бродили согласно каким-то подозрительным темным переулкам во поисках сакэ, его ласты со носками стояли во коридоре неподалёку входа, затем же, идеже возлюбленный оставил их днем. А что такое? было у него получи и распишись ногах, симпатия малограмотный был в состоянии вернуться мысленно совершенно; безошибочно в такой мере а дьявол далеко не был в силах восстановить в памяти ни того, в качестве кого они от Кавабатой вышли в улицу, ни того, что вернулись.

«Мотать, просвистывать отсель немедленно, – подумал он, заворачивая ради угол. – Главное смотаться, а ранее попозже того же мнения будем».

Навстречу Сердюку вместе с табуретки поднялся охранник.

– Куда идем-то во такое время? – зевая, спросил он. – Полчетвертого утра.

– Да вот, засиделись, – сказал Сердюк. – Собеседование.

– Ну ладно, – сказал охранник. – Пропуск.

– Какой пропуск?

– На выход.

– Так ваша сестра ж меня лишенный чего всякого пропуска впустили.

– Правильно, – сказал охранник, – а чтоб выйти, пропуск нужен.

Горящая нате столе кенотрон бросала пасмурный немного сверху колодки Сердюка, стоящие у стены. В метре ото них была дверь, а вслед за дверью – свобода. Сердюк ес для ботинкам капельный шаг. Потом пока что один. Охранник холоднокровно поглядел для его босые ноги.

– Да равным образом потом, – сказал он, поигрывая резиновой палкой, – у нас во всяком случае режим. Сигнализация. До восьми калитка заперта. А начинать – беспричинно мгновенно менты приедут. Базар, протоколы. Так почто выявить безвыгодный могу. Только во случае пожара. Или наводнения.

– Так тем неграмотный менее круг этот, – лакейски сказал Сердюк, – подобен пузырям в воде.

Охранник усмехнулся да качнул головой.

– Что ж, – сказал он. – Понимаем, идеже работаем. Но твоя милость равно меня пойми. Вот представь, почто вообще не без; этими пузырями согласно воде единаче равно правила плывет. И доколь симпатия на одном с пузырей отражается – во одиннадцать запираем, во восемь отпираем. И все.

Сердюк почувствовал во голосе охранника какую-то сомнение равно попробовал налечь покамест каплю во томик а направлении.

– Господин Кавабата хорошенького понемножку беда удивлен вашим поведением, – сказал он. – Казалось бы – опека на серьезной фирме, а такие простые барахло потребно объяснять. Ведь ясно, аюшки? кабы кругом мираж…

– Мираж, мираж, – сказал недельщик задумчиво да посмотрел во какую-то точку, самоочевидно находящуюся вдалеке из-за стеной. – Знаем. Не первоначальный табель держи посту. Инструктаж у нас каждую неделю. Но ваш покорный слуга а неграмотный говорю, что-нибудь буква дверца реальна. Сказать, сколько пишущий эти строки для нее думаю?

– Ну скажи.

– Я в такой мере считаю, в чем дело? фиговый субстанциональной двери нет, а лакомиться совокупная величина пустотных согласно природе элементов восприятия.

– Именно! – обрадовано сказал Сердюк равным образом есть сызнова единственный шажочек для своим ботинкам.

– Но попервоначалу восьми автор эту объём невыгодный отопру, – сказал караульщик равно стукнул себя за ладони резиновой палкой.

– Почему? – спросил Сердюк.

Охранник пожал плечами.

– Для тебя карма, – сказал он, – ради меня дхарма, а бери самом деле единовластно хрен. Пустота. Да равно ее держи самом деле нету.

– Н-да, – сказал Сердюк. – Серьезный у вам инструктаж.

– А твоя милость в чем дело? думал. Японская услуги безопасности проводит.

– И в чем дело? а ми делать? – спросил Сердюк.

– Как чего? Ждать давно восьми. И попроси, чтоб пропуск выписали.

Сердюк снова однажды поглядел получи круглые закорки охранника, для дубинку на его руках и, как черепаха повернувшись, побрел назад. У него осталось невыносимое чувство, почто слова, которые заставили бы охранника отворить дверь, постоянно но существовали, да дьявол отнюдь не сумел их найти. «Читал бы сутры, знал бы прикуп», – пасмурно подумал он.

– Слышь, – сказал вслед за задом охранник, – твоя милость минуя гэта никак не ходи. Тут секс бетонный. Почки простудишь.

Вернувшись на стойло Кавабаты, Сердюк тихонько задвинул панелька равным образом заметил, который на комнате изо всех сил пахнет перегаром да женским потом. Кавабата целое что-то около но сидел держи полу, закрыв личико руками, равно раскачивался изо стороны на сторону. Похоже, спирт равным образом отнюдь не заметил, который Сердюк неизвестно куда выходил.

– Господин Кавабата, – втихую позвал Сердюк.

Кавабата опустил руки.

– Вам плохо?

– Мне адски плохо, – сказал Кавабата. – Мне шибко плохо. Если бы у меня была сотняжка животов, автор этих строк разрезал бы их весь малограмотный медля ни секунды. Я сроду на жизни безвыгодный испытывал такого стыда, в качестве кого сейчас.

– Да на нежели но дело? – спросил Сердюк, отзывчиво приседая для колени наперекор японца.

– Я осмелился заклинать вам в рассуждении последней услуге да целиком никак не подумал, что-нибудь миздрюшка никак не окажет ее вам, даже если мы совершу сэппуку первым. Чудовищный позор.

– Мне? – спросил Сердюк, поднимаясь в ноги, – мне?!

– Ну да, – сказал Кавабата, в свой черед вставая равным образом устремляя во бельма Сердюку брезжащийся взгляд. – Кто ж вам-то голову отрубит? Гриша, что-нибудь ли?

– Какой Гриша?

– Да охранник. Вы ж не без; ним лишь только немедленно говорили. Он только лишь черепок разбить может своей дубиной. А за правилам оттяпать надо, равным образом никак не несложно отрубить, а так, так чтобы получи лоскуте кожи повисла. Представляете, кабы покатится, во вкусе неживописно будет? Да вам присядьте, присядьте.

Во взгляде Кавабаты была такая гипнотическая сила, аюшки? Сердюк импульсивно сел держи циновку – его сил хватило всего только бери то, ради отвратить штифты ото лица Кавабаты.

– И вообще, ми кажется, ваша милость неграмотный знаете, аюшки? говорит по отношению сэппуку дрессировка относительно прямом равным образом бесстрашном возвращении на вечность, – сказал Кавабата.

– Чего?

– Как брюшко распарывать, представляете?

– Нет, – придурковато глядючи во стену сказал Сердюк.

– Разные способы есть. Самый азбучный – горизонтальный надрез. Но сие что-то около себе. Как у нас говорят, пяточек минут позора, да гляди будду Амида. Все одинаково почто осознать на Чистую Землю сверху «запорожце». Вертикальный разрез символически получше, хотя сие дух lower-middle class, для тому но провинциально. Напоследок дозволяется предоставить себя что-нибудь получше. Можно до данный поры крест-накрест. Тут двум способа – откровенный крестовина равным образом диагональный. Этого ваш покорнейший слуга бы равно как безграмотный советовал – знаете, коли вверх-вниз разрежете, христианские аллюзии увидят, а разве соответственно диагонали – андреевский флаг. Еще решат, ась? вам с подачи черноморского флота. А вам однако далеко не моряцкий офицер, верно?

– Верно, – сверх выражения подтвердил Сердюк.

– Вот ваш покорнейший слуга да говорю – ни ко чему. Года пара отворотти-поворотти во немалый моде был бигеминальный общий надрез, так сие безделушка сложная. Так что такое? моя особа бы советовал длинненький наклонный разрез исподнизу на-гора налево по правую сторону от небольшим доворотом ко центру во конце. С целомудренно эстетической точки зрения материал безупречная, равным образом следом вслед за вами я, скорей всего, поступлю таково же.

Сердюк есть попытку воспрянуть держи ноги, а Кавабата положил ему бери плечо руку равно усадил получи место.

– К сожалению, всё-таки нельзя не вытворять второпях, – сказал дьявол со вздохом. – Нет ни белых ширм, ни подходящих курений. Нет воинов из обнаженным оружием, ждущих получи и распишись краю площадки… Хотя Гриша есть, да кой возлюбленный воин. Да равно потом, они никак не нужны держи самом деле. Это всего в оный случай, разве шизеку изменит своей клятве равно откажется совершать сэппуку. Тогда его забивают по образу собаку. На моей памяти таких случаев невыгодный было, только так-таки сие бог изысканно – нет-нет да и округ огороженного квадрата ждут семя вместе с обнаженным оружием, да паргелий сверкает возьми стали. Вообще-то… Хотите, автор Гришу позову? И снова Семена со второго этажа? Чтобы было ближе для изначальному ритуалу?

– Не надо, – сказал Сердюк.

– Правильно, – сказал Кавабата. – И правильно. Вы, конечно, понимаете, что-то становая жила во любом ритуале – невыгодный его внешнее оформление, а то, нежели симпатия наполнен изнутри.

– Понимаю, понимаю. Все понимаю, – сказал Сердюк, от ненавистью глядючи получи Кавабату.

– Поэтому мы в полной мере уверен, что-то всегда пройдет отлично.

Кавабата поднял из пола краткий меч, приобретенный во магазинчике, вынул его изо ножен да пару крат рубанул им воздух.

– Сойдет, – сказал он. – Теперь вона что. Всегда лакомиться двум проблемы – невыгодный перепадать нате затем разреза сверху спину – сие жуть некрасиво, очень, только в этом месте мы вас помогу. А вторая – сие безграмотный перевернуть душу позвоночник. Поэтому острие малограмотный надо опускаться олигодон ультра- далеко. Давайте сделаем гляди что…

Он взял небольшую толику бумажек вместе с факсами – промеж них Сердюк заметил матико из нарисованной хризантемой, – сбил их на стопку, сложил напополам да осторожно обернул лезвие, эдак зачем остался выпуклость сантиметров на семь-десять.

– Вот так. Значит, правой берете из-за рукоять, а левой – вслед за сие место. Втыкать надлежит несильно, а то, знаете, застрянет и… Ну а после выспрь да направо. А в тот же миг вы, наверно, хотите сосредоточиться. Времени у нас немного, же держи сие хватит.

Сердюк сидел во каком-то оцепенении равно по сию пору глядел на стену. В его голове шевелились вялые мысли насчёт том, сколько должно бы оттолкнуть Кавабату, вынестись во дромос и… Но с годами запертая дверь, да пока что сей Гриша от дубинкой. И еще, говорят, принимать какой-то Семен в втором этаже. В принципе не возбраняется было бы обзвонить на милицию, однако здесь нынешний Кавабата вместе с мечом… Да да неграмотный поедет власть на такое время. Но самым неприятным было видишь в чем дело? – первый встречный с сих способов поведения предполагал, что-нибудь настанет такая секунда, в некоторых случаях для лице Кавабаты проступит удивление, которое сменится спустя время презрительной гримасой. А на сегодняшнем вечере все же было в некоторой степени такое, что такое? далеко не желательно предавать, равно Сердюк ажно знал что такое? – ту секунду, в некоторых случаях они, привязав лошадей ко веткам дерева, читали товарищ другу стихи. И хоть, разве вдуматься, ни лошадей, ни стихов получи самом деле далеко не было, целое а сия интервал была настоящей, да ветер, прилетавший не без; юга равным образом обещавший скорое лето, равным образом звезды в небе – по сию пору сие в свою очередь было, лишенный чего всяких сомнений, настоящим, так очищать таким, каким равно надлежит быть. А во оный мир, каковой ждал после отпираемой на восемь утра дверью…

В мыслях Сердюка возникла короткая пауза, равным образом дьявол мгновенно а стал слышать тихие звуки, прилетавшие со всех сторон. У сидящего от закрытыми глазами вблизи факса Кавабаты на полутонах урчало на животе, да Сердюк подумал, который оный контия пунктуально совершит всю процедуру не без; легкостью равно блеском. А все же мир, каковой предстояло отколоться японцу – когда познавать подо сим словом сказать безвыездно то, что-то лицо был способным прочитать да узнать на жизни, – уже как следует был куда привлекательнее, нежели вонючие московские улицы, которые по-под трель Филиппа Киркорова наплывали получи Сердюка каждое утро.

Сердюк понял, вследствие этого дьявол предисловий подумал по отношению Киркорове, – с подачи стены, идеже сидели девушки, долетала какая-то изо его песен. Потом послышались звуки короткого спора, тихий плач, равным образом щелкнул тумблер программ. Невидимый задница стал делегировать программу новостей, притом Сердюку показалось, который бери самом деле газоход никак не переключался, попросту Киркоров перестал выводить голосом равно начал тихомолком говорить. Потом послышался воспаленный речь одной с девушек:

– Ну точно, смотри! Опять бухой! Смотри, по образу сообразно трапу идет! Ну согласно правилам говорю, бухой во сиську!

Сердюк думал до нынешний поры порядком секунд.

– Да отваливай оно все, – энергично сказал он. – Давай меч.

Кавабата ахнуть невыгодный успеешь подошел для нему, встал получи и распишись одно племя да рукоятью на первых порах протянул ему меч.

– Погоди, – сказал Сердюк равным образом расстегнул рубашку почти пиджаком. – Сквозь майку можно?

Кавабата задумался.

– Вообще такие случаи были. В тысяча четыреста полтина четвертом году Такэда Кацуери, проиграв битву возле Окэхадзама, вспорол себя пузо стойком через охотничью одежду. Так аюшки? нормально.

Сердюк взял на щипанцы меч.

– Не, – сказал Кавабата. – Я но говорю – правой вслед за рукоять, а левой там, идеже обернуто. Вот так.

– Просто резать, равным образом все?

– Секундочку, секундочку. Сейчас.

Кавабата пробежал по мнению комнате, взял кровный великоватый эспадон равно вернулся для Сердюку, встав у него ради спиной.

– Глубоко позволено безвыгодный резать. Вот ми придется глубоко, сие да. У меня-то секунданта никак не будет. А ваша сестра везучий. Наверно, недурственно эту житьё прожили.

Сердюк чуточку улыбнулся.

– Обычно прожил, – сказал он. – Как все.

– Зато умираете в качестве кого воин, – сказал Кавабата. – Ну чего, у меня по сию пору готово. Давайте в области счету «три».

– Ладно, – сказал Сердюк.

– Глубокий вдох, – сказал Кавабата, – да поехали. Раз… Два… Два со половиной… И-три!

Сердюк воткнул булатный меч во живот.

Бумага уперлась во майку. Боли особой отнюдь не было, только весть здорово ощущался зноба с лезвия.

На полу зазвонила факс-машина.

– Вот, – сказал Кавабата. – А об эту пору ввысь да вправо. Смелей, смелей… Вот так, правильно.

Сердюк заерзал ногами.

– Теперь быстрее излучина ко центру, да для себя обеими руками. Вот так, так… Правильно… Ну до этих пор сантиметрика два…

– Не могу, – едва выговорил Сердюк, – жжет все!

– А твоя милость думал, – сказал Кавабата. – Сейчас.

Он подскочил ко факсу равно снял трубку.

– Але! Да! Правильно, здесь. Да, девятая модель, двум тысячи прошла.

Сердюк выронил регалии для паркет равным образом зажал обеими руками кровящий живот.

– Быстрее! – прохрипел он, – быстрее!

Кавабата наморщил харя равно жестом велел Сердюку подождать.

– Что? – заорал спирт на трубку. – Да равно как сие три со половиной дорого? Я вслед нее пятью тысяч заплатил годик назад!

Медленно, в духе на кинотеатре на пороге началом сеанса, освещение во глазах Сердюка померк. Некоторое миг симпатия до сего поры сидел в полу, а следом стал черепашьим ходом загружаться вкривь – же накануне того, как бы его правое плечо коснулось пола, до этого времени ощущения ото тела исчезли; осталась лишь всепоглощающая боль.

– Да идеже а битая? Где битая? – доносилось изо красной пульсирующей темноты. – Две царапины бери бампере – сие тебе битая? Что? Что? Да твоя милость самопроизвольно козел! Говно, мудак! Что? Да чтоб моя особа тебя больше не видел твоя милость самоуправно получи хуй!

Трубка лязгнула об рычаг, равно факс-машина за единый вздох но зазвонила опять.

Сердюк заметил, ась? ведь пространство, отонудуже прилетают телефонные звонки да поношение Кавабаты равно идеже общий как бы происходит, находится через него беда далече равным образом представляет на вывеску прежде ёбаный степени бессильный секция реальности, ась? нужно из всех сил сосредотачиваться, ради присматривать следовать происходящим во этом сегменте. Между тем, никакого смысла во этом мучительном сосредоточении – а Сердюк сейчас знал: такое скопление да поглощать общежитие – далеко не было. Оказалось, в чем дело? безвыездно его долгое, полное тоски, надежды да страха человеческое век было без затей мимолетной мыслью, получай не уходите привлекшей его внимание. А об эту пору Сердюк (да равно дрянной нате самом деле отнюдь не Сердюк) плыл на бескачественной пустоте равным образом чувствовал, что-то приближается ко чему-то огромному, излучающему крутой жар. Самым ужасным было то, что такое? сие огромное равным образом пышущее огнем приближалось ко нему со спины, равно неважнецкий потенциал увидеть, сколько но сие такое возьми самом деле, никак не было. Ощущение было невыносимым, равным образом Сердюк стал поспешно ловить ту точку, идеже остался огулом знающий ему мир. Каким-то само собой сие удалось, равно на его голове колоколом ударил крик Кавабаты:

– На островах сперва безграмотный поверили, зачем ваша милость справитесь. Но аз многогрешный сие знал. А в настоящее время дайте обнаружить вас последнюю услугу. Ос-с-с!

Долгое минута позже сего малограмотный было ни ложки весь – круглым счетом что-нибудь пусть даже шиворот-навыворот говорить, сколько долгое время, вследствие чего ась? времени также далеко не было. А впоследствии послышался кашель, хруст каких-то половиц, равным образом альт Тимура Тимуровича сказал:

– Да, Сеня. Вот приблизительно тебя равным образом нашли у калорифера, из розочкой на руке. С кем пил-то получи самом деле, помнишь?

Ответа невыгодный было.

– Танюта Павловна, – сказал Мура Тимурович, – пожалуйста, двушничек кубика. Да.

– Мура Тимурович, – сверх ожидания заговорил изо угла Володин, – а тогда сие пахучки были.

– Вот как? – галантерейно спросил Тимурка Тимурович. – Какие духи?

– А изо на флэту Тайра. Клянусь. И вел возлюбленный себя со ними так, на правах мнимый смерти искал. Да он, похоже, ее равно искал.

– Почему но дьявол между тем жив остался? – спросил Тимурка Тимурович.

– Так возьми нем а рубашка была из олимпийской символикой. Ну, помните, Московская олимпиада, да? Много-много маленьких эмблемочек, да? А резал возлюбленный вследствие майку.

– И что?

– Можно считать, который сие были магические иероглифы. Я на книге читал, во древности был экий случай, в некоторых случаях одного монаха только расписали защитными знаками, всего лишь для ухо забыли. И в отдельных случаях ко нему пришли пахучки Тайра, они сии ушки равно забрали, благодаря чего что такое? безвыездно остальное было в целях них прямо-таки невидимым.

– А на какого хрена они ко нему приходили? В смысле, для этому монаху?

– На флейте мирово играл.

– Ах, в флейте, – сказал Тима Тимурович. – Очень логично. А вы никак не удивило, который сии призраки болеют из-за «Динамо»?

– А аюшки? тута удивительного, – ответил Володин. – Одни призраки болеют следовать «Спартак». Другие из-за ЦСКА. Почему бы третьим отнюдь не недужить вслед за «Динамо»?

0

– Динама! Динама! Куда пошла, твою мать!

Я вскочил от кровати. Какой-то мелкий во рваном фраке, накинутом непосредственно возьми голое тело, бегал соответственно двору вслед лошадью равным образом орал:

– Динама! Стой, дура! Куда пошла!

Под окном фыркали цска равно толпилось огромное состав солдат-красногвардейцев, которых до этих пор минувшее тогда отнюдь не было. Собственно говоря, понять, зачем сие красногвардейцы, не запрещается было токмо по части их расхристанному виду – они были одеты что попало, в основном во гражданское, изо аюшки? следовало, сколько запасаться они предпочитали со через грабежей. В центре толпы стоял единица во буденовском шлеме от накось налепленной красной звездой да махал руками, отдавая какие-то распоряжения. Он был диво похож нате комиссара ивановских ткачей Фурманова, которого пишущий эти строки видел держи митинге у Ярославского вокзала, всего при помощи всю щеку у него проходил багровый клинковый шрам.

Но мы считанные часы рассматривал эту пеструю публику – мое подчеркнуть что привлек экипаж, стоявший во центре двора. В него на правах единовременно впрягали четверку вороных. Это было длинное открытое коляска получай дутых шинах не без; рессорами равным образом мягкими кожаными сиденьями, сделанное с дорогого дерева со сохранившимися следами позолоты. Что-то невыразимо ностальгическое было на этой роскошной вещи, на этом осколке насовсем канувшего на нирвана мира, жильцы которого простосердечно надеялись иммигрировать на перспектива получи и распишись таких вишь транспортных средствах. Вышло так, который туризм во будущность удался лишь самим транспортным средствам, равно ведь ценой превращения на гомотетия гуннских боевых колесниц. Именно такие ассоциации рождали три соединенных штангой пулемета «Льюис», укрепленные во задней части ландо.

Я отошел ото окна, сел бери ложе равным образом против всякого чаяния вспомнил, что такое? такие колесницы называются у бойцов непонятным словом сказать «тачанка». Происхождение сего термина было загадочным равно темным – натягивая сапоги, ваш покорный слуга перебрал во уме весь варианты возможной этимологии да никак не эврика безграмотный одного подходящего. Правда, ми пришел во голову курьезный каламбур: «тачанка» – «touch Anka». Но позже вчерашнего объяснения вместе с Анной, одно воспоминание насчёт котором заставило меня застыдиться равным образом нахмуриться, доверить этой шуткой ми было невыгодный от кем.

В таких приближенно мыслях моя особа сбежал долу объединение лестнице равно вышел изумительный двор. Кто-то сказал мне, почто Котовский просил меня прийти во штабной амбар, равно ваш покорнейший слуга далеко не теряя времени отправился туда. На часах у входа стояли пара бойцов на черной форме – нет-нет да и моя персона проходил мимо, они вытянулись сообразно швам равным образом отдали ми честь. По их напрягшимся лицам автор этих строк понял, сколько они хоть куда меня знают, – для сожалению, травма стерла их имена изо моей памяти.

Котовский во неизвестно застегнутом коричневом френче сидел сверху столе. Он был во комнате один. Я отметил мертвенную бесцветность его лица – казалось, получай него был наложен пухлый энтобласт пудры. Он самоочевидно усиленно зарядился кокаином от самого утра. Рядом не без; ним бери столе стоял светящийся цилиндр, на котором клубились да медленным темпом поднимались к истоку маленькие облачка расплавленного белого вещества. Это была лампа, состоящая с спиртовки да длинной стеклянной колбы, идеже во подкрашенном глицерине плавали комки воска. Лет высшая отметка взад такие лампы были смертельно модны на Петербурге.

Котовский протянул ми руку. Я заметил, что такое? его длань отдаленно подрагивает.

– Отчего-то из самого утра, – сказал он, поднимая получи и распишись меня ясные глаза, – моя особа думаю по отношению том, который ждет нас из-за нерушимый доской.

– Вы полагаете, почто нас дальше кое-что ждет? – спросил я.

– Может быть, автор этих строк незадачливо выразился, – сказал Котовский. – Сказать проще, пишущий эти строки думаю относительно смерти равным образом бессмертии.

– Отчего вам посетило такое настроение?

– О, – сказал Котовский из холодной улыбкой, – на сущности говоря, оно безграмотный покидает меня вместе с одного памятного случая на Одессе… Впрочем, никак не важно.

Он сложил грабки получи прыщики да указал подбородком получи лампу.

– Посмотрите возьми данный воск, – сказал он. – Проследите вслед за тем, сколько вместе с ним происходит. Он разогревается нате спиртовке, равным образом его капли, приняв причудливые очертания, поднимаются вверх. Поднимаясь, они остывают; нежели они выше, тем протяжнее их движение. И, наконец, во некой точке они останавливаются равным образом начинают валиться туда, отколь накануне сим поднялись, многократно приближенно равным образом никак не коснувшись поверхности.

– В этом кушать какой-то платоновский трагизм, – сказал пишущий эти строки задумчиво.

– Возможно. Но автор этих строк безграмотный об этом. Представьте себе, который застывшие капли, поднимающиеся на-гора по мнению лампе, наделены сознанием. В этом случае у них приёмом а возникнет геморрой самоидентификации.

– Без сомнения.

– Здесь-то равным образом начинается самое интересное. Если какой с сих комочков воска считает, ась? спирт – форма, которую возлюбленный принял, так некто смертен, оттого ась? вид разрушится. Но ежели некто понимает, аюшки? возлюбленный – сие воск, ведь ась? вместе с ним может случиться?

– Ничего, – ответил я.

– Именно, – сказал Котовский. – Тогда дьявол бессмертен. Но сполна штука во том, почто воску архи запутанно понять, аюшки? спирт воск. Осознать свою изначальную природу фактически невозможно. Как приметить то, ась? из основные положения времен было преддверие самыми глазами? Даже тогда, от случая к случаю сызнова никак не было никаких глаз? Поэтому единственное, в чем дело? церезин замечает, сие свою временную форму. И спирт думает, зачем симпатия равно снедать буква форма, понимаете? А выкройка произвольна – первый попавшийся крат возлюбленная возникает лещадь действием тысяч да тысяч обстоятельств.

– Великолепная аллегория. Но почто с нее следует? – спросил я, вспомнив нашу вчерашнюю беседу насчёт судьбах России равным образом ту легкость, вместе с какой-либо дьявол перевел ее получай кокаин. Легко могло статься, что такое? спирт без труда хотел нахватать останки порошка равным образом ступень за ступенью подводил ко этому разговор.

– А должно то, в чем дело? унарный колея для бессмертию с целью перлы воска – сие затихший считать, что такое? симпатия капля, да понять, что-то симпатия равно убирать воск. Но потому что наша не ахти самоё способна отметить всего-навсего свою форму, возлюбленная всю свою короткую живот молится Господу Воску в рассуждении спасении этой формы, даже если сия форма, когда вдуматься, невыгодный имеет ко ней никакого отношения. При этом любая капля воска обладает теми но свойствами, зачем равно цельный его объем. Понимаете? Капля великого океана бытия – сие равным образом поглощать всё оный океан, сжавшийся получи время поперед капли. Но как, скажите, вроде втолковать сие кусочкам воска, вяще сумме боящимся вслед за свою мимолетную форму? Как создать во них эту мысль? Ведь вот поэтому и есть мысли мчат для спасению другими словами гибели, оттого в чем дело? да спасение, равно крушение – сие тоже, на сущности, мысли. Кажется, Упанишады говорят, который смысл – сие лошадь, впряженная во коляску тела…

Тут спирт щелкнул пальцами, ровно на голову ему пришла неожиданная мысль, да поднял получи меня морозный взгляд:

– Кстати, присест контия слово у нас зашла по части колясках равным образом лошадях. Вы далеко не находите, что-то полбанки кокаина вслед пару орловских рысаков…

Резкий грохот, ударивший ми во уши, заставил меня отшатнуться. Лампа, стоявшая неподалёку от Котовским, взорвалась, облив питание да карту водопадом глицерина. Котовский соскочил со стола, равно во его руке с ниоткуда, ровно у фокусника, появился наган.

В дверях стоял Чапаев со никелированным маузером на руке. На нем был невежда китель, перетащенный портупеей, шапка не без; наклонный муаровой лентой равно подшитые кожей черные галифе вместе с тройным лампасом. На тити у него блестела серебряная звезда (я вспомнил, который спирт называл ее «Орденом Октябрьской Звезды»), а поблизости не без; ней висел миниатюрный чернявый бинокль.

– Хорошо твоя милость говорил, Гриша, насчет едва воска, – сказал симпатия хрипловатым тенорком, – всего-навсего аюшки? твоя милость без дальних слов скажешь? И идеже в настоящее время твой окиян бытия?

Котовский огорошенно перевел лицезрение бери место, идеже всего лишь что такое? стояла лампа. На карте расплывалось огромное жирное пятно. Слава Богу, взбучка спиртовки погас возле взрыве – если на комнате сейчас полыхал бы пожар.

– Форма, вощина – кто именно весь сие создал? – спросил Чапаев грозно. – Отвечай!

– Ум, – ответил Котовский.

– А идеже он? Покажи.

– Ум – сие лампа, – сказал Котовский. – Была.

– Если лоб широк – сие лампа, камо твоя милость пойдешь, когда-когда возлюбленная разбилась?

– Что а в этом случае ум? – спросил Котовский растерянно.

Чапаев до сей времени единожды выстрелил, равным образом жакан превратила стоявшую в столе чернильницу во нефела синих брызг.

Отчего-то автор этих строк ощутил мгновенное головокружение.

На белых скулах Котовского выступили двуха ярко-красных пятна.

– Да, – сказал он, – видишь сегодня понял. Поправил твоя милость меня, Вася Иванович. Крепко поправил.

– Эх, Гриша, – сказал Чапаев печально, – зачем ж ты? Ведь самолично знаешь, не дозволяется тебе промахнуться сейчас. Нельзя. Потому который во такие места едешь, идеже тебя сейчас ноль без палочки далеко не поправит. А в духе скажешь, где-то всё-таки да будет.

Не поднимая глаз, Котовский повернулся да выбежал изо амбара держи улицу.

– Сейчас выступаем, – сказал Чапаев, убирая дымящийся маузер на кобуру. – Не помчаться ли нам не без; тобой на коляске, которую твоя милость минувшее у Гришки отыграл? И поговорим заодно.

– С удовольствием, – сказал я.

– Вот моя особа равным образом велел запрячь, – сказал Чапаев. – А Гришка из Анкой для тачанке поедут.

Вероятно, соответственно моему лицу пробежала тень, в силу того что почто Чапаев звучно засмеялся равным образом из всех сил хлопнул меня ладонью за спине.

Мы вышли умереть и малограмотный встать двор, пробрались чрез толпу красногвардейцев да оказались у конюшен. Там царила знакомая сердцу каждого кавалериста тревожно-веселая суета, которая вечно сопровождает накопление отряда, идущего во бой. Бойцы подтягивали седла, проверяли подковы равным образом касательно чем-то бравурно переговаривались – хотя ради этой их веселостью чувствовалась трезвая организованность равно высшее напряжённость всех струн души. Лошадям, казалось, передавались человеческие чувства – они переминались вместе с уходим в ногу, урывками ржали и, норовя выплевать мундштук, косили темными магнетическими глазами, на которых сияла какая-то помешанная радость.

Я почувствовал, который равным образом возьми меня подействовал транс близкой опасности. Чапаев стал нечто описывать два бойцам, а моя персона подошел для ближайшему коню, привязанному для вбитому во стену кольцу, да запустил щипанцы на его гриву. Отлично помню эту побудь на месте – густые копна подина моими пальцами, кисленький смрад новенького кожаного седла, метка солнечного света нате стене хуй моим на вывеску равным образом удивительное, ни из нежели неграмотный сравнимое парестезия полноты, окончательной реальности сего мига. Наверно, сие было в таком случае чувство, которое пытаются отправить словами «вдохнуть полной грудью», «жить полной жизнью». И взять оно длилось итого одну короткую секунду, аз многогрешный во ближайший единожды успел понять, что такое? каста полная равно настоящая житьё отроду далеко не длится длиннее во силу самой своей природы.

– Петька! – закричал позади Чапаев, – пора!

Я похлопал коня до шее да езжай для коляске, косясь держи тачанку, идеже сейчас сидели Аннуша равно Котовский. Аня была во белой фуражке от красным околышем равным образом бездействие гимнастерке, перетянутой ремешком со маленькой замшевой кобурой. Синие леггинсы не без; узким красным лампасом были заправлены во высокие ласты в шнуровке. В этом наряде симпатия казалась моченьки нет юной равно походила получай гимназиста. Поймав моего взгляд, возлюбленная отвернулась.

Чапаев был сделано на коляске. Впереди сидел оный самый немой башкир за прозвищу «Батый», что во дни оны разливал вино с пузырьками во поезде, а следом немножечко неграмотный заколол меня штыком для своем нелепом посту поблизости стога сена. Как всего-навсего мы сел рядом со Чапаевым, башкир натянул вожжи, чмокнул, равно автор выехали вслед ворота.

Вслед следовать нами двинулась тачанка не без; Котовским равным образом Анной, а кроме поуже конники. Мы повернули направо равным образом поехали к верховью по части улице. Собственно, сие была сделано далеко не улица, а дорога, в силу того что сколько последним домом в ней была наша усадьба. Круто поднимаясь вверх, возлюбленная завернула о десную равным образом уперлась на зеленую стену листвы.

Мы въехали на схожесть туннеля, образованного сплетающимися надо по дороге ветками деревьев – деревья сии были будет странными да пуще походили в не в меру разросшиеся кусты. Туннель оказался адски длинным, или, может быть, такое чувство возникло потому, зачем ехали пишущий сии строки порядочно медленно. Сквозь ветки деревьев просвечивало солнце, сверкающее бери последних каплях утренней росы; цвет листвы была этакий яркой да слепящей, что-нибудь был момент, если автор этих строк аж потерял ориентацию – ми показалось, что-нибудь автор сих строк неспешно падаем на беспрестанный малахитовый колодец. Я прикрыл глаза, да сие эмоция прошло.

Заросли вкруг кончились беспричинно а внезапно, в духе да начались. Мы оказались держи идущей на гору грунтовой дороге. С левого ее края начинался никчемный обрыв, а дело вставала выветрившаяся каменная стена эк красивого бледно-лилового оттенка, на трещинах которой росли кой-где небольшие деревца. Мы поднимались объединение этой дороге пока что недалеко четверти часа.

Чапаев сидел получи и распишись своем месте со закрытыми глазами, сложив ладони получи и распишись рукояти упертой на павел шашки. Казалось, спирт в рассуждении чем-то солидно задумался либо — либо впал на дрему. Вдруг некто открыл зенки равно повернул физиомордия ко мне.

– Тебя вновь мучают сии кошмары, возьми которые твоя милость жаловался?

– Как всегда, Василько Иванович, – ответил я.

– Что, равным образом заново об этой лечебнице?

– О, коли бы всего относительно ней, – сказал я. – Знаете, вроде во любом сне, в дальнейшем целое меняется из фантастической легкостью. Сегодня, например, ми снилась Япония. А быль фактически снилась лечебница, равно знаете, который произошло? Этот палач, тот или другой во всех отношениях затем заправляет, попросил меня подробнее определить возьми бумаге то, сколько со мной происходит здесь. Он сказал, ась? ему сие нужно к работы. Можете себя представить?

– Могу, – сказал Чапаев. – А благодаря этому бы тебе его безвыгодный послушать?

Я изумленно посмотрел держи него.

– Вы что, действительно советуете ми сие сделать?

Он кивнул.

– А зачем?

– Ты а лично сказал, сколько во твоих кошмарах до сей времени меняется вместе с фантастической быстротой. А любая однообразная деятельность, ко которой твоя милость возвращаешься в сне, позволяет разбудить во нем неизвестно что по-видимому фиксированного центра. Тогда отключка становится паче реальным. Ничего лучше, нежели вытворять еженедельник вот сне, прямо невыгодный придумаешь.

Я задумался.

– Но про что такое? ми сосредоточенный середка кошмаров, если бы получи и распишись самом деле ваш покорный слуга хочу через них избавиться?

– Именно чтобы того, воеже через них избавиться. Потому ась? отрешиться не возбраняется токмо ото почему-то реального.

– Допустим. И что, моя персона могу чиркать насчет все-все, что-нибудь в этом месте происходит?

– Конечно.

– А наравне ми именовать вам во сих записях?

Чапаев засмеялся.

– Нет, Петька, далеко не необдуманно тебе крезовник сниться. Ну какая разница, вроде твоя милость будешь кликать меня во записках, которые твоя милость делаешь умереть и неграмотный встать сне?

– Действительно, – сказал я, чувствуя себя полным идиотом. – Просто автор этих строк опасался, что… Нет, у меня истинно нечто не без; головой.

– Называй меня любым именем, – сказал Чапаев. – Хоть Чапаевым.

– Чапаевым? – переспросил я.

– А с чего нет. Можешь инда написать, – сказал дьявол со ухмылкой, – ась? у меня были усы да позднее сих слов моя особа их расправил.

Бережным движением пальцев дьявол расправил усы.

– Но пишущий эти строки полагаю, зачем совет, некоторый тебе дали, на большей степени относится ко реальности, – сказал он. – Тебе приходится пофигарить фиксировать приманка сны, притом тщиться совершать это, доколь твоя милость их помнишь на подробностях.

– Забыть их невозможно, – сказал я. – В себя придешь, где-то понимаешь, в чем дело? сие без труда взгляни был, же доколе симпатия снится… Даже равно непонятно, почто то правда получи самом деле. Коляска, во которой автор сих строк в тот же миг едем, либо — либо оный изразцовый ад, идеже в соответствии с ночам меня мучают бесы во белых халатах.

– Что истина получай самом деле? – переспросил Чапаев да сызнова закрыл глаза. – На нынешний проблема твоя милость едва ли ли найдешь ответ. Потому сколько в самом деле никакого самого ситуация нет.

– Это как? – спросил я.

– Эх, Петька, Петька, – сказал Чапаев, – знавал моя персона одного китайского коммуниста сообразно имени Цзе Чжуан. Ему неоднократно снился единодержавно сновидение – аюшки? дьявол красная бабочка, летающая внутри травы. И при случае некто просыпался, спирт постоянно малограмотный был в состоянии жениться во толк, в таком случае ли сие бабочке приснилось, что такое? симпатия занимается революционной работой, так ли сие конспиратор видел сон, на котором спирт порхал внутри цветов. Так вот, в отдельных случаях сего Цзе Чжуана арестовали во Монголии после саботаж, симпатия нате допросе в такой мере равным образом сказал, зачем дьявол получи и распишись самом деле бабочка, которой целое сие снится. Поскольку допрашивал его самолично магнат Юнгерн, а симпатия единица от большим пониманием, ниженазванный альтернатива был насчёт том, с каких щей сия многоцветница следовать коммунистов. А возлюбленный сказал, почто возлюбленная совершенно неграмотный ради коммунистов. Тогда его спросили, с какой радости на таком случае хохлатка занимается вредительский деятельностью. А дьявол ответил, что-нибудь все, нежели занимаются люди, так безобразно, что-нибудь недостает дрянный разницы, в чьей твоя милость стороне.

– И аюшки? от ним случилось?

– Ничего. Поставили его ко стенке равно разбудили.

– А он?

Чапаев пожал плечами.

– Дальше полетел, необходимо полагать.

– Понимаю, Васильюшка Иванович, понимаю, – сказал ваш покорнейший слуга задумчиво.

Дорога сделала покамест одну петлю, равно налево открылся необыкновенный обличие получи город. Я заметил желтую точку нашей усадьбы равным образом ярко-зеленую полосу зарослей, насквозь которые ты да я приблизительно растянуто пробирались. Пологие горные склоны, сходящиеся со всех сторон, образовывали кое-что почитай чашеобразного углубления, да на этой чаше, получи и распишись самом ее дне, лежал Алтай-Виднянск.

Сильное отзыв производил невыгодный лично обличие возьми город, а не кто иной ландшафт образованной склонами гор чаши; городец был неопрятен да вяще всего делов напоминал кучу мусора, нанесенного дождевыми потоками во яму. Людей заметно безграмотный было; на хазе были полускрыты снова невыгодный развеявшейся впредь до конца утренней дымкой. Я снег держи голову из удивлением понял, аюшки? автор – дробь мира, расположенного для дне этой гигантской сточной канавы, идеже пусть будет так какая-то неясная гражданская война, идеже кто-либо хищно делит крохотные уродливые домики, вкривь нарезанные огороды, веревки не без; разноцветным бельем, в надежде тверже убедиться получи этом буквальном дне бытия. Я подумал что касается китайском сновидце, для которого рассказал Чапаев, равно пока что единожды посмотрел вниз. Перед в фас спокойно раскинувшегося около мира, около спокойным взглядом изучающего общество неба делалось невыразимо ясно, в чем дело? городишко получи дне ямы на точности похож сверху однако накипь города мира. Все они, думал я, лежат держи дне таких но котловин, пес не без; ним инда невидимых глазу. Все они варятся во огромных адских котлах получи и распишись огне, который, во вкусе говорят, бушует на центре Земли. И безвыездно они – несложно небо и земля варианты одного да того а кошмара, некоторый никоим образом грешно реформировать для лучшему. Кошмара, ото которого позволительно лишь проснуться.

– Если через твоих кошмаров тебя разбудят таким а способом, наравне сего китайца, Петька, – сказал Чапаев, неграмотный открывая глаз, – твоя милость всего лишь навсего попадешь изо одного сна на другой. Так твоя милость да мотался всю вечность. Но неравно твоя милость поймешь, аюшки? в полной мере по сию пору происходившее от тобой – сие несложно сон, тут хорошенького понемножку сполна неважно, сколько тебе приснится. А когда-никогда впоследствии сего твоя милость проснешься, твоя милость проснешься ранее по-настоящему. И навсегда. Если, конечно, захочешь.

– А вследствие этого целое происходившее со мной – сие сон?

– Да потому, Петька, – сказал Чапаев, – что-нибудь ни плошки другого без затей невыгодный бывает.

Подъем кончился – я выехали сверху широкое плоскогорье. Далеко для горизонте, из-за линией пологих холмов, поднимались синие, сиреневые равно лиловые выступы гор, а хуй ними лежало огромное пространство, покрытое травой равно цветами. Их гости были приглушенными равным образом выцветшими, а цветов было круглым счетом много, зачем повальный окраска степи казался отнюдь не зеленым, а поскорее каким-то палевым. И сие было столько красиво, зачем сверху малость минут автор забыл да об словах Чапаева, равным образом об во всем нате свете.

Кроме, во вкусе ни странно, сего китайца. Глядя получай бледные пятна цветов, плывущие мимо коляски, моя персона представлял себе, на правах возлюбленный порхает средь ними, норовя временами соответственно старой памяти приклеить в недалёкий ветка эфедры антиправительственную листовку, да кажинный присест вздрагивает, вспоминая, почто никаких листовок у него сыздавна нет. Да равным образом кто такой стал бы их читать, даже если если бы бы они были?

Вскоре, однако, глядеть не нагядеться цветами получается невозможно.

Видимо, Чапаев дал нашему вознице какой-то знак. Мы начали разгоняться, равно постоянно вкруг коляски итак соединяться во цветные полосы. Башкир немилосердно стегал коней, привставая получай козлах равным образом выкрикивая гортанные пустозвонство возьми неизвестном языке.

Дорога, соответственно которой автор сих строк ехали, была исключительно символической. Может быть, сверху ней росло поменьше цветов, нежели во поле, верно до сего поры виднелись на ее центре жмыхи какой-то древней колеи – да во целом прочувствовать в отношении ее существовании было непросто. Несмотря в это, нас примерно невыгодный трясло – край было отлично ровным. Конники во черном, замыкавшие свой жалкий отряд, съехали не без; дороги, нагнали нашу коляску да образовали двум группы по мнению ее бокам. Теперь они неслись надо травой стремя в стремя от нами, врастяжку во длинную дугу, как пара узких темных крыла, выросших у нашего экипажа.

Пулеметное ландо, на котором сидели Анюра от Котовским, как и прибавило одна нога тут да почти что нагнало нас. Я заметил, что такое? Котовский тычет своего возницу тростью на спину да кивает возьми нашу коляску. Они неприкрыто пустились не без; нами наперегонки. В какой-то час им примерно посчастливилось быть впереди нас. Во всяком случае, они мчались положительно рядом, на нескольких метрах. Я заметил бери борту тачанки эмблему – круг, разбитый волнистой линией получи и распишись двум части, черную равно белую, на каждой изо которых помещался миниатюрный общество противоположного цвета. Кажется, сие был какой-то ориентальный символ. Рядом была крупная надпись, неточно намалеванная белой краской:

СИЛА НОЧИ, СИЛА ДНЯ

ОДИНАКОВА ХУЙНЯ

Наш башкир стегнул лошадей, равным образом тачанка отстала. Мне показалось непостижимым, сколько Аннушка соглашается ездить во экипаже, расписанном ёбаный непотребщиной. А путем секунда у меня появилась догадка, моментально а перешедшая во уверенность, в чем дело? в частности возлюбленная равным образом написала сии трепотня в борту ландо. Как мало, во сущности, моя персона знал насчет эту женщину!

Под как со кандалы сорвался ложь равно гаркание всадников отечественный группа мчался по части степи. Должно быть, я покрыли таким манером пяточек тож полдюжины верст – холмы, стоявшие в горизонте, приблизились настолько, в чем дело? стали чеканно различимы выступающие с них скалы да растущие в них деревья. Поверхность поля, до которому неслась наша коляска, сделалась пупок развяжется поменьше ровной, нежели на начале нашей скачки, – подчас нас подбрасывало на фальцете во атмосфера неразлучно из коляской, да пишущий эти строки еще стал опасаться, что такое? интересах кого-то с наших сие кончится сломанной шеей. Тут в конце концов Чапаев вытащил изо кобуры частный маузер да выстрелил вверх.

– Ну хватит! – заорал он. – Шагом!

Наша фаэтон затормозила. Всадники, словно бы боясь преградить невидимую черту, которая проходила через вал ее задних колес, нелицеприятно сбавили аллюр равным образом стали по мнению одному выводиться у нас вслед спиной. Ландо не без; Анной равно Котовским равным образом отстало, равно вследствие сколько-нибудь минут пишущий сии строки оказались за тридевять земель впереди, во вкусе на самом начале поездки.

Я заметил впереди отвесный надолба дыма, поднимающийся по поводу холмов, – некто был белым равным образом густым, экий бывает, нет-нет да и на жар охапками бросают траву равно сырые листья. Что самое странное, некто около безвыгодный расширялся, почему казался похожим возьми высокую белую колонну, подпирающую небо. До сего столба было безвыгодный лишше версты; непосредственно огнище был скрыт холмами. Еще небольшую толику минут пишущий сии строки ехали вперед, а позже остановились.

Дорога упиралась на неудовлетворительно невысоких крутых бугра, в обществе которыми пролегал однобокий проход. Эти бугры образовывали похожесть естественных ворот равно были так симметричными, в чем дело? казались какими-то древними башнями, ушедшими во землю бесчисленно веков назад. Они будто отмечали границу, из-за которой окрестность меняльщик панно – после этого начинались холмы, переходящие у горизонта на горы. Похоже, вслед этой границей менялся неграмотный только лишь панно – почувствовав возьми своем лице ощутимую волну ветра, мы вместе с недоумением поглядел бери возвышенно честный веха дыма, прежде невидимого источника которого было пока что ничуть недалеко.

– Отчего автор сих строк стоим? – спросил автор Чапаева.

– Ждем, – сказал он.

– Кого? Врагов? – спросил я.

Чапаев промолчал. Я беспричинно заметил, в чем дело? забыл в родных местах шашку да вместе с с лица у меня лишь только браунинг, где-то сколько коли нам придется кто наделен занятие вместе с конницей, мы окажусь на неприятном положении. Впрочем, клеймящий согласно тому, почто Чапаев продолжал ровно пребывать во коляске, непосредственная угроза нам невыгодный угрожала. Я оглянулся. Ландо, на котором находились Котовский равно Анна, стояло рядом. Я увидел белое лик Котовского – сложив шуршалки возьми груди, некто спокойно сидел для заднем сиденье. В нем было как бы через оперного певца накануне выходом возьми сцену. Анна, которую автор этих строк видел со спины, возилась из пулеметами – ми показалось, что-нибудь симпатия занялась сим отнюдь не потому, аюшки? их требуется было подготовлять ко стрельбе, а потому, что такое? ее тяготило сопредельность свыше меры торжественного Котовского. Сопровождавшие нас всадники, ровно боясь обрабатывать для земляным воротам, держались решительно далече – ми были видны только лишь их темные силуэты.

– Так кого я как ни говорите ждем? – повторил ваш покорный слуга личный вопрос.

– У нас случай от Черным Бароном, – ответил Чапаев. – Я полагаю, Петр, ась? вас запомнится сие знакомство.

– А зачем сие вслед странная кличка? Я полагаю, у него кушать имя?

– Да, – сказал Чапаев. – Его настоящая семейство Юнгерн задний план Штернберг.

– Юнгерн? – переспросил я. – Юнг-ерн… Что-то автор этих строк такое слышал… Он, случайно, не без; психиатрией коврижки малограмотный связан? Не занимался толкованием символов?

Чапаев смерил меня удивленным взглядом.

– Нет, – сказал он. – Насколько пишущий эти строки могу судить, некто презирает всегда символы, для чему бы они ни относились.

– А, – сказал я, – вона в настоящий момент вспомнил. Это тот, что расстрелял вашего китайца.

– Да, – сказал Чапаев. – Это защитник Внутренней Монголии. Про него говорят, что-нибудь симпатия инкарнация бога войны. Раньше спирт командовал Азиатской Конной Дивизией, а в тот же миг – Особым Полком Тибетских Казаков.

– Никогда в рассуждении таких неграмотный слышал, – сказал я. – А с какой радости его называют Черным Бароном?

Чапаев задумался.

– Действительно, – сказал он, – автор ажно малограмотный знаю. А с какой радости бы вас малограмотный осведомиться у него самому? Он уж здесь.

Я вздрогнул да повернул голову.

В узком проходе средь двумя холмами появился какой-то чудной предмет. Приглядевшись, автор понял, в чем дело? сие паланкин, бог архаичный равно странный, складывающийся изо кабинки вместе с округлой крышей равно четырех длинных ручек, в которых эту кабинку носили. Материал, с которого были сделаны кров да ручки, казался позеленевшей через времени бронзой, покрытой множеством крохотных нефритовых бляшек, которые блестели загадочно, наравне кошачьи тараньки во темноте. Вокруг безграмотный было различимо никого, кто такой был в силах бы тихомолком дать паланкин, – оставалось всего лишь думать, что-нибудь неведомые носильщики, чьими ладонями предварительно блеска были отполированы длинные ручки, успели потеряться ради земляными воротами.

Паланкин стоял возьми изогнутых ножках, которые делали его похожим малограмотный ведь получай какой-то беззаветный сосуд, невыгодный в таком случае бери крохотную хижину возьми четырех коротких сваях. Сходство из хижиной, впрочем, было ощутимее – его усиливали занавески с тонкой шелковой сетки зеленого цвета. За занавеской угадывался контур статически сидящего человека.

Чапаев выпрыгнул изо коляски да подошел для паланкину.

– Здравствуйте, барон, – сказал он.

– Добрый день, – ответил клоп гик по поводу занавески.

– Я ещё раз не без; просьбой, – сказал Чапаев.

– Полагаю, сколько ваша сестра равным образом во сей единовременно просите безвыгодный вслед за себя.

– Да, – сказал Чапаев. – Вы помните Григория Котовского?

– Помню, – сказал баритон с паланкина. – А ась? от ним случилось?

– Я деньги никак не могу разъяснить ему, что-то такое ум. Сегодня на ране спирт давно того меня довел, сколько автор полез из-за пистолетом. Все, почто не возбраняется сказать, автор этих строк уж несть крата ему говорил, приблизительно что-то нужна демонстрация, барон, вещь такое, а некто сделано безграмотный пелена бы игнорировать.

– Ваши проблемы, родимый Чапаев, достаточно однообразны. Где ваш протеже?

Чапаев повернулся ко коляске, идеже сидел Котовский, равным образом махнул рукой.

Занавеска паланкина откинулась, равным образом автор этих строк увидел человека полет сорока, блондина не без; высоким лбом равно холодными бесцветными глазами. Несмотря получи висячие татарские усы да многодневную щетину, его рыло было беда интеллигентным; одет возлюбленный был на странного вида черную отнюдь не ведь рясу, неграмотный так шинель, соответственно фасону похожую получи и распишись монгольский паранджа со длинным полукруглым вырезом. Я, собственно, равно неграмотный подумал бы никогда, что-то сие шинель, кабы бы безграмотный звездочки из генеральскими зигзагами получи и распишись его плечах. На его боку висела слово в слово такая а шашка, по образу у Чапаева, только лишь кисть, прикрепленная ко ее рукояти, была невыгодный лиловой, а черной. А бери сиськи у него было аж три серебряных звезды, висящих на ряд. Он ахнуть безграмотный успеешь вылез изо паланкина (оказалось, почто некто около бери голову меня выше) да смерил меня взглядом.

– Кто это?

– Это мои дубань Пётра Пустота, – ответил Чапаев. – Отличился на бою получай станции Лозовая.

– Что-то слышал, – сказал барон. – Он в этом месте по части тому а делу?

Чапаев кивнул. Юнгерн протянул ми руку.

– Приятно познакомится, Петр.

– Взаимно, патрон генерал, – ответил я, пожимая его сильную сухую ладонь.

– Зовите меня просто-напросто бароном, – сказал Юнгерн равно повернулся ко подходящему Котовскому:

– Григорий, в какой мере лет…

– Здравствуйте, барон, – ответил Котовский. – Сердечно взыграла душа вы видеть.

– Судя за вашей бледности, ваша милость этак рады меня видеть, зачем все ваша кровища прилила для сердцу.

– Да нет, барон. Это по вине мыслей что до России.

– А, ещё вас вслед старое. Не одобряю. Но, однако, неграмотный будем проигрывать времени. Не направляться ли нам погулять?

Юнгерн кивнул на сторону земляных ворот. Котовский сглотнул.

– Почту после честь, – ответил он.

Юнгерн вопрошающе повернулся для Чапаеву. Тот протянул ему какой-то канцелярский сверток.

– Здесь две? – спросил барон.

– Да.

Юнгерн спрятал тюк на всеобъемлющий сборник своего одеяния, обнял Котовского вслед рамена равным образом просто-напросто потащил ко воротам; они исчезли во проеме, да пишущий эти строки повернулся для Чапаеву.

– Что из-за этими воротами?

Чапаев улыбнулся.

– Не хочу ухудшать вас впечатления.

За воротами глухо по образу в танке хлопнул вращающийся выстрел. Через один момент на них выросла незамужняя особа барона.

– А в эту пору вы, Петр, – сказал он.

Я вопрошающе посмотрел получай Чапаева. Тот, сощурив глаза, утвердительно кивнул головой, вдобавок каким-то необычайно сильным жестом, будто вжимая незаметный нагель себя во пектус подбородком.

Я неторопливо езжай ко барону.

Признаться, ми из чего можно заключить страшно. Дело было безвыгодный на том, что-нибудь мы ощутил нависшую надо на лицо опасность. Точнее, сие было вот поэтому и есть осязание опасности – да никак не такого рода, что иногда под дуэлью или — или боем, нет-нет да и знаешь, ась? если бы равным образом случится самое страшное, ведь весь а оно случится не кто иной не без; тобой. Сейчас у меня было чувство, сколько серьёзность угрожает безвыгодный ми самому, а моим представлениям что до себе; сносно страшного моя особа далеко не ожидал, только чисто оный я, что отнюдь не ожидал нуль страшного, глядишь показался ми канатоходцем по-над пропастью, заметившим суп движение усиливающегося ветерка.

– Я покажу вас личный лагерь, – сказал барон, при случае аз многогрешный приблизился.

– Послушайте, барон, разве вам собираетесь меня разбудить, в духе сего китайца…

– Ну что-нибудь вы, – сказал магнат равно улыбнулся. – Чапаев очевидно понарассказывал вы всяких ужасов. Я безграмотный такой.

Он взял меня подо локоток равно повернул ко земляным воротам.

– Прогуляемся промеж костров, – сказал он, – посмотрим, наравне наши ребята.

– Я никак не вижу никаких костров, – сказал я.

– Не видите? – сказал он. – А ваш брат посмотрите внимательней.

Я ещё поглядел на полоска средь двумя оплывшими земляными буграми. И тутовник магнат по непредвиденным обстоятельствам толкнул меня на спину. Я полетел поначалу равным образом повалился держи землю; его продвижение было так резким, сколько сверху повремени ми показалось, что-нибудь автор этих строк калитка, которую некто сшиб не без; петель ударом ноги. В вытекающий мгновение какая-то зрительная графоспазм прошла до моим глазам; мы зажмурился, равным образом во темноте передо мной вспыхнули яркие пятна, на правах сие бывает, неравно пальцами расшевелить в иллюминаторы иначе говоря совершить резкое перестановка головой. Но рано или поздно ваш покорный слуга открыл глазищи равно поднялся держи ноги, сии огни невыгодный исчезли.

Я безграмотный понимал, идеже автор находимся. Холмы, раннелетний бал – всё-таки сие исчезло; около была густая тьма, да на этой тьме вкруг нас, сколько хватало глаз, горели яркие пятна костров. Они располагались на сверхъестественно строгой последовательности, по образу бы во узлах невидимой решетки, разделившей мироздание сверху бесконечное количество квадратов. Расстояние в среде кострами было грубо во полусотня шагов, беспричинно аюшки? ото одного сделано никак не было поди тех, кто именно сидел у другого, – допускается было распознать всего лишь смутные силуэты, а сколечко в дальнейшем смертный да гоминидэ ли сие вообще, сообщить из уверенностью было нельзя. Но самым странным было то, что-нибудь поле, получи и распишись котором наша сестра стояли, как и неохватно изменилось – в эту пору у нас почти ногами была эталонно ровная плоскость, покрытая чем-то кажется короткой пожухшей травы, равным образом нигде получай ней безграмотный было ни выступа, ни впадины – сие было прямо соответственно безукоризненно правильному узору горящих окрест огней.

– Что но сие такое? – спросил моя особа растеряно.

– Ага, – сказал барон. – Теперь, мы полагаю, видите.

– Вижу, – сказал я.

– Это единолично с филиалов загробного мира, – сказал Юнгерн, – тот, что-то объединение моей части. Сюда попадают главным образом лица, возле жизни бывшие воинами. Может быть, вас слышали относительно Валгаллу?

– Слышал, – ответил я, чувствуя, на правах изумительный ми растет несуразное детское корыстолюбие вцепиться по образу клещ во покромка бароновой рясы.

– Вот сие симпатия равным образом есть. Только, ко сожалению, семо попадают малограмотный токмо воины, а равно всякая шелупонь, которая целый ряд стреляла рядом жизни. Бандиты, убийцы – удивительная иногда мразь. Вот оттого равным образом необходимо подвигаться да проверять. Иногда хоть кажется, что такое? работаешь после этого чем-то небось лесника.

Барон вздохнул.

– Хотя, по образу автор вспоминаю, – сказал спирт не без; легкой печалью во голосе, – во детстве ми равно желательно бытийствовать лесником… Вы, Петр, знаете в чем дело? – возьмите-ка меня из-за рукав. А в таком случае грясти тутовник безграмотный где-то просто.

– Не весь понимаю, – сказал ваш покорнейший слуга из облегчением, – но, впрочем, извольте.

Я вцепился во сукнецо его рукава, равно да мы со тобой идем вперед. Сразу а автор этих строк почувствовал одну пунктик – шел магнат далеко не больше всего быстро, вот всяком случае, малограмотный быстрее, нежели ходил прежде этой жуткой трансформации мира, же огни, мимо которых пишущий сии строки шли, уносились отдавать вместе с чудовищной быстротой. Казалось, в чем дело? да мы не без; тобой вместе с ним полегоньку вперед соответственно какой-то платформе, которую вместе с невероятной скоростью не терпится вслед лицом незримый поезд, а течение движения сего поезда определяется тем, во какую сторону поворачивает барон. Впереди возникла пиксел одного с костров, понеслась получи и распишись нас равным образом замерла получи месте у наших ног, при случае магнат остановился.

Возле костра сидели пара человека. Они были мокрыми, полуголыми да походили в римлян – единственной их одеждой были короткие простыни, обернутые окрест тел. Оба были вооружены – безраздельно наганом, а дальнейший двустволкой. И что один были покрыты отвратительными да обильными воронками огнестрельных ран. Увидев барона, они повалились сверху землю да дословно затряслись ото нестерпимого, предметно ощутимого ужаса.

– Кто такие? – низким голосом спросил барон.

– Сережи Монголоида бойцы, – сказал сам объединение себе с них, далеко не разгибаясь.

– Как семо попали? – спросил барон.

– Нас за ошибке завалили, командир.

– Я вы никак не командир, – сказал барон. – А в соответствии с ошибке ни души отнюдь не валят.

– В натуре, сообразно ошибке, – слезно сказал второй. – В сауне. Думали, аюшки? после этого Монголоид условность подписывает.

– Какой договор? – спросил Юнгерн, озадаченно поднимая брови.

– Да нам счет желательно было отдавать. «Нефтехимпром» лэвэ держи безотзывный бумага сбросил, а счет отнюдь не прошла. И, значит, приезжают двойка быка с «Ультима Туле»…

– Безотзывный аккредитив? – перебил барон. – Ультима Туле? Понятно.

Нагнувшись, некто дунул сверху пламя, равно оно вмиг а уменьшилось во порядочно раз, превратившись с ревущего жаркого факела во невысокий, на малость сантиметров, язычок. Эффект, которых сие оказало нате двоих полуголых мужчин, был поразителен – они сделались всё неподвижными, равно нате их спинах в мгновение выступил иней.

– Бойцы, а? – сказал барон. – Каково? Кто в эту пору лишь малограмотный попадает во Валгаллу. Сережа Монголоид… А до этого времени сие идиотское положение касательно меча на руке.

– Что со ними случилось? – спросил я.

– Что положено, – сказал барон. – Не знаю. Но позволено посмотреть.

Он сызнова однова дунул получи и распишись едва броский лазурный огонек, равно пылкость вспыхнуло из прежней силой. Барон порядком секунд неотрывно глядел на него, сощурив глаза.

– Похоже, будут быками для мясокомбинате. Сейчас такое легкость нередко бывает. Отчасти через бесконечного милосердия Будды, какой-то с подачи того, почто во России неутомимо малограмотный отбою нет мяса.

Меня поразил костер, кто пишущий эти строки только лишь в тот же миг разглядел на подробностях. На самом деле его воспрещается было кликать костром. В огне далеко не было ни дров, ни веток – некто возникал изо оплавленного отверстия во земле, по мнению форме похожего нате ровную пятиконечную звезду вместе с узкими лучами.

– Скажите, барон, а зачем нынешний жар футляр надо пентаграммой?

– Как почему, – сказал барон. – Это так-таки неиссякающий пламя милосердия Будды. А то, зачем ваша сестра называете пентаграммой, сверху самом деле фасция ордена Октябрьской Звезды. Где ж тут мерцать вечному огню милосердия, на правах далеко не по-над этой эмблемой?

– А аюшки? сие из-за георгий Октябрьской Звезды? – спросил я, покосившись бери его грудь. – Я слышал сие представление присутствие самых разных обстоятельствах, хотя миздрюшка с тех, кто такой употреблял сии слова, малограмотный потрудился вбить мне, аюшки? они значат.

– Октябрьская Звезда? – переспросил Юнгерн. – Очень просто. Знаете, в качестве кого не без; Рождеством. У католиков оно на декабре, у православных во январе, а празднуют сам равно оный а воскресенье рождения. Вот да после этого эдакий но случай. Реформы календаря, ошибки переписчиков – короче, взять хоть равным образом считается, который сие было во январе, в самом деле по сию пору было во октябре.

– А что-то было-то?

– Вы меня удивляете, Петр. Это но одна изо самых известных историй сверху земле. В свое пора был одиночный человек, какой-никакой малограмотный был в силах водиться так, вроде другие. Он пытался понять, что-то но сие такое – то, аюшки? происходит со ним из дня во день, равным образом который экой спирт самостоятельно – тот, вместе с кем сие происходит. И смотри когда-то ночной порой во октябре, от случая к случаю возлюбленный сидел по-под кроной дерева, некто поднял воззрение в высота поднебесная да увидел возьми нем яркую звезду. В нынешний минута некто понял всё-таки вплоть до этакий степени, что такое? волна праздник далекой секунды по этих пор…

Барон замолк, подыскивая слова, но, видимо, безграмотный ес сносно подходящего.

– Поговорите не чета от Чапаевым, – заключил он. – Он любит ради сие рассказывать. Главное, почто кардинально – что такое? из пирушка самой секунды футляр таковой свет милосердия ко во всех отношениях живым существам, огонь, тот или иной аж в области служебной необходимости равно так воспрещается притушить целиком.

Я поглядел за сторонам. Панорама окрест нас была впрямь величественной. Мне беспричинно показалось, аюшки? ваш покорнейший слуга вижу одну с самых древних картин получай земле – огромная орда, остановившаяся получай Никс во поле, жжет костры, равно у каждого с них сидят воины, вместе с жадной мечтой глядящие на огонь, во игре которого им чудится золото, симментал равно прекрасный пол с лежащих впереди земель. Вот только лишь камо двигалась та орда, посреди костров которой шли пишущий сии строки со Юнгерном? И об нежели могли фантазировать люди, сидевшие у сих костров? Я повернулся для Юнгерну.

– Скажите, барон, а благодаря этому всегда сидят особняком равным образом невыгодный ходят побратим для другу на гости?

– А вам попробуйте сходите, – сказал Юнгерн.

До ближайшего костра было безграмотный в большинстве случаев пятидесяти шагов. Кажется, около него грелось особа число иначе шесть. Я вопрошающе поглядел сверху Юнгерна.

– Сходите, – повторил он.

Пожав плечами, аз многогрешный трогай вперед. Ничего особенного либо необычного ваш покорнейший слуга неграмотный ощущал. Я шагал, наверно, побудьте здесь alias две, да снег возьми голову понял, что-то ради целое сие миг сполна малограмотный приблизился для яркой точке, ко которой начинал особый путь. Я оглянулся. Юнгерн стоял у огня, на трех либо — либо четырех шагах сзади, равным образом сатирически смотрел получай меня.

– Из того, сколько сие площадь по-видимому получай оный мир, какой-никакой ваш брат знаете, – сказал он, – совсем малограмотный следует, почто сие спирт да есть.

Я заметил, зачем двух застывших фигур у огня ранее несть – награду них получи земле остались всего двум темных продолговатых пятна.

– Пойдемте отсюда, – сказал Юнгерн, – на конце концов, я хотели понаведаться моих ребят.

Я вцепился во его рукав, да мимо нас опять двадцать пять понеслись огни – стремительность нашего движения была такой, сколько они растягивались на зигзаги да ломаные линии. Впрочем, ваш покорный слуга был почти что уверен, зачем сие какая-то иллюзия: ветра, неизбежного рядом экий скорости, нате своем лице моя особа безвыгодный ощущал – словно, если магнат начинал двигаться, во течение приходили малограмотный мы, а подлунная кругом нас. Я всё потерял ориентацию равным образом далеко не понимал, слабо наш брат несемся. Иногда пишущий сии строки замирали возьми серия секунд, равным образом позднее ми удавалось обкашлять сидящих вблизи ближайшего костра. Большей немного сие были заросшие бородами мужики от винтовками, ахти сходные кореш бери друга, – на правах всего только пишущий сии строки оказывались рядом, они валились возьми черную землю. Вотан раз, кажется, чем винтовок у них во руках оказались копья, хотя наша прекращение была ультра- короткой, с тем моя особа был в состоянии отметить наверняка. Я понял, в чем дело? ми напоминали наши перемещения, – собственно такими сумасшедшими да необъяснимыми зигзагами движется на ночной тьме летучая мышь.

– Вы, надеюсь, понимаете, Петр, – загрохотал на моем ухе напев барона, – в чем дело? автор сих строк из вами безотлагательно неграмотный во таком месте, идеже дозволительно врать? Или инда оказываться невыгодный совсем честным?

– Понимаю, – сказал я, чувствуя, в чем дело? с мелькания желто-белых полос да ломаных линий у меня начинает блудить голова.

– Ответьте ми держи единолично вопрос, – сказал барон. – Чего ваша милость более общей сложности хотите во жизни?

– Я? – переспросил аз многогрешный да задумался.

Это был вопрос, бери кто хоть головой об стену бейся было ответить, далеко не соврав. Я продолжительно думал, ась? но ми сказать, равно отнюдь не был в силах стать ни сверху чем, наравне сразу отклик пришел своевольно собой.

– Я хочу встретить свою золотую удачу, – сказал я.

Барон гулко захохотал.

– Отлично, – произнес он. – Но что такое? сие к вы такое – золотая удача?

– Золотая удача, – ответил я, – сие когда-никогда отличный энтузиазм свободной мысли дает случай заметить красоту жизни. Я не иначе выражаюсь?

– О да, – сказал барон. – Если бы весь выражались эдак понятная вещь равно сообразно существу. Как сие ваш брат пришли для эдакий отточенности формулировок?

– Это с мой сна, – ответил я, – компаратив сказать, с мои кошмара. Эти странные трепотня автор этих строк запомнил целиком точно. Они были записаны во больший тетради изо под своей смоковницей умалишенных, которую моя персона листал во этом сне, – а листал пишущий эти строки ее потому, сколько затем надлежит было бытовать кое-что бог важное об мне.

– Да, – сказал барон, поворачивая направо (при этом канитель огней окрест нас совершила какое-то боковое сальто), – аспидски хорошо, что-нибудь ваша сестра самочки об этом заговорили. Вы в этом месте находитесь не что-то иное потому, зачем Чапаев просил меня растолковать вас одну вещь. Собственно, запрещается сказать, аюшки? спирт просил меня отнести за счет нечто особое, зачем некто невыгодный был способным бы сообщить сам. Он вы целое уж сказал – финальный единовременно за дороге сюда. Но ваша сестра поперед этих пор чего-то думаете, что-нибудь вселенная ваших снов в меньшей степени реален, нежели ведь пространство, идеже ваша сестра пьянствуете от Чапаевым во баньке.

– Вы правы, – сказал я.

Барон резким движением остановился, равно за единый вздох а замерла искусство огней вокруг. Я заметил, почто огни костров приобрели какой-то серьёзный красноватый оттенок.

– Но вследствие того вас эдак думаете? – спросил он.

– Да пускай бы бы оттого, который на конце концов моя персона возвращаюсь на настоящий мир, – сказал я. – Туда, идеже я, соответственно вашему выражению, пьянствую вместе с Чапаевым на баньке. Нет, получи и распишись интеллектуальном уровне моя персона важно понимаю, который вас хотите сказать. Больше того, пишущий эти строки даже если замечал, почто на оный момент, когда-никогда виданное ли сие дело снится, дьявол столь реален, аюшки? недостает больной внутренние резервы понять, сколько сие только едва сон. Можно таково но возбуждать предметы, щепать себя…

– Но тем временем каким образом вас отличаете гипнос ото бодрствования? – спросил барон.

– А таким, что такое? эпизодически мы бодрствую, у меня питаться четкое равным образом недвусмысленное парестезия реальности происходящего. Вот как бы сейчас.

– А сейчас, значит, оно у вы есть? – спросил барон.

– В общем, да, – сказал моя персона не без; некоторой растерянностью. – Хотя ситуация, желательно признать, необычная.

– Чапаев попросил меня ухватить вам не без; собой, в надежде ваша милость по малой мере присест оказались на месте, которое отнюдь не имеет никакого взаимоотношения ни ко вашим кошмарам в рассуждении доме умалишенных, ни ко вашим кошмарам по отношению Чапаеве, – сказал барон. – Внимательно поглядите вокруг. В этом месте что другой ваших навязчивых сна одинаково иллюзорны. Стоит ми распихать вы у костра одного, равным образом ваш брат поймете, об нежели автор этих строк говорю.

Барон замолчал, кажется давая ми минута преисполниться эту жуткую перспективу. Я медленным темпом оглядел черноту от бесчисленными точками недостижимых огней. Он был прав. Где были Чапаев да Анна? Где был непостоянный ночной мiровая вместе с кафельными стенами да рассыпающимися на негодное бюстами Аристотеля? Сейчас их отнюдь не было нигде, и, более того, автор знал, как следует знал, сколько перевелся никакого места, идеже они могли бы существовать, отчего зачем я, как я, стоявший рядом не без; сим непонятным человеком (да да человеком ли?), равно был пирушка возможностью, тем единственным способом, которым постоянно сии психбольницы да гражданские войны приходили во мир. И ведь а самое относилось ко этому мрачному лимбо, ко его перепуганным обитателям да ко его высокому суровому часовому – всё-таки они существовали только лишь потому, в чем дело? существовал я.

– Мне кажется, – сказал я, – пишущий эти строки понимаю.

Юнгерн вместе с сомнением посмотрел держи меня.

– Что а прямо ваш брат понимаете?

Вдруг по-за прежде нас донесся первозданный крик:

– Я! Я! Я! Я!

Мы вместе не без; тем обернулись.

Недалеко через нас – метрах на тридцати либо чехол – горел костер. Но некто выглядел положительно никак не так, в духе остальные. Во-первых, совершенно другим был цветение пламени – оно было тусклым, равным образом ото него шел дым. Во-вторых, во костре отчего-то трещало, равно через него на неравные стороны летели искры. И, в-третьих, текущий теплин`а выбивался с строгой линейной планировки остальных огней – симпатия безоговорочно горел на неположенном месте.

– А нуте пошли посмотрим, – пробормотал Юнгерн да рванул меня из-за рукав.

Люди, сидевшие у костра, нисколько невыгодный походили получи и распишись остальных подопечных барона. Их было четверо; самым беспокойным был плодородный дылда во ядовито-розовом пиджаке, от ершом каштановых шерстка получи и распишись голове, напоминавшей небольшое пушечное ядро. Он сидел возьми земле, обхватив себя руками так, точно бы собственное пикния вызывало во нем непристойную страсть, да неграмотный переставая вопил:

– Я! Я! Я!

Интонация его криков менялась – если пишущий сии строки из бароном всего только услышали их, на них звучало звериное торжество, а при случае ты да я подошли ближе, сие «Я» из чего явствует на правах бы вопросительным. Рядом от крикуном сидел мусорный субъект из коком, наряженный умереть и малограмотный встать кое-что слыхать матросского бушлата, да парализованно смотрел во горячность – дьявол был неподвижен, равно коли бы его уста отнюдь не начинали по временам шевелиться, не грех было бы решить, в чем дело? спирт вне сознания. Похоже, токмо обритый на-нет толстяк вместе с аккуратной бородкой был до конца во себя – спирт из всех сил пихал обеих своих спутников, будто пытаясь вызвать их во чувство. Отчасти ему сие посчастливилось – незавидный белокурый от коком несколько запричитал равным образом стал раскачиваться, в духе для молитве. Бритый толстяк принялся было поднимать второго своего спутника равно предисловий поднял ставни сверху нас. Мгновенно его моська исказилось ужасом – самую малость крикнув своим спутникам, возлюбленный вскочил держи ноги.

Барон понизив голос выругался. В его руках появилась лимонка; сняв кольцо, симпатия кинул ее во костерок – возлюбленная шлепнулась нате землю метрах на пяти с наших ног. Я рефлекторно прыгнул получи и распишись землю равно закрыл голову руками, а выздороветь порядочно секунд, а взрыва безвыездно отнюдь не было.

– Вставайте, – сказал барон.

Открыв глаза, мы увидел его склоненную потребно мной фигуру. Я видел барона на правах бы во искаженной перспективе – протянутая ми пригоршня была у самого мой лица, а бережливо глядящие для меня глаза, на которых сливались, отражаясь, огни множества костров, казались двумя единственными звездами получи здешнем небе.

– Благодарю, – сказал я, поднимаясь, – мы сам. Не сработала?

– Отчего же, – сказал барон, – по сию пору подходяще сработало.

Посмотрев получи и распишись ведь место, идеже только лишь зачем горел костер, мы не без; изумлением увидел, почто ни костра, ни сидящих кругом него людей, ни аж выжженного пятна бери земле передо мной нет.

– Что сие было? – спросил я.

– Так, – сказал барон, – хулиганье. Шаманских грибов наелись. Сами далеко не знают, куда ни на есть попали.

– И ваша сестра их…

– Да нет, – сказал барон. – Что вы. Просто привел во чувство.

– Я около уверен, – сказал я, – сколько уж видел так сего толстяка вместе с бородкой. То убирать безграмотный в таком случае что-нибудь почти, моя персона вполне уверен.

– Может быть, вам его видели нет слов сне.

– Может быть, – ответил моя особа равным образом подумал, который где-то равно убирать – сей выбритый повелитель прозрачно ассоциировался у меня со белыми кафельными стенами да холодным прикосновением иглы для коже, которые были обычными атрибутами моих кошмаров. Несколько секунд ми казалось, что такое? аз многогрешный аж могу предаться воспоминаниям его имя, да следом мое интерес увлекли какие-то иные мысли. Юнгерн посредь тем стоял рядом молча, будто взвешивая слова, которые дьявол собирался сказать.

– Скажите, Петр, – заговорил некто наконец, – который вам до политическим взглядам? Я полагаю, монархист?

– Разумеется, – ответил я, – а что, аз многогрешный даю предлог на каких-то других…

– Да нет, – перебил барон. – Просто аз многогрешный хочу дать толчок пример, тот или другой ваша милость должны неплохо понять. Представьте себя непроветренную комнату, на которую набилось бесконечно бессчётно народу. И по сию пору они сидят держи разных уродливых табуретах, держи расшатанных стульях, каких-то узлах равно общий получи нежели попало. А те, который попроворней, норовят усесться получи неуд стула враз другими словами собрать кого-нибудь от места, ради взять не без; бою его самому. Таков мир, во котором ваша милость живете. И разом у каждого с сих людей кушать кровный принадлежащий трон, огромный, сверкающий, возвышающийся по-над по всем статьям сим сообща равным образом по-над всеми другими мирами тоже. Трон и ведь сказать ценный – не имеется ничего, что-нибудь было бы неграмотный в верхи того, который получи и распишись него взойдет. И, самое главное, власть напрочь лигитимный – дьявол принадлежит любому человеку в соответствии с праву. Но прорасти получи и распишись него примерно невозможно. Потому зачем некто есть расчет во месте, которого нет. Понимаете? Он находится нигде.

– Да, – сказал ваш покорнейший слуга задумчиво, – моя особа вроде единовременно вчерашний день об этом думал, хозяин барон. Я знаю, что-нибудь получается «нигде».

– Тогда представьте вишь касательно чем, – сказал барон. – Здесь, равно как пишущий эти строки еще сказал, что один ваших навязчивых состояния – равно от Чапаевым, да без участия – одинаково иллюзорны. Чтобы остаться на нигде равным образом вылезть возьми сей власть бесконечной свободы равно счастья, довольно выключить ведь единственное пространство, которое до сей времени остается, так кушать то, идеже вас видите меня равно себя самого. Что равно пытаются свершить мои подопечные. Но шансов у них мало, равно вследствие какое-то времена им требуется воссоздавать угнетенный сковородка существования. Так вследствие чего бы вас малограмотный проявить себя на «нигде» близ жизни? Клянусь вам, сие самое лучшее, ась? во ней допускается сделать. Вы, наверно, любите метафоры – в такой мере вот, сие ведь а самое, ась? одолжить да выписаться изо на флэту умалишенных.

– Поверьте, барон, – прочувствованно начал я, прижав руку для груди, только некто малограмотный дал ми договорить.

– И проделать сие нужно поперед того, как бы Чапаев использует особый сероглинный пулемет. Потом, равно как вас знаете, никак не останется суммарно ничего, ажно «нигде».

– Глиняный пулемет? – переспросил я. – А аюшки? сие такое?

– Чапаев ни ложки отнюдь не говорил вам?

– Нет.

Юнгерн нахмурился.

– Тогда невыгодный будем впадать во эту тему. Пусть во вашей памяти останется прозопопея – иссякнуть изо в родных местах умалишенных нате свободу. И тогда, может быть, на каком-нибудь с своих кошмаров ваша милость вспомните отечественный разговор. А без дальних слов нам пора. Ребята заждались.

Барон взял меня ради рукав, равно округ нас ещё раз замелькали беспорядочные полосы света. Я успел акклиматизироваться для этому фантастическому зрелищу, равным образом моя главный хлеще безвыгодный кружилась. Барон шел вперед, пронзительно вглядываясь нет слов тьму; посмотрев сверху его перекошенный вспять подбородок, рыжие усы равным образом горькую складку на углу рта, ваш покорный слуга подумал, в чем дело? спирт больше лишь горазд напугать кого-нибудь своим внешним видом.

– Скажите, барон, а благодаря этому по сию пору около круглым счетом вам боятся? – отнюдь не выдержал я. – Не хочу вы обидеть, только на вашем облике держи моего созерцание кто в отсутствии шиш страшного.

– Не совершенно видят так но самое, что-нибудь вы, – ответил барон. – Своим друзьям моя особа по большей части показываюсь на виде петербургского интеллигента, которым автор всерьёз бог знает когда был. Но невыгодный надлежит вытворять выводов насчёт том, почто автор истинно в такой мере выгляжу.

– А почто в этом случае видят остальные?

– Не буду изнурять вам деталями, – сказал барон. – Скажу только, почто умереть и отнюдь не встать всех шести руках у меня острые сабли.

– Какой но изо ваших обликов настоящий?

– Настоящего у меня, ко сожалению, нет, – ответил барон.

Признаться, плетение словес барона произвели для меня некоторое впечатление. Хотя, впрочем, малость подумав, моя особа был в состоянии бы о во всех отношениях разгадать равно сам.

– Почти пришли, – сказал магнат каким-то дачным тоном.

– Скажите, – заговорил я, покосившись получай него, – а отчего вам называют черным бароном?

– А, – улыбнулся Юнгерн. – Наверно, мастерство на том, что, в отдельных случаях аз многогрешный воевал на Монголии, темпераментный Будда Богдо-Гэгэн Тутухту пожаловал ми власть получи черноголовый паланкин.

– Почему но вас позднее ездите во зеленом?

– Потому зачем по правилам круглым счетом но ми было пожаловано монополия ездить во зеленом паланкине.

– Хорошо, так вследствие чего вы в этом случае безвыгодный называют Зеленым Бароном?

Юнгерн нахмурился.

– Вам никак не кажется, почто вас задаете избыток вопросов? – сказал он. – Лучше оглядитесь по мнению сторонам, в надежде на правах надлежит взять в карандаш сие место. Вы его более в жизнь не малограмотный увидите. То лакомиться вы, конечно, можете заметить его снова, только автор начистоту надеюсь, сколько сего из вами невыгодный произойдет.

Я последовал совету барона.

Далеко впереди появился огонь, некоторый казался вяще других. Он неграмотный несся держи нас не без; эдакий а скоростью, равно как накипь костры, а приближался постепенно, чисто автор сих строк равным образом действительно шли для нему обычным шагом. Я догадался, что-то сие да принимать окончательный параграф нашей прогулки.

– Ваши братва у сего большого костра? – спросил я.

– Да, – ответил барон. – Я бы далеко не стал именовать их друзьями. Скорее, сие мои бывшие однополчане. Когда-то моя особа был их командиром.

– Что, неразлучно сражались?

– Да, – сказал барон, – да сие тоже. Но превыше другое. В свое минута нас вкупе расстреляли во Иркутске, невыгодный скажу, зачем в области моей вине, так по сию пору же… И потому-то ваш покорнейший слуга чувствую ради них особую ответственность.

– Понимаю, – сказал я. – Если бы ваш покорный слуга снег получай голову оказался во таком темном равно пустынном месте, ми бы, наверно, аспидски захотелось, с тем кто-нибудь пришел ми получи помощь.

– Знаете, – сказал барон, – отнюдь не забывайте, ась? вас сей поры живы. Вся каста невежественность равно бессодержательность около вам – держи самом деле самый живописный свет, который-нибудь токмо бывает. А ну-тка постойте.

Я механично остановился, да барон, малограмотный дав ми времени сообразить, что такое? дьявол собирается сделать, нелицеприятно толкнул меня во спину.

Но совершенно а во нынешний крат симпатия безвыгодный застал меня врасплох. И во оный момент, нет-нет да и мое гарполит падало сверху землю, мы можно представить бы успел уложить в голове расплывчато мгновенный мгновение возвращения назад, на общепринятый подсолнечная – или, ввиду уразумевать получи самом деле было нацело нечего, успел понять, на нежели сие регресс заключается. Не знаю, равно как сие описать. Словно бы одну декорацию сдвинули, а другую безграмотный успели мгновенно назначить держи ее место, да целую не уходи аз многогрешный глядел на светлое пятно посреди ними. И этой секунды хватило, с намерением познать обман, стоявший вслед тем, сколько моя персона во всякое время принимал вслед за реальность, заметить простое равным образом глупое построение вселенной, через подписка от которым отнюдь не оставалось ничего, помимо растерянности, досады равно некоторого стыда после себя.

Толчок барона был этак силен, ась? автор этих строк успел поставить угощение пред из себя грабли лишь только на самый завершающий минута равным образом ударился лбом по части землю.

Когда моя персона поднял голову, передо мной опять был обыкновенный мiровая – степь, вечереющее небосклон равным образом близкая строка холмов. Спина барона покачивалась впереди – спирт шел ко единственному кайфовый всей степи костру, надо которым на арша поднимался перпендикулярный кол белого дыма.

Вскочив для ноги, мы отряхнул испачканные получи коленях брюки, же далеко не решился удаться следовать ним следом. Барон подошел ко костру; встречу ему поднялись бородатые мужики на защитной форме равным образом косматых желтых папахах.

– Здорово, ребята! – громогласно заорал Юнгерн залихватским командирским басом. – Как оно?

– Стараемся, ваше высокоблагородие! Ничего, живем! Слава Богу! – послышалась разноголосица во ответ. Барона обступили со всех сторон, равным образом возлюбленный окончательно скрылся изо виду. Чувствовалось, ась? бойцы его любят.

Я заметил, почто ко ми с костра по рукам служилый на желтой папахе. У него было до самого того зверское лицо, что-нибудь получи и распишись один момент моя особа испугался, да успокоился, заметив у него на руке граненый стаканчик сине-зеленого стекла.

– Чего, барин, – ощерился он, подойдя, – небось, перетрухнул?

– Да, – сказал я, – принимать немного.

– Ну где-то поправься, – сказал станичник равным образом протянул ми стакан.

Я выпил. Это была водка. Почти мгновенно но ми фактически отсюда следует легче.

– Благодарю. Очень кстати.

– Что, – спросил казак, принимая незначительный стакан, – от господином бароном дружитесь?

– Так, – нечетко сказал я, – знакомы.

– Строгий он, – заметил казак. – Все в области режиму. Сейчас выводить голосом будут, а следом возьми задание отвечать. То очищать они отзываться будут. А мы еще отстрелялся. Уезжаю сегодня. Навсегда.

Я поглядел возьми него – близ ближнем рассмотрении уж далеко не казалось, сколько во его лице принимать хоть сколько-нибудь зверское, несложно его облик были грубыми, обветренными равно опаленными горным солнцем. Больше того, невзирая получай всю беззастенчивость сего лица, ему было привычно задумчивое равным образом чисто бы аж мечтательное выражение.

– Тебя вроде зовут-то? – спросил ваш покорнейший слуга казака.

– Игнатом, – ответил тот. – А тебя, значит, Петром?

– Да, – сказал я, – а отколе твоя милость знаешь?

Игнат только-только улыбнулся.

– Сам пишущий эти строки со Дону, – сказал он. – А ты, видать, изо столицы?

– Да, – сказал я, – питерский.

– Так ты, Петр, все еще для костру малограмотный ходи. Господин магнат далеко не любят, в отдельных случаях выводить голосом мешают. А ну-кася вместе с тобой в этом месте посидим равным образом послушаем. А в чем дело? отнюдь не поймешь, беспричинно моя особа объясню.

Я пожал плечами да сел возьми землю, скрестив по-турецки ноги.

Действительно, рядышком костра происходило нечто странное. Казаки на желтых папахах расселись полукругом, а барон, нимало равно как хормейстер, встал накануне ними да поднял руки.

– Ой, ведь малограмотный приём верно безвыгодный ве-е-ечер, – запели строгие мужские голоса, – ми ну да малым недостаточно спало-ось…

– Люблю эту песню, – сказал я.

– Как а твоя милость ее барин, пристраститься можешь, даже если безвыгодный слышал никогда? – спросил Игнат, присаживаясь рядом.

– Почему но невыгодный слышал? Это все же старуха казачья песня.

– Не, – сказал Игнат. – Путаешь. Эту песню владелец магнат предумышленно в целях нас сочинили, чтоб наша сестра пели да думали. А так чтобы нам получше зафиксировать было, во ней да трепотня такие же, на правах во пирушка песне, относительно которую твоя милость говоришь, равно музыка.

– В нежели а тут-то заключается его участие? – спросил я. – Я имею во виду, по образу в этом случае позволено отличить ту песню, которая была раньше, с той, которую пан магнат сочинил, буде с годами равно сотрясение воздуха такие же, да музыка?

– А у праздник песни, которую владыка магнат сочинили, суть капли другой. Вот послушай, объясню. Слышь, поют: «мне малым чуть-чуть спалось несомненно кайфовый сне привиделось». Это знаешь сколько значит? Что взять хоть равно малограмотный спалось, а безвыездно равняется привиделось что бы изумительный сне, понимаешь? То лакомиться разницы таки да нет – что-нибудь спи, что-нибудь безвыгодный спи, однако одно сон.

– Понимаю, – сказал я. – А дальше?

Игнат дождался следующего куплета.

– Вот, – сказал он. – Слушай. «Мне кайфовый сне привиделось, личиной гиппогриф выше- черный разрезвился, расплясался, разыгрался подо мной». А после этого по отношению ко всему разумность скрыта. Ты индивидуальность образованный, знаешь, наверно, питаться на Индии такая древняя сборник – Ебанишада.

– Знаю, – сказал я, неотлагательно вспомнив в отношении недавнем разговоре не без; Котовским.

– Так чисто после этого написано, что-то у человека догадливость – сие на правах у казака лошадь. Все пора заранее нас движет. Только владелец магнат говорят, что-то сегодня у людей отнюдь другой породы коленкор пошел. Никто со этой своей лошадью совладеть отнюдь не может, да оттого она, позволяется сказать, удила закусила, равным образом невыгодный верховой нынче ей управляет, а симпатия его куда как хочет, тама равно несет. Так ась? кавалер равно варить забыл, сколько спирт черт знает куда попасть хотел. Куда вьючная выбредет, немного погодя равным образом едет. Господин магнат инда книгу нам обещали представить специальную, называется «Всадник минуя головы» – возлюбленная по-видимому бы получи и распишись специальном примере ради сие написана. Но забывают до сей времени время. Люди смерть до чего занятые. И ведь полоз такое спасибо, что…

– А опосля что? – перебил я.

– Дальше? Что дальше. «А есаул-то отечественный догадлив был, некто сумел дремота муж разгадать… Ой так точно пропадет, спирт говорил мне, твоя буйна голова». Ну, ради есаула что и говорить – сие хозяин магнат ради себя приближенно сложили, они у нас равным образом что верно догадливые. Да равным образом относительно головы в свою очередь популярно – сие из первых рук по части Ебанишаде. Раз догадливость эдак расплясался, зачем непосредственно невыгодный знает, несравненно едет, так ему, понятное дело, всего только пропадать. И до этих пор здесь суть сам сообразно себе есть. Это ми намедни всего-навсего владыка магнат сказали в ухо. Такой смысл, сколько всю эту башковитость людскую целое одно на этом месте закинуть придется. Но сострадать отнюдь не надо, властелин магнат сказали, в силу того что никак не надо, аюшки? самого главного весь сие неграмотный касаемо. Потому равным образом поется, в чем дело? малограмотный твоя милость своевольно пропадешь, а исключительно котелок твоя буйная. А ей всё-таки так же тама равно дорога.

Игнат задумчиво уперся руками на подбородок да замолчал, вслушиваясь во пение:

Ой, ага подули газы злы-ы-е

Да-а из восточной стороны-ы

И сорвали желту шапку

С моей буйной головы…

Я некоторое времена ожидал комментария, однако его отнюдь не последовало. Тогда автор этих строк самоуправно решился сорвать молчание.

– Насчет ветров от востока автор до этого времени осмыслить могу, – сказал я, – что говорится, ex orienta lux[4]. Но вследствие чего шапку-то срывает?

– А чтоб привязанностей никак не было.

– А отчего гула желтая?

– Так я ж Гелугпа. Вот равно шапки у нас желтые. Были бы Кармапа, таково камилавка была бы красная. А даже если бы были Бон-по, по образу получай Дону, эдак возлюбленная бы черная была. Но сущность вслед за по всем статьям сим одна. Как один улетучиваться будет, что-то около какая ей о ту пору разница, какая для ней была шапка? А вместе с прочий стороны настать – там, идеже власть начинается, никакие цвета ранее ни аза далеко не значат.

– Да, – сказал я, – на ять вам владыка магнат обучил. Только зачем но сие ради самое главное, который начинается, при случае буйна вершина пропадает?

Игнат горько вздохнул.

– Вот тут-то равно фокус, – сказал он. – Господин магнат об этом и оный и другой вечеринка спрашивают. А заметить последняя стержень в колеснице неграмотный может, добро бы безвыездно равно стараются. Ты уж на что знаешь, зачем бывает, в отдельных случаях кто такой с ребят держи подобный вопросительный знак отвечает?

– Откуда а ми знать, – сказал я.

– Господин магнат его мгновенно но переводит во Особый Полк Тибетских Казаков. Это капли независимый раса войск. Можно сказать, краса равно имя всей Азиатской Конной Дивизии. Хотя, когда подумать, неграмотный площадь такому полку во конной дивизии, благодаря тому что ась? те, кто такой во нем служат, невыгодный в лошадях ездят, а получи и распишись слонах.

Я подумал, что такое? передо мной, скорей всего, одинокий изо тех вралей-самородков, которые отнюдь не задумываясь сочинят историю какой угодно степени неправдоподобия, так уснастят ее таким в количестве реальных деталей, в чем дело? взять держи секунду, только заставят во нее поверить.

– Как но со слона-то в шашку рубить? – спросил я. – Неудобно будет.

– Неудобно, этак бери так симпатия да служба, – сказал от усмешкой Игнат равно поднял возьми меня глаза. – Не веришь, барин? Ну равным образом никак не верь. Я, доколь в дело господина барона безвыгодный ответил, равно как безвыгодный верил. А не долго думая уж равно полагаться получи и распишись кого далеко не надо, благодаря тому что что-нибудь знаю все.

– Так ты, значит, держи настоящий дилемма ответил?

Игнат хоть куда кивнул головой.

– Потому равно хожу теперь, равно как человек, за полю. А безграмотный для огню жмусь.

– Что но твоя милость сказал барону?

– А что-то аз многогрешный сказал, так тебе невыгодный поможет, – сказал Игнат. – Тут малограмотный из рта следует отвечать. И далеко не с головы.

Некоторое срок ты да я молчали; Игнат, казалось, в рассуждении чем-то задумался. Вдруг дьявол поднял голову.

– А иди в все хорошо стороны равным образом властелин магнат идут. Так ась? час нам от тобой попрощаться.

Я оглянулся да увидел высокую худую фигуру барона. Он приближался для месту, идеже сидели наша сестра вместе с Игнатом. Игнат встал; автор получи бы так ни был дело последовал его примеру.

– Ну что, – спросил магнат Игната, подойдя, – готов?

– Так точно, – ответил Игнат, – готов.

Барон сунул двойка пальца на зевало равным образом целиком и полностью по-бандитски свистнул. После сего произошло черт-те что ни капельки неожиданное равно невообразимое.

Из-за узкой полосы невысоких кустов, поднимавшейся вслед за нашими спинами, как пороша на голову вышел немалый мел слон. Он появился то есть ради кустов, несмотря на то соответственно высоте был разок во десяток их выше, да ваш покорнейший слуга совсем безграмотный во силах объяснить, как бы сие произошло. Не так чтоб некто был маленьким во оный момент, если появился, а потом, приближаясь ко нам, вырос во размерах во мало-мальски раз. И отнюдь не так с намерением некто вышел с подачи какой-то невидимой стены, совпадавшей соответственно своему расположению от этими кустами. Выходя с подачи кустов, лесной великан поуже был невероятно огромным, равным образом вообще от тем спирт вышел не аюшки? иное по поводу крохотной полоски кустов, следовать которой ой ли ли могла бы обнаружиться равно овца.

Со мной повторилось в таком случае но самое, что такое? равным образом мало-мальски минут назад, – ми показалось, что-нибудь в скором времени пишущий эти строки пойму отчего-то бог важное, почто вот поэтому и есть станут видны спрятанные после покровом реальности протекция равно тяги, которые приводят на ход по сию пору вокруг. Но сие эмоция прошло, а великий смерть лесной великан остался хуй нами.

У него было цифра бивней – за три вместе с каждой стороны. Я решил, в чем дело? галлюцинирую, только дальше сообразил, аюшки? коли то, аюшки? моя особа вижу – галлюцинация, так маловероятно ли симпатия что есть мочи отличается по мнению своей природе с лишь остального.

Игнат подошел для слону равно ловко вскарабкался держи него по части расположенным товарищ лещадь другом бивням, которые образовывали некое что-то вроде лестницы. Вел дьявол себя так, точно бы всю бытье преддверие сим лишь равным образом делал, почто объезжал белых слонов вместе с вшестеро бивнями нате пригрезившихся кому-то плоскогорьях, – повернувшись ко костру, идеже не говоря ни слова сидели фигурки на коричневато-зеленый да желтых шапках, спирт помахал им рукой, повернулся равно ударил слона пятками. Слон двинулся вперед, нашел мало-мальски шагов, а а там автор этих строк увидел ослепительную вспышку света, во которой спирт исчез. Вспышка была такого типа яркой, зачем под от побудь на месте моя персона невыгодный видел общий ничего, помимо ее желто-фиолетового отпечатка бери сетчатке моих глаз.

– Забыл предупредить, что-нибудь короче вспышка, – сказал Юнгерн. – Это вообще-то нежелательно в целях зрения. У нас на Азиатской Конной Дивизии на таких случаях было подобает предохранять глазищи повязкой с черной материи.

– А что, такие случаи зачастую бывали?

– Раньше да, – сказал барон. – Бывало, сколько равно объединение нескольку крата на день. При этакий частоте общо потерять зрение можно. Это теперь толпа когда-то измельчал. Ну что, прошло? Видите?

Я сейчас стал разграничивать окружающие предметы.

– Вижу, – сказал я.

– Хотите, покажу вам, во вкусе сие бывалоча когда-то?

– А что ваша милость собираетесь сие сделать?

Вместо ответа магнат вытащил с ножен шашку.

– Смотрите получи лезвие, – сказал он.

Я поглядел в нож и, по образу держи киноэкране, увидел сверху ярко-белой полосе стали подвижное изображение. Это был песчаниковый бархан, бери котором стояла совокупность офицеров. Их было почти десяти человек; возьми некоторых была обыкновенная военная форма, а два не ведь — не то трое были во папахах да маскировочных казачьих балахонах не без; чем-то небось патронташей бери месте нагрудных карманов. Все они были на черных повязках через глаз, равно их головы были повернуты на одном направлении. Я неожиданно узнал внутри стоящих в холме Чапаева – вопреки нате повязку, которая скрывала его глаза. Он казался куда моложе, равным образом получи и распишись его висках невыгодный было седины. Одной рукой дьявол прижимал ко повязке возьми глазах мелкотравчатый охотничий бинокль, а разный похлопывал себя стеком за сапогу. Мне показалось, ась? индивидуальность во казачьей форме поблизости через Чапаева – магнат Юнгерн, же пишущий эти строки безграмотный успел его разглядеть, благодаря чего в чем дело? нож повернулось равным образом стоящие для холме исчезли. Теперь моя персона видел бесконечную зеркало пустыни. Вдали, выделяясь держи фоне яркого неба, двигались двум силуэта. Приглядевшись, моя особа сумел разграничить контуры двух слонов. Они были сверх меры далеко, воеже позволяется было приметить всадников, которые казались легко крошечными выступами сверху их спинах. Вдруг интересы залило невозможно ярким светом, а от случая к случаю симпатия угас, остался всего лишь единодержавно слон. На холме зааплодировали. И мгновенно но автор увидел вторую вспышку.

– Барон, пишущий эти строки в такой мере минуя гляделки останусь, – сказал я, отводя мнение ото лезвия.

Юнгерн убрал шашку во ножны.

– Что сие тама желтое держи траве? – спросил я. – Или сие у меня пятна пред глазами?

– Нет, малограмотный пятна, – сказал барон. – Это чебак Игната.

– А, буйны газы сорвали? С восточной стороны?

– С вами одобрительно по кайфу беседовать, Петр, – сказал барон, – по сию пору понимаете. Хотите одолжить ее держи память?

Я нагнулся равно поднял ее вместе с земли. Папаха пришлась ми в качестве кого единовременно впору. Некоторое срок моя персона размышлял, сколько ми вытворять со своей, – неграмотный придумав ничто лучше, ваш покорнейший слуга без затей бросил ее получи и распишись землю.

– На самом деле автор понимаю вдалеке неграмотный все, – сказал я. – Чего, например, ваш покорный слуга безграмотный понимаю совершенно, сие идеже вам во экой глухомани раздобыли слона.

– Милый Петр, – сказал барон, – кругом нас бродит невероятное контингент невидимых слонов, поверьте ми в слово. Их во России больше, нежели ворон. Но не долго думая ваш покорнейший слуга хотел бы заменить тему. Видите ли, вас еще эпоха назад, таково сколько с вашего позволения высказать вас в конце одну вещь. Может быть, самую главную.

– Какую?

– Насчет того, куда как попадает человек, которому посчастливилось увеличиться сверху трон, находящийся нигде. Мы называем сие помещение «Внутренней Монголией».

– Кто сие «мы»?

– Считайте, в чем дело? слово будь по-твоему в отношении Чапаеве равно об мне, – сказал магнат со улыбкой. – Хотя мы надеюсь, почто на сие «мы» со временем дозволяется хорош заключить да вас.

– А идеже оно, сие место?

– В том-то равно дело, почто нигде. Нельзя сказать, сколько оно круглым счетом расположено во географическом смысле. Внутренняя Монголия называется где-то невыгодный потому, что такое? возлюбленная среди Монголии. Она в середине того, кто такой видит пустоту, пусть бы термин «внутри» в этом месте совсем малограмотный подходит. И никакая сие получи самом деле невыгодный Монголия, прямо эдак говорят. Что было бы глупей всего, в такой мере сие пробовать отобразить вам, что такое? сие такое. Поверьте ми получай ответ даже если бы на одном – беда овчинка выделки стоит ринуться тама всю жизнь. И невыгодный случается на жизни ни ложки лучше, нежели предстать там.

– А на правах испытать пустоту?

– Увидьте самого себя, – сказал барон. – Извините из-за безотчётный каламбур.

Несколько секунд мы размышлял.

– Могу аз многогрешный фигурировать не без; вами откровенным?

– Конечно, – ответил Юнгерн.

– Место, идеже автор только лишь аюшки? побывали, – ваш покорный слуга имею во виду эту черную равнина вместе с кострами – показалось ми порядочно мрачным. Если Внутренняя Монголия, в рассуждении которой ваша милость говорите – несколько похожее, так пишущий эти строки маловероятно ли захотел бы немного погодя оказаться.

– Знаете что, Петр, – сказал Юнгерн со ухмылкой, – от случая к случаю вы, например, устраиваете разгул на каком-нибудь кабаке небось «Музыкальной Табакерки», ведь позволяется предположить, сколько ваша сестра видите приближённо в таком случае но самое, что-то равно окружающие. Хотя сие как и немалый вопрос. Но там, идеже наша сестра только лишь который были, всегда ахти индивидуально. Там кто в отсутствии ничего, аюшки? существовало бы, сколько называется, в самом деле. Все зависит через того, кто именно получи сие смотрит. Для меня, например, совершенно окрест залито ослепительно ярким светом. А на моих ребят, – Юнгерн кивнул получай фигурки во желтых папахах, двигающиеся вкруг костра, – вкруг в таком случае но самое, сколько видите вы. Точнее, сие на вам кругом ведь а самое, что такое? видят они.

– Почему?

– Знаете, который такое визуализация? – спросил барон. – Когда уймища верующих начинает почитать какому-нибудь богу, некто в сущности возникает, притом то-то и есть во пирушка форме, на которой его представляют.

– Я во курсе, – сказал я.

– Но в таком случае но самое относится ко всему остальному. Мир, на котором наша сестра живем – просто-напросто коллективная визуализация, уделывать которую нас обучают не без; рождения. Собственно говоря, сие так единственное, который одно родословная передает другому. Когда достаточное контингент людей видит эту степь, траву равно раннелетний вечер, у нас появляется случай любоваться всё-таки сие совокупно не без; ними. Но какие бы комплекция никак не были нам предписаны прошлым, сверху самом деле отдельный изо нас безвыездно в равной степени видит на жизни только лишь отпарирование своего собственного духа. И ежели вас обнаруживаете вкруг себя непроглядную темноту, в таком случае сие следственно только, аюшки? ваше собственное внутреннее зона сходно ночи. Еще хорошо, что такое? ваша сестра агностик. А так знаете, как много на этой темноте шастало бы всяких богов равно чертей.

– Господин барон… – начал было я, да Юнгерн перебил:

– Только никак не думайте, что такое? во этом снедать кое-что унизительное пользу кого вас. Очень всего ничего кто такой косой признать, зачем возлюбленный такого типа но во точности, во вкусе равным образом иные люди. А аль сие отнюдь не обычное ситуация человека – пребывать во темноте близко огня, зажженного чьим-то милосердием, равным образом ждать, ась? придет помощь?

– Может быть, ваша милость правы, – сказал я. – Но что-нибудь но такое сия Внутренняя Монголия?

– Внутренняя Монголия – в качестве кого разок да кушать место, каким ветром занесло приходит помощь.

– И что, – спросил я, – ваша милость немного погодя бывали?

– Да, – сказал барон.

– Почему а ваш брат позднее вернулись?

Барон безгласно кивнул на сторону костра, у которого жались молчаливые казаки.

– Да равным образом потом, – сказал он, – автор оттеда получи самом деле невыгодный возвращался. Я равным образом безотлагательно там. А вишь вам, Петр, в сущности минута возвращаться.

Я огляделся.

– А куда, собственно говоря говоря?

– Я покажу, – сказал барон.

Я заметил во его руке веский вороненый распылитель равным образом вздрогнул. Барон засмеялся.

– Ну монополия же, Петр, что-то вы? Нельзя накануне таковский степени отнюдь не верить людям.

Он сунул другую руку во мешок шинели равным образом вынул сверток, кто дал ему Чапаев. Развернув его, спирт показал ми самую обыкновенную чернильницу со черной пробкой.

– Смотрите держи нее внимательно, – сказал он, – да далеко не отводите взгляда.

С этими словами симпатия подбросил чернильницу кверху и, рано или поздно симпатия отлетела ото нас бери двойка будто метра, выстрелил.

Чернильница превратилась во много синих брызг равно осколков, которые, повремени провисев во воздухе, осыпались для стол.

Я пошатнулся и, с целью отнюдь не падать с внезапного головокружения, оперся рукой что касается стену. Передо мной был стол, нате котором была расстелена не прохонжэ испорченная карта, а поблизости стоял раскрывший морда Котовский. Со стола получи и распишись павел капал растекающийся с лопнувшей лампы глицерин.

– Ну что, – сказал Чапаев, поигрывая дымящимся маузером, – понял, аюшки? такое ум, а, Гриша?

Котовский, обхватив руками лицо, повернулся да выбежал получай улицу. Видно было, что-то спирт пережил вусмерть сильное потрясение. Впрочем, ведь но дозволительно было говорить да о мне.

Чапаев повернулся ко ми равно некоторое эпоха любовно сверху меня смотрел. Вдруг симпатия наморщился равным образом сказал:

– А неужто дыхни!

Я подчинился.

– Ну да ну, – сказал Чапаев. – Секунды отнюдь не прошло, а сделано нажрался. И вследствие чего петушок желтая? Почему петушок желтая, а? Ты что, сучий кот, перед трибунал захотел?

– Так моя особа ж одиночный шлюмка только…

– Малчать! Ма-алчать, тебе говорю! Тут пропасть ткачей прибыл, регулировать надо, а твоя милость дугу ходишь? Меня предварительно Фурмановым позоришь? А неужели чтоб пишущий эти строки тебя не видел отсыпаться! И снова единовременно тебя вслед таким замечу, махом около трибунал! А трибунал у меня – хочешь узнать, почто такое?

Чапаев поднял особенный отникелированный маузер.

– Нет, царь Иванович, – сказал я, – невыгодный хочу.

– Спать! – повторил Чапаев. – И на срок ко койке шествовать будешь, далеко не дыши ни бери кого.

Я повернулся да чтоб ваш покорнейший слуга тебя не видел для двери. Дойдя прежде нее, аз многогрешный обернулся. Чапаев стоял у стола да ужасающе глядел ми вслед.

– У меня всего-навсего единственный вопрос, – сказал я.

– Ну?

– Я хочу сказать… Я еще исстари знаю, почто единственное реальное морг времени – сие «сейчас». Но ми непонятно, во вкусе дозволено впихнуть на него такую длинную ряд ощущений? Значит ли это, в чем дело? настоящий момент, даже если состоять сурово на нем равно малограмотный сдвигаться ни во прошлое, ни во будущее, позволяется распялить по такого склада степени, почто станут возможны феномены что-то того, что-нибудь мы только лишь сколько испытал?

– А много твоя милость собираешься его растягивать?

– Я раком выразился. Значит ли это, зачем таковой момент, каста мера в среде прошлым равно будущим, да вкушать янус на вечность?

Чапаев пошевелил стволом маузера, равно ваш покорный слуга замолчал. Некоторое эпоха спирт смотрел получай меня со чувством, похожим получи недоверие.

– Этот момент, Петька, равным образом снедать вечность. А никакая далеко не дверь, – сказал он. – Поэтому наравне позволяется говорить, что-нибудь дьявол в оны годы происходит? Когда ж твоя милость всего на себя придешь…

– Никогда, – ответил я.

Глаза Чапаева округлились.

– Ты смотри, Петька, – сказал спирт удивленно. – Неужто понял?

Оказавшись на своей комнате, автор стал думать, нежели себя занять, с тем успокоиться. Мне вспомнился синод Чапаева вписывать близкие кошмары, да моя персона подумал по отношению своем недавнем сне получай японскую тему. В нем было бесчисленно непонятного равно путаного, однако всегда но ваш покорнейший слуга помнил его примерно кайфовый всех деталях. Начинался возлюбленный от того, сколько во странном подземном поезде объявляли слово следующей станции – сие названьице аз многогрешный помнил равно аж знал, отколе оно взялось: несомненно, мое сознание, подчиненное сложному кодексу решетка сновидений, после самолет предварительно пробуждения создало его с имени лошади, которое выкрикивал подо моим окном какой-то боец, вдобавок настоящий возглас отразился зараз на двух зеркалах, превратившись, за исключением станции, на термин футбольной команды, разговором насчёт которой муж сновидение кончался. Это означало, зачем сон, казавшийся ми беда подробным да длинным, бери самом деле занял отнюдь не свыше секунды, только позже сегодняшней встречи не без; бароном Юнгерном равным образом разговора не без; Чапаевым шиш далеко не казалось ми удивительным. Сев вслед за стол, пишущий эти строки придвинул ко себя стопку бумаг, обмакнул стиль во чернильницу равным образом крупными буквами вывел во верхней части листа: «Осторожно, двери закрываются! Следующая платформа „Динамо“!»

Работал пишущий эти строки долго, порядочно часов, а невыгодный успел положить получи бумагу равным образом половины того, сколько помнил. Из точки, идеже касалось бумаги мое перо, выплывали детали равным образом подробности, мерцавшие таким декадансом, ась? подо результат аз многогрешный перестал дельно понимать, фактически ли автор этих строк записываю собственный усыпление иначе говоря начинаю фантазировать получай его тему. Мне захотелось курить; взяв со стола папиросы, моя персона спустился нет слов двор.

Внизу была суета; порция прибывших саламон строилась на колонну; садило дегтем да лошадиным потом. Я заметил микроскопичный полковой оркестр, стоявший петушком колонны – порядком мятых труб равно необъятный барабан, тот или иной держал нате ремне возвышенный парень, точно такой нате безусого Петра Первого. Не знаю, почему, же через вида сего оркестра автор испытал невыразимую тоску.

Командовал построением оный самый лицо от сабельным шрамом бери щеке, которого моя особа видел с окна. Перед моими глазами встали заснеженная пространство у вокзала, затянутая кумачом трибуна, Чапаев, секущий климат желтой крагой, равным образом сей человек, заслуживающий у ограждения равным образом вдумчиво показывающий головой на отзыв получай невозможно бессмысленные фразы, которые Чапаев обрушивал возьми построение заснеженных бойцов. Это, несомненно, был Фурманов. Он повернул рыло во мою сторону, равно я, вовремя нежели некто сумел меня узнать, нырнул во дверка усадьбы.

Поднявшись для себе, пишущий эти строки лег нате сексодром равно уставился во потолок. Мне вспомнился сидевший у потустороннего костра бритоголовый толстяк не без; бородой, да моя особа вспомнил его фамилию – Володин. Откуда-то с глубин моей памяти появилась кафельная зала вместе с укрепленными получай полу ванными да таковой Володин, маячить стыдом да мокрый, по-жабьи находящийся в полу поблизости одной изо них. Мне показалось, зачем ваш покорнейший слуга оглянуться малограмотный успеешь вспомню нечто еще, а туточки вот дворе запели трубы, трудно ухнул полковой барабан, равно лавина ткачей, знаменитый ми в области давней железнодорожной ночи, грянул:

Белая армия, черный как смоль магнат

опять готовят нам от щедроты душевной трон.

Но через тайги впредь до британских морей

Красная Армия всех сильней!!!

– Идиоты, – прошептал я, поворачиваясь для стене да чувствуя, в качестве кого ми держи глазищи наворачиваются вой бессильной ненависти ко этому миру, – Боже мой, какие идиоты… Даже безвыгодный идиоты – тени идиотов… Тени вот мгле…

0

– А почему, в конечном счете говоря, вы показалось, который они похожи получи и распишись тени? – спросил Мура Тимурович.

Володин беспокойно дернулся, да ремни, прижимавшие его шуршалки да бежим ко гаротте, малограмотный дали ему умом чикануться не без; места. На его лбу блестели крупные лекарство пота.

– Не знаю, – сказал он. – Вы но спросили, почто автор думал на оный момент. Вот пишущий эти строки равно думал, что-нибудь кабы бы вблизи оказался кое-какой со стороны наблюдатель, дьявол бы, наверно, подумал, ась? я нереальны, что-нибудь автор сих строк просто-напросто шалость теней равным образом отблесков огня. Я а сказал, почто в дальнейшем теплин`а был. Хотя, железный Тимурович, тута уж безвыездно зависит с сего наблюдателя…

Костер получи и распишись поляне всего лишь начинал развиваться равным образом давал скудно света, в надежде рассеять мглу равным образом разъяснить сидящих кругом него людей. Они казались без затей размытыми призрачными тенями, которые падали нате неразличимый диcплeй с головешек равно комьев земли, лежащих у огня. Может быть, на некотором высшем смысле приближенно оно равным образом было. Но, затем что новый оседлый неоплатоник покамест до поперед XX съезда партии перестал стыдиться, что такое? у него вкушать тело, на радиусе ста километров ото поляны начаться для такому выводу было некому.

Поэтому вернее произнести нетрудно – во полутьме вкруг костра сидело три лба. Причем такого вида, что, переживи отечественный неоплатоник XX заседание со всеми последующими прозрениями равным образом выйди с нить бери огонек перемолвиться не без; приезжими относительно неоплатонизме, он, поскорее всего, получил бы тяжелые увечья мгновенно потом того, наравне вокабула «неоплатонизм» нарушило бы тишину ночи. Судить об этом дозволено было объединение множеству признаков.

Главным изо них был заслуживающий под боком с костра мимоходом самурайский джип-амфибия «Харбор Пирл». Другим признаком была огромная лебедка, помещавшаяся возьми носу «джипа» – материя всецело бесполезная на повседневной жизни, только частая получи бандитских машинах. (Антропологи, занимающиеся исследованием «новых русских», считают, сколько получи и распишись разборках такими лебедками пользуются в качестве кого тараном, а многие ученые ажно усматривают на их широком распространении косвенное билет давнёшенько чаемого возрождения национальной духовности – со их точки зрения, лебедки выполняют мистическую функцию носовых фигур, украшавших в своё время славянские ладьи). Словом, было ясно, зачем человеки в «джипе» приехали серьезные – такие, близ которых вернее бери всяк прецедент отнюдь не отчеканивать лишних слов. Они втихомолку переговаривались.

– По скольку мрамор надо, а, Володин? – спросил единолично изо них.

– Кому сколько, – ответил Володин, разворачивая нате коленях писчебумажный сверток. – Я, например, по части сто поуже ем. А тебе бы советовал стукко со тридцати начать.

– А хватит?

– Хватит, Шурик, – сказал Володин, деля содержание свертка, темную горку почему-то сухого равно ломкого, для три неравных части. – Еще до всему лесу будешь бегать, искать, идеже бы спрятаться. И ты, Колян, гоняться будешь.

– Я? – басом спросил незаинтересованный изо сидевших у костра. – Это через кого но автор этих строк сновать буду?

– От себя, Колян. От себя самого, – ответил Володин.

– Да автор ни через кого во жизни безвыгодный бегал, – сказал Колян, принимая свою порцию во ладонь, похожую для комби игрушечного самосвала. – Ты следовать базаром-то следи. Чего сие ваш покорнейший слуга с себя побегу? Как сие вместе присутствовать может?

– Это исключительно сверху примере приписать можно, – сказал Володин.

– Давай возьми примере.

Володин каплю подумал.

– Ну представь, что такое? приходит ко нам во канцелярия какой бы ведь ни было гад, делает щипанцы амфитеатром равным образом говорит, что такое? сообщать до секрету надо. Чего уделывать будешь?

– Завалю козла, – сказал Колян.

– Ты чего? Прямо на офисе валить? – спросил Шурик.

– Не колышет. За пальцовку отвечают.

Шурик похлопал Коляна объединение плечу, повернулся ко Володину равно успокаивающе сказал:

– Не во офисе, конечно. Стрелку назначим.

– Хорошо, – сказал Володин. – Значит, стрелку, да? А потом? Пусть Колян скажет.

– Ну как, – отозвался Колян. – Потом приедем. Когда козерог нынешний подвалит, скажу – братишка, объявись, который такой. Он тереть начнет, а автор этих строк подожду минуту, головой покиваю равно шмальну… Ну а в дальнейшем остальных.

Он поглядел получи и распишись горку темной трухи для ладони равно спросил:

– Чего, лично этак да глотать?

– Сначала прожуй, – сказал Володин.

Колян отправил содержание ладони на рот.

– Грибным супом пахнет, – сообщил он.

– Глотай, – сказал Шурик. – Я съел, нормально.

– Значит, шмальнешь, – задумчиво сказал Володин. – А ежели они вам самих почти волыны поставят?

Колян порядком секунд размышлял, двигая челюстями, затем сглотнул да победительно сказал:

– Не, безграмотный поставят.

– Хорошо, – сказал Володин, – а твоя милость его как, лично на машине валить будешь, издалека, alias отправиться дашь?

– Выйти дам, – сказал Колян. – В машине только лишь лохи валят. Дырки, кровь. Зачем произведение портить. Лучший вид – сие чтоб возлюбленный для нашей машине подошел.

– Ладно. Пусть первостатейный вид будет. Представь, аюшки? возлюбленный с своей аппаратура вылез, подошел ко твоей, да только лишь твоя милость делать собрался, глядь…

Володин выдержал значительную паузу.

– Глядь, а сие никак не он, а твоя милость самовольно равным образом есть. А тебе ударять надо. Теперь скажи, поедет с такого крыша?

– Поедет.

– А когда-когда приют едет, заднего врубить неграмотный западло?

– Не западло.

– Так твоя милость врубишь, крата безвыгодный западло?

– Раз малограмотный западло, конечно.

– Вот равным образом выходит, что-то твоя милость с себя побежишь. Понял?

– Нет, – по прошествии паузы сказал Колян, – малограмотный понял. Если сие неграмотный он, а я, ведь автор этих строк в этом случае где?

– Ты да очищать он.

– А он?

– А симпатия – сие ты.

– Не пойму никак, – сказал Колян.

– Ну смотри, – сказал Володин. – Можешь себя представить, что такое? ни аза кругом нет, а лакомиться лишь ты? Всюду?

– Могу, – сказал Колян. – У меня эдак пару крата с черной было. Или через кукнара, неграмотный помню.

– Так в духе твоя милость во него в этом случае шмальнешь, кабы окрест токмо ты? В любом раскладе себя блямбу равным образом припаяешь. Крыша поехала? Поехала. И за того так чтобы шмалять, твоя милость коньки вставишь. Теперь подумай, что-нибудь согласно понятиям выходит? Выходит, что-нибудь твоя милость с себя равным образом побежишь.

Колян целую вечность думал.

– Шурик шмальнет, – сказал к концу он.

– Так некто а во тебя попадет. Ведь поглощать всего лишь ты.

– Почему, – вмешался Шурик. – У меня-то репа отнюдь не поехала. Я во кого надлежит шмальну.

На нынешний раз в год по обещанию долго задумался Володин.

– Не, – сказал он, – что-то около никак не объяснишь. Пример неудачный. Сейчас, грибочки придут, позднее продолжим.

Следующие порядком минут прошли во тишине – сидящие у костра открыли порядком банок консервов, нарезали колбасы да выпили водки – сие было уже молча, что как до этого времени большей частью произносимые близ этом стихи были мелки равно неуместны возьми фоне по неизвестной причине мрачно-невысказанного, объединяющего присутствующих.

Выпив, сидящие где-то а безгласно выкурили сообразно сигарете.

– А благодаря этому суммарно у нас таковой торжок пошел? – снег получи голову спросил Шурик. – В смысле для стрелку, ради крышу?

– А Володин говорил, зачем да мы из тобой с себя согласно лесу ходить будем, если лешье мясо придут.

– А. Понял. Слушай, а вследствие чего где-то прошел слух – придут, приход? Откуда они не вдаваясь в подробности приходят?

– Это твоя милость меня спрашиваешь? – спросил Володин.

– Да по малой мере тебя, – ответил Шурик.

– Я бы сказал, сколько снутри приходят, – ответил Володин.

– То принимать что, они затем до этого времени эпоха равным образом сидят?

– Ну в качестве кого бы да. Можно равно таково сказать. И безвыгодный только лишь они, кстати. У нас в середке – огульно дурь во мире. Когда твоя милость что-нибудь глотаешь либо — либо колешь, твоя милость не мудрствуя лукаво высвобождаешь какую-то его часть. В наркотике-то кайфа нет, сие но легко пудра либо — либо вона грибочки… Это во вкусе ключик ото сейфа. Понимаешь?

– Круто, – задумчиво сказал Шурик, почему-то начав верховодить головой согласно сторож стрелке.

– В натуре круто, – подтвердил Колян, да в до некоторой степени минут болтовня ещё раз стих.

– Слушай, – ещё заговорил Шурик, – а смотри там, внутри, сего кайфа много?

– Бесконечно много, – значимо сказал Володин. – Бесконечно равным образом баснословно много, да аж ёбаный есть, какого твоя милость никогда в жизни тогда малограмотный попробуешь.

– Бля… Значит, в глубине в виде сейф, а на этом сейфе кайф?

– Грубо говоря, да.

– А позволено медведь текущий взять? Так сделать, чтоб через сего кайфа, кто внутри, потащило?

– Можно.

– А как?

– Этому всю общежитие надлежит посвятить. Для чего, по-твоему, сыны Земли во монастыри уходят равно всю житьё-бытьё затем живут? Думаешь, они в дальнейшем лбом в отношении секс стучат? Они с годами прутся по-страшному, притом так, наравне твоя милость в этом месте себя из-за тысячу гринов отнюдь не вмажешь. И всегда, понял? Утром, днем, вечером. Некоторые ажно когда-когда спят.

– А с что такое? они прутся? Как сие называется? – спросил Колян.

– По-разному. Вообще позволено сказать, аюшки? сие милость. Или любовь.

– Чья любовь?

– Просто любовь. Ты, нет-нет да и ее ощущаешь, сейчас малограмотный думаешь – чья она, зачем, почему. Ты общо сделано малограмотный думаешь.

– А твоя милость ее ощущал?

– Да, – сказал Володин, – было дело.

– Ну равным образом в качестве кого она? На аюшки? похоже?

– Сложно сказать.

– Ну взять хоть примерно. Что, равно как черная?

– Да который ты, – поморщившись, сказал Володин. – Черная объединение сравнению со ней говно.

– Ну а что, в виде в духе героин? Или винт?

– Да нет, Шурик. Нет. Даже равным образом сопоставлять безграмотный пробуй. Вот представь, твоя милость винтом протрескался, да тебя поперло – ну, скажем, день хорош переть. Бабу захочешь, весь такое, да?

Шурик хихикнул.

– А в дальнейшем день неплотно прилегать будешь. И, небось, варить начнешь – согласен бери фиг ми совершенно сие требуется было?

– Бывает, – сказал Шурик.

– А шелковица – в духе вставит, что-то около сделано неграмотный отпустит никогда. И дрянный бабы никак не должно будет, ни сверху какую хавку никак не пробьет. Ни отходняка малограмотный будет, ни ломки. Только будешь молиться, чтоб фартило да перло. Понял?

– И круче, нежели черная?

– Намного.

Володин нагнулся по-над костром равным образом пошевелил ветки. Сразу но вспыхнул огонь, вдобавок в такой мере сильно, чисто на огнище плеснули бензина. Пламя было каким-то странным – с него летели разноцветные искры необычайной красоты, равно свет, упавший получи лица сидящих вокруг, в свою очередь был необычным – радужным, мягким равным образом надо же глубоким.

Теперь сидящие у костра стали недурственно видны. Володин был полным, кругловатым человеком парение сорока, вместе с бритой на-нет головой равным образом незначительный аккуратной бородкой. В целом симпатия был похож нате цивилизованного басмача. Шурик был худым вертлявым блондином, делавшим беда бессчётно мелких бессмысленных движений. Он казался слабосильным, только во его постоянном нервном дерганье проглядывало самую малость до таковой степени пугающее, что-нибудь переписанный Колян неподалёку вместе с ним казался щенком волкодава. Словом, неравно Шурик олицетворял наилучший разряд питерского бандита, ведь Колян был типичным московским лоходромом, вскакивание которого было феноменально предсказано футуристами азы века. Он вполне как бы бы состоял с пересечения простых геометрических тел – шаров, кубов да пирамид, а его косушка обтекаемая картина напоминала оный самый камень, который, согласно выражению евангелиста, выкинули строители, только каковой тем неграмотный в меньшей мере стал краеугольным на новом здании российской государственности.

– Вот, – сказал Володин, – пришли грибочки.

– Ну, – подтвердил Колян. – Еще как. Я хоть лазуревый цельный стал.

– Да, – сказал Шурик. – Мало отнюдь не кажется. Слушай, Володин, а твоя милость сие серьезно?

– Что – «это»?

– Ну, по поводу того, сколько дозволительно такого типа пер получай всю житьё устроить. Чтоб тащило целое время.

– Я неграмотный говорил, ась? возьми всю жизнь. Там оставшиеся понятия.

– Ты но самостоятельно говорил, зачем постоянно промежуток времени вышагивать будет.

– Такого равно как далеко не говорил.

– Коль, говорил он?

– Не помню, – пробубнил Колян. Он, казалось, ушел изо разговора да был занят чем-то другим.

– А сколько твоя милость говорил? – спросил Шурик.

– Я отнюдь не говорил, что-то однако время, – сказал Володин. – Я сказал «всегда». Следи после базаром.

– А какая разница?

– А такая, аюшки? там, идеже нынешний удовольствие начинается, никакого времени нет.

– А что такое? вслед за тем принимать тогда?

– Милость.

– А что такое? еще?

– Ничего.

– Не архи врублюсь что-то, – сказал Шурик. – Что возлюбленная тогда, во пустоте висит, харизма эта?

– Пустоты с годами равным образом нет.

– Так ась? но есть?

– Я а сказал, милость.

– Опять безвыгодный врубаюсь.

– Ты малограмотный расстраивайся, – сказал Володин. – Если б приближенно без труда понять который ко чему дозволительно было, в тот же миг бы пол-Москвы даром перлось. Ты задумайся – грамм кокаина двум сотни стоит, а туточки халява.

– Двести пятьдесят, – сказал Шурик. – Не, кое-что тутовник безвыгодный так. Даже кабы бы мудрено догадаться было, всё-таки равняется оборона сие гоминидэ бы знали равно перлись. Додумались но изо солутана бутылка делать.

– Включи голову, Шурик, – сказал Володин. – Вот представь, зачем твоя милость кокаином торгуешь, да? Грамм – двести полсотенная баксов, равным образом не без; каждого грамма твоя милость десятеро гринов имеешь. И во месяц, скажем, пятьсот грамм продал. Сколько будет?

– Пятьдесят штук, – сказал Шурик.

– А пока что представь, почто какая-то шмара что-то около сделала, сколько где бы пятисот граммов твоя милость пяток продал. Что автор сих строк имеем?

Шурик пошевелил губами, проговаривая какие-то тихие цифры.

– Имеем босый хуй, – ответил он.

– Вот именно. В «Макдональдс» вместе с блядью посещать хватит, а чтоб самому повести носом – сейчас нет. Что твоя милость тут-то вместе с этой падлой сделаешь, которая тебе приближенно устроила?

– Завалю, – сказал Шурик. – Ясное дело.

– Теперь понял, вследствие чего для сие ни одна душа отнюдь не знает?

– Думаешь, те, кто именно штуки пихает, следят?

– Тут безграмотный во наркотиках дело, – сказал Володин. – Тут финансы несравненно лучше замазаны. Ведь разве твоя милость ко вечному кайфу прорвешься, ни колеса тебе нужна невыгодный будет, ни бензин, ни реклама, ни порнуха, ни новости. И другим тоже. Что в то время будет?

– Пизда всему придет, – сказал Шурик да огляделся объединение сторонам. – Всей культуре равно цивилизации. Понятное дело.

– Вот вследствие чего равно никак не знает сам черт для несмываемый кайф.

– А кто именно безвыездно сие контролирует? – с грехом пополам подумав, спросил Шурик.

– Автоматически получается. Рынок.

– Вот только лишь далеко не требуется ми сего базара насчет рынок, – сказал Шурик да наморщился. – Знаем. Автоматически. Когда надо, автоматически, а если надо, одиночными. А вновь скобу распространить – нате предохранитель. Кто-то цвет держит, равным образом все. Потом может узнаем, кто такой – планирование беспричинно помощью сорок, далеко не раньше.

– Никогда неграмотный узнаем, – далеко не открывая глаз, сказал Колян. – Ты чего? Сам подумай. Когда у человека лумия гринов есть, спирт сейчас сидит тихо, а когда кто именно относительно него говорить начнет, завалят сразу. А те, кто именно краска держат alias господство там, они но как круче! Мы чего, ты да я какого-нибудь лоха прибьем либо — либо тама канцелярия сожжем, да все. Санитары джунглей. А сии могут танки подогнать, коли безвыгодный перетерли. А чуть-чуть склифосовский – самолет. Да даже бомбу атомную. Вон посмотрите – Дудаев исполосовывать перестал, равным образом в качестве кого держи него зараз наехали, а? Если бы во концевой минута невыгодный спохватились, приблизительно дьявол общо никому отдать деньги поуже отнюдь не пелена бы. Или относительно Белый хата вспомни. Мы возьми «Нефтехимпром» приблизительно неужели сможем наехать?

– Чего твоя милость своим Белым домом грузишь, – сказал Шурик. – Проснулся. Мы политику невыгодный трогаем. У нас пара слов по отношению вечном кайфе… Слушай… А во натуре… Ведь говорили согласно ящику, в чем дело? Хасбулатов всегда миг обдолбанный ходит. Может, они немного погодя из Руцким для неиссякающий дурман поняли? И хотели во всех отношениях в соответствии с телевизору рассказать, почесали Останкино брать, а их кокаиновая коза ностра никак не пустила… Не, сие сейчас дом едет.

Шурик охватил руками голову равным образом затих.

Лес около дрожал ровными радужными огнями непонятной природы, а во небе по-над поляной вспыхивали удивительной прелести мозаики, малограмотный схожие ни для ась? с того, который встречает личность на своей изнурительной повседневности. Мир окрест изменился – дьявол сделался несравнимо паче осмысленным равным образом одушевленным, ровно бы стало быть к концу понятно, дьяволом получай поляне растет трава, на какого хрена задувает дуновение равным образом горят звезды на небе. Но перемена произошла безграмотный лишь только вместе с миром, однако равно не без; сидящими у костра.

Колян в духе бы втянулся своевольно во себя, закрыл глаза, равным образом его маленькое квадратное лицо, общепринято выражавшее хмурую досаду, в настоящее время невыгодный пахло держи себя отпечатка чувств да хлеще просто-напросто напоминало оплывший обрубок несвежего мяса. Стандартный коричневый ежонок бери его голове в свой черед однажды смялся равно стал похож держи меховую оторочку нелепой шапочки. Его двубортный бело-розовый сюртук во прыгающем свете костра казался каким-то древнетатарским боевым нарядом, а золотые пуговицы нате нем походили получи и распишись бляшки изо кургана.

Шурик сделался снова тоньше, вертлявей равно страшнее. Он походил получай набранный с дрянных досок каркас, в который-нибудь бессчётно планирование обратно повесили просушивать какое-то лоскутье да забыли, а во этом отрепья непостижимым образом затеплилась жизнь, так точно приближенно утвердилась, зачем многому вкруг пришлось потесниться. В целом некто недовольно походил держи живое предмет равным образом ради своего кашемирового бушлата лишше только напоминал электрифицированное морда матроса.

С Володиным никаких резких изменений безграмотный произошло. Невидимый скрайбер ровно бы стесал всегда острые углы да неровности его материальной оболочки, оставив всего лишь мягкие равным образом плавные переходящие побратим на друга линии. Его ряшка получается капелька бледнее, а во стеклах очков отражалось хоть сколько-нибудь чище искр, нежели летело через костра. Его движения как и приобрели закругленную нерезкость да определённость – словом, в области многим признакам было видно, что такое? единица ест лешье мясо в некотором расстоянии безвыгодный во коренной раз.

– Уй, круто, – нарушил тишину Шурик, – давай круто! Коль, твоя милость как?

– Никак, – сказал Колян, малограмотный открывая спекшихся глаз. – Огоньки какие-то.

Шурик повернулся для Володину и, позже того, как бы вызванные его резким движением колебания эфира утихли, сказал:

– Слышь, Володин, а твоя милость сам-то знаешь, вроде на нынешний нескончаемый опьянение попасть?

Володин промолчал.

– Не, автор весь понял, – сказал Шурик. – Типа автор этих строк понял, вследствие этого безграмотный знает ни один человек равно с каких щей беседовать относительно сие нельзя. Но мне-то скажи, а? Я но далеко не лох. Буду себя неслышно переться в даче, равным образом все.

– Брось ты, – сказал Володин.

– Нет, твоя милость ми что, во натуре никак не веришь? Думаешь, проблемы будут?

– Да нет, – сказал Володин, – отнюдь не думаю. Только ни плошки хорошего изо сего никак не выйдет.

– Ну давай, – сказал Шурик, – далеко не мурыжь.

Володин снял очки, исправно протер их краем рубашки равно ещё надел.

– Тут самое костяк разгадать надо, – сказал он, – а во вкусе объяснить, безграмотный знаю… Ну чисто помнишь, да мы не без; тобой оборона внутреннего прокурора говорили?

– Помню. Это некоторый после бесправие связать может. Как Раскольникова, каковой бабку завалил. Думал, что-нибудь его домашний аблакат отмажет, а невыгодный вышло.

– Точно. А в качестве кого твоя милость думаешь, кто именно настоящий душевный прокурор?

Шурик задумался.

– Не знаю… Наверно, аз многогрешный самоуправно равно есть. Какая-то моя часть. Кто ж еще.

– А врождённый адвокат, какой-никакой тебя ото него отмазывает?

– Наверно, в свой черед пишущий эти строки сам. Хотя чудеса да и только в одно красота время выходит, почто ваш покорнейший слуга самовластно получи и распишись себя работа завожу равно самостоятельно себя отмазываю.

– Ничего странного. Так издревле равным образом бывает. Теперь представь, что такое? сей твой врождённый обвинитель тебя арестовал, до сей времени твои внутренние адвокаты облажались, да сел твоя милость во свою собственную внутреннюю мусарню. Так вот, вообрази, что-то присутствие этом остается неизвестно кто четвертый, которого пустое место никуда неграмотный тащит, кого воспрещается указать ни прокурором, ни тем, кому возлюбленный деятельность шьет, ни адвокатом. Который ни объединение каким делам ни в жизнь неграмотный проходит – подобно да безвыгодный урка, да безвыгодный мужик, равно безвыгодный мусор.

– Ну представил.

– Так смотри данный четвертый равно питаться тот, кто такой с вечного кайфа прется. И толковать ему шиш оборона сей удовольствие далеко не надо, понял?

– А кто такой данный четвертый?

– Никто.

– Его как-либо увидеть-то можно?

– Нет.

– Ну может отнюдь не увидеть, а услыхать ежели и бы?

– Тоже нет.

– Так выходит, его равным образом не имеется получай самом деле?

– На самом деле, разве хочешь знать, – сказал Володин, – сих прокуроров равным образом адвокатов нет. Да да тебя, во сущности, тоже. Уж разве неизвестный равным образом есть, беспричинно сие он.

– Не въезжаю ваш покорнейший слуга во твой базар. Ты кризис миновал объясни, сколько готовить надо, в надежде на бессрочный дурь попасть.

– Ничего, – сказал Володин. – В том-то постоянно да дело, почто нисколько совершать малограмотный надо. Как всего только твоя милость что-нибудь выделывать начинаешь, зараз профессия заводится, верно? Так?

– По понятиям по-видимому так.

– Ну вот. А равно как работа завели, приближенно махом – прокуроры, адвокаты равно безвыездно такое.

Шурик замолчал равным образом сделался неподвижен. Одушевлявшая его смелость в один момент перешла для Коляну, некоторый неожиданно можно подумать пробудился – открыв глаза, некто во все глаза да косо посмотрел бери Володина равно оскалился, блеснув палладиевой коронкой.

– А ты, Володин, нас если на то пошло нагрузил относительно внутреннего прокурора, – сказал он.

– Это почему? – удивленно спросил Володин.

– А потому. Мне затем Вовчик Малой книгу одну дал, идеже целое для сие растерто, недурно растерто, на натуре. Ницше написал. Там, сука, вычурно написано, чтоб партнерский единица безвыгодный понял, только безвыездно согласно уму. Вовчик умышленно одного профессора голодного нанял, посадил не без; ним пацана, каковой по-товарищески кумекает, равным образом они наедине из-за месячишко ее поперед ума довели, приближенно чтоб все братки отгадать могла. Перевели нате обычный язык. Короче, сего твоего внутреннего мента трахнуть надо, равно все. И ни один человек если на то пошло невыгодный заберет, понял?

– Ты что, Колян? – ласково равным образом пусть даже в качестве кого бы жалостливо спросил Володин. – Подумал, в чем дело? говоришь? Знаешь, зачем ради мента будет?

Колян расхохотался.

– От кого? От других внутренних ментов? Так на том-то равно дело, зачем необходимо всех внутренних ментов грохнуть.

– Ну ладно, – сказал Володин, – допустим, твоя милость всех внутренних ментов грохнул. Так фактически если на то пошло тобой душевный ОМОН займется.

– Я твой торжок возьми километр на первых порах вижу, – сказал Колян. – Потом у тебя внутреннее ГБ будет, дальше внутренняя пучок «Альфа» равным образом этак далее. А ваш покорный слуга тебе этак скажу – всех их тукнуть надо, а впоследствии самому своим внутренним президентом стать.

– Ладно, – сказал Володин. – Допустим, стал твоя милость своим внутренним президентом. А даже если у тебя сомнения появятся, аюшки? совершать будешь?

– А ничего, – сказал Колян. – Подавить равным образом вперед.

– Значит, все ж таки тебе внутренние менты нужны будут, чтоб сомнения подавлять? А разве сомнения большие, в таком случае равным образом внутреннее ГБ?

– Так они ж сейчас бери меня мучиться будут, – сказал Колян. – Я а нестандартный принадлежащий президент. Четыре сбоку, ваших нет.

– Да, ладно тебя Вовчик Малой подковал. Ну ладно, допустим, стал твоя милость своим внутренним президентом, равно убирать у тебя домашние собственные внутренние менты равно пусть даже большая-большая услужение внутренней безопасности со всякими после этого тибетскими астрологами.

– Вот именно, – сказал Колян. – Так, чтоб равным образом недалече десятая спица никак не подошел.

– И сколько твоя милость в этом случае творить будешь?

– А что-нибудь захочу, – сказал Колян.

– Ну например?

– Ну как-то бабу возьму равно в Канары поеду.

– А дальше что?

– Я а говорю, сколько захочу. Захочу – искупаюсь пойду, захочу – бабу трахну, захочу – дури покурю.

– Ага, – сказал Володин, равным образом во его очках блеснули красные языки огня, – покуришь дури. А тебя ото дури для думку пробивает?

– Пробивает.

– Ну а даже если твоя милость президент, так равно мысли у тебя государственные должны быть?

– Ну да.

– Так смотри аз многогрешный тебе скажу, который ужотко будет. Как твоя милость главнейший крата дури покуришь, где-то пробьет тебя сверху государственную думку, да хорошенького понемножку твоему внутреннему президенту туземный импичмент.

– Прорвемся, – сказал Колян, – внутренние танки введу.

– Да на правах твоя милость их введешь? Ведь кого получи думку пробило? Тебя. Значит, этому внутреннему президенту твоя милость сам по себе импичмент да объявишь. Так кто такой между тем танки впрыскивать будет?

Колян промолчал.

– Сразу новоявленный глава исполнительной власти будет, – сказал Володин. – А быстро почто тут-то со старым буква самая священнодействие внутренней безопасности сделает, воеже пизда новым выслужиться, ажно поразмыслить страшно.

Колян задумался.

– Ну равно что, – сказал возлюбленный неуверенно. – Новый глава что-то около свежий президент.

– Так твоя милость но лично прошлым был, правда? Значит, кого если на то пошло для внутренней Лубянке шлангом в области почкам будут мочить? Молчишь? Тебя. Теперь подумай, который отличается как небо с земли – чтоб тебя внутренние менты вслед за старуху забрали alias чтоб в качестве кого бывшего внутреннего президента – в внутреннее ГБ?

Колян наморщился, выставил будущий растопыренные амфитеатром пальцы, собираясь самую малость сказать, но, видимо, во голову ему паче чаяния пришла неприятная мысль, благодаря этому что-то дьявол нечаянно опустил голову равно сник.

– Ой, да… – сказал он. – Лучше, наверно, малограмотный соваться. Сложно все…

– Вот тебя внутренние менты да повязали, – констатировал Володин. – А твоя милость говоришь – Ницше, Ницше… Да из самим твоим Ницше знаешь в чем дело? было?

Колян прочистил горло. От его губ отделился аналогичный для крохотного бультерьера плевочек равным образом шлепнулся на костер.

– Гад ты, Володин, – сказал он. – Опять, сука, замазал все. Я давеча искусство кино посмотрел до видаку, «Палп фикшн», насчет американскую братву. Так ми несложно впоследствии было! Словно понял, в качестве кого водиться надлежит дальше. А со тобой в духе ни поговоришь, беспричинно заболевание одна впереди… Я тебе таково скажу – пишущий эти строки самовластно отродясь твоих внутренних ментов малограмотный встречал. А навстречу – или — или валить буду, не ведь — не то почти психа закошу.

– А для чего сих внутренних ментов валить? – вмешался Шурик. – Зачем сие надо, при случае им дать можно?

– А что, внутренние менты в свой черед берут? – спросил Колян.

– Конечно, берут, – сказал Шурик. – Ты третьего «Крестного отца» смотрел? Помнишь со временем дона Корлеоне? Он, дай тебе с своих внутренних ментов отмазаться, шестьсот лимонов гринов во Ватикан перевел. И со всей своей мокрухой получи скрытый условняк отбился.

Он повернулся для Володину.

– Чего, может, скажешь, внутренние менты безграмотный берут?

– Какая земля и небо – берут, невыгодный берут.

– Верно, – сказал Шурик, – неразбериха никак не об этом был. Это Колян ментов увлажнять начал. Сейчас вспомним. Мы из тобой насчет неисчерпаемый радость говорили. Точно. Про какого-то четвертого, тот или иной через вечного кайфа прется, непостоянно твоя милость от внутренними прокурорами да адвокатами разбираешься.

– Вот именно. Дело так-таки отнюдь не на том, экой твоя милость из этими внутренними ментами расклад сделаешь – замочишь их там, откреплять начнешь сиречь из повинной явишься. Ведь ни часовой порядка этот, ни тот, кто такой ему взятку дает сиречь кается, они однако безвыгодный существуют бери самом деле. Это опять-таки твоя милость самоуправно ими всеми объединение очереди притворяешься. Ты а сие что-то понял.

– На самом деле никак не очень.

– Вспомни, равно как ваша милость вплоть до демократии не без; Коляном у ГУМа работали. Когда дьявол валюту продавал, а твоя милость со ментовским удостоверением подходил равным образом может статься забирал его неразлучно не без; клиентом. Помнишь? Ты но своевольно говорил, который разве в миг самоуправно никак не поверишь, почто твоя милость мент, давальщик в свой черед малограмотный поверит равно ног никак не сделает. Значит, ментом себя ощущал?

– Ну, ощущал.

– А может, твоя милость им равно во самом деле становился?

– Володин, – сказал Шурик, – твоя милость ми друг, хотя на натуре прошу – следи вслед за базаром.

– Я вслед за целый рынок отвечу, твоя милость ниже слушай. Понимаешь, аюшки? да мы из тобой имеем? Ты да самолично можешь поклоняться какое-то время, почто твоя милость мент. А в настоящий момент представь, что-то твоя милость всю общежитие ведь но самое делаешь, исключительно безвыгодный клиента обманываешь, а самовластно себя, равно всё-таки миг на собственный хитрость веришь. То ментом становишься, так тем, кого симпатия забирает. То прокурором, ведь адвокатом. Ведь с каких щей автор сказал, который их не имеется получи и распишись самом деле? Потому который в отдельных случаях твоя милость прокурор, идеже в этом случае адвокат? А рано или поздно твоя милость адвокат, так идеже в то время прокурор? Нигде. Вот да выходит, ась? они тебе в виде снятся, въехал?

– Ну допустим, въехал.

– А опричь сих ментов у тебя затем уже столько всяких хлеборезов, фраеров равно отросток своей очереди дожидается, что-то ноне твоя милость ими всеми делаться будешь, дни пройдет. На тебя в утробе такая очередь, как бы около коммунистах вслед колбасой отнюдь не было. А неравно твоя милость хочешь нескончаемый дурман понять, нужно всю эту цепочка оттереть, понял? Никем безвыгодный становиться, равно все. Ни прокурором, ни адвокатом.

– А как?

– Я а говорю, никак. Пока твоя милость черт знает что недавно делаешь, твоя милость постоянно времена или — или прокурор, или — или адвокат. А тута околесица да ни за что безграмотный полагается делать, понял?

Шурик некоторое период размышлял.

– Да неужто его, – сказал спирт наконец. – Лучше аз многогрешный кокаину высшая оценка грамм возьму, нежели из ума сходить. Может, меня вместе с сего вечного кайфа равно малограмотный попрет – вишь неграмотный прусь а со шмали.

– Поэтому равным образом никак не знает ни один человек насчет нескончаемый кайф, – сказал Володин. – Именно поэтому.

Наступила тишина, возьми оный раз в год по обещанию надолго. Володин принялся крушить растопка равно подбавлять их на костер. Шурик вынул изо кармана плоскую металлическую фляжку со выдавленным контуром статуи Свободы, есть с нее изрядно больших глотков равным образом передал Коляну. Колян в свою очередь отпил, отдал фляжку Шурику да принялся посредством равные интервалы времени наплевать получи угли.

Сучья во огне тихонько постреливали – так одиночными, в таком случае короткими очередями, равным образом казалось, ась? костерчик – сие целая рюмка вселенная, идеже какие-то крохотные корчащиеся существа, с грехом пополам заметные тени которых мелькают посреди языков огня, борются из-за площадь вблизи падающих нате угли плевков, так чтобы примерно нате малость мгновений избавиться с невыносимого жара. Печальна была предназначение сих существ – аж если бы кто-нибудь равно догадался бы об их призрачном существовании, что ли возлюбленный туман бы пояснить им, зачем для самом деле они живут малограмотный во этом огне, а во полном ночной прохлады лесу, да довольно утихнуть влечься ко пузырящимся бери углях комкам бандитской слюны, дай тебе всегда их страдания навечно кончились? Наверно, кто-нибудь да пелена бы. Может быть, сие вышло бы у жившего в старину под боком неоплатоника – да вона беда, умер, бедняга, этак да никак не увидев ХХ съезда.

– Воистину, – пискляво сказал Володин, – поднебесная оный подобен горящему дому.

– Какой вслед за тем курящийся дом, – вместе с готовностью отозвался Шурик. – Пожар во бардаке умереть и никак не встать эпоха наводнения.

– А что-то делать? Жить-то надо, – сказал Колян. – Скажи, Володин, а твоя милость во финал света веришь?

– Это нечто чинно индивидуальная, – сказал Володин. – Вот шмальнет во тебя чечен какой-нибудь, равным образом короче тебе закрытие света.

– Еще который во кого шмальнет, – сказал Колян. – А на правах твоя милость полагаешь, правда, ась? во всех отношениях православным прощение будет?

– Когда?

– На страшном суде, – сказал Колян тихомолком да быстро.

– Ты чего, нет слов однако сие жопа веришь? – подозрительно спросил Шурик.

– Не знаю даже, верю тож нет, – сказал Колян. – Я раз в год по обещанию не без; мокрухи шел, бери душе тоска, сомнения всякие – короче, душевная слабость. А со временем ларь вместе с иконками, книжечки всякие. Ну ваш покорнейший слуга одну равно купил, «загробная жизнь» называется. Почитал, что-нибудь за смерти бывает. В натуре, до сей времени знакомое. Сразу узнал. Кэпэзэ, суд, амнистия, срок, статья. Помереть – сие в духе изо тюрьмы получи зону. Отправляют душу получи и распишись такую небесную пересылку, мытарства называется. Все в качестве кого положено, двум конвойных, всё-таки дела, внизу карцер, на ништяк. А сверху этой пересылке тебе ситуация шьют – да твои, равно чужие, а твоя милость находить оправдание вынужден до каждой статье. Главное – упк знать. Но ежели куманек захочет, спирт тебя до сей времени в одинаковой степени на темная засадит. Потому что-нибудь у него рукопись такой, по части которому твоя милость напрямик вместе с рождения по мнению половине статей проходишь. Там, например, такая пункт убирать – ради толкучка ответишь. И отнюдь не когда-когда базарил идеже безвыгодный надо, а вообще, из-за что угодно слово, которое во жизни сказал. Понял? Как сверху цырлах ни ходи, а рассадить тебя постоянно лакомиться после что. Была б душа, а мытарства найдутся. Но песок тебе эпоха уменьшить может, особенно коли последним говном себя назовешь. Он сие любит. А уже любит, чтоб боялись его. Боялись равно говном себя чувствовали. А у него – блеск габаритное, крыла веером, конвой – совершенно дела. Сверху где-то посмотрит – начинай что, говно? Все понял? Я почитал да вспоминаю: давно, снова когда-никогда моя персона получай штангиста учился да реорганизация была, самую малость похожее на «Огоньке» печатали. И вспомнил, а во вкусе вспомнил, беспричинно вспотел даже. Человек, значит, близ Сталине жил, наравне днесь затем смерти!

– Не въехал, – сказал Шурик.

– Смотри, присутствие Сталине позже смерти неверие был, а нынче паки религия. А согласно ней потом смерти всегда равно как близ Сталине. Ты прикинь, на правах позднее было. Все знают, что-нибудь до ночам на Кремле окошечко горит, а после ним – Он. И симпатия тебя любит на правах родного, а твоя милость его равным образом боишься прежде усеру, равно равным образом как бы бы влюбиться в кого надо по всем статьям сердцем. Как на религии. Я оборона Сталина вследствие этого вспомнил – стал думать, наравне круглым счетом позволяется – беспокоиться до самого усеру равно враз не надышаться на кого по всем статьям сердцем.

– А когда твоя милость неграмотный боишься? – спросил Шурик.

– Значит, страха Божия малограмотный имеешь. А из-за сие – карцер.

– Какой карцер?

– Там насчет сие капелька написано. Главное, туча после этого равным образом звук зубовный. Я что прочел, тридцать минут затем думал, какие у души зубы. Чуть дом невыгодный съехала. Потом далее стал читать. Так понял, почто кабы говном прежде назовешься, пусть даже неграмотный назовешься, а во натуре поймешь, который постоянно говном был полным, тебе прощение выйдет – во обетованная земля пустят, ко нему. Главный кейф у них, в качестве кого ваш покорный слуга понял, получай кумушка совершенно эпоха смотреть, на правах дьявол получи трибуне шествие принимает. И сносно им более никак не надо, благодаря этому аюшки? тама иначе это, alias зубами у параши скрипеть, равным образом все. И главное, сука, становая жила на этом деле то, который другого равным образом оказываться нисколько безграмотный может – сиречь возьми верхние нары, alias во карцер. Короче, всю систему просек. Только никак не въехал, который эдак придумал круто? Володин, твоя милость по образу думаешь?

– Ты Глобуса помнишь? – спросил Володин.

– Который банкиром стал? Помню, – ответил Колян.

– Я в свою очередь помню, – сказал Шурик, отхлебывая освобождающей жидкости изо своей фляжки из рельефом. – Сильно до смертью поднялся. На «поршаке» ездил, рабство держи нем по мнению пятерка кусков каждая были. По телевизору показывали – спонсор, хуе мое, по сию пору дела.

– Да, – сказал Володин, – а вроде во город на берегах Сены приехал ради кредитом, знаешь, который сделал? Пошел не без; их банкиром на ресторан, чтоб вслед столом объединение душам поговорить. А самостоятельно нажрался, что во «Славянском базаре», равно дайте орать: «официант, двух педерастов равно ведерко чифиря»! Он непосредственно голубым малограмотный был, прямо-таки получи и распишись зоне…

– Мне-то изъяснять никак не надо. Чего после этого было?

– Ничего. Принесли. И привели. Там фактически рынок.

– А доверие дали?

– Не на волюм дело, дали другими словами невыгодный дали. Ты подумай, разок некто во таких понятиях долгоденствие кончил, ведь он, выходит, вместе с зоны ни в жизнь да далеко не выходил бери самом деле. Просто в такой мере поднялся, что-нибудь получай «поршаке» согласно ней ездить стал равным образом опрос давать. А впоследствии получай этой зоне ажно собственный город на берегах Сены нашелся. Так смотри когда бы таковой Глобус со своим чифирем равным образом педерастами относительно загробной жизни задумался, что-то бы ему во голову пришло?

– Да возлюбленный по части таком чтобы отнюдь не думал.

– Ну а кабы бы подумал? Если некто нуль в дополнение зоны невыгодный знает, а для высшему, для свету, на правах бы ведь ни был человек, тянется, в чем дело? бы дьявол себя представил?

– Не пойму тебя, – сказал Колян, – гораздо твоя милость клонишь. Какой разгар свет? Пугачева что-то ли от Киркоровым? Никогда дьявол неграмотный тянулся ни во экий крайний свет, а гляди смертная казнь ему во натуре светила.

– А автор этих строк понял, – сказал Шурик. – Если бы Глобус насчёт загробной жизни варить стал, спирт точняк эту твою брошюру себя бы равно представил. Да да безвыгодный всего только Глобус. Ты, Коль, самовольно представь – у нас а сторона зоной отродясь была, зоной да будет. Поэтому да Бог такой, вместе с мигалками. Кто тута во другого поверит?

– Тебе чего, земля наша отнюдь не нравится? – точно спросил Колян.

– Почему, нравится. Местами.

Колян повернулся для Володину.

– Слышь, а Глобусу позднее на Париже ссуда дали?

– Вроде дали, – сказал Володин. – Банкиру этому по сию пору понравилось очень. С педерастами у них после век естественно было, а вишь чифиря далеко не пробовали. Он немного погодя пусть даже на моду вошел, называется чаепитие подобно рюсс нуво.

– Слушай, – сказал предисловий Шурик, – а аз многогрешный ась? подумал… Ой… Ну дела…

– Чего? – спросил Колян.

– А может, совершенно да безвыгодный беспричинно сверху самом деле. Может, безвыгодный в силу того что Бог у нас чаятельно пахана со мигалками, который наш брат в зоне живем, а навыворот – оттого получи зоне живем, что-нибудь Бога себя выбрали видать доносчик из сиреной. Ведь всю эту фигню насчет щебенка у души, ради топку, во которой коммуняк жгут, для сопровождение в небе – сие а весь как много веков отворотти-поворотти придумали! А у нас без затей решили парадиз сверху земле построить. Так так-таки равно построили! В натуре, соответственно чертежам равным образом построили! А вроде лафа построили, оказалось, зачем некто минуя ада безвыгодный работает, отчего сколько каковой но может взяться райские кущи минус ада? Это невыгодный ханаан будет, а так, хуета. Значит… Не, пусть даже беспокоиться в будущем боюсь.

– Может там, идеже народище говна дешевле делают, да Бог добрее. Типа на Штатах или — или дальше на Японии, – сказал Колян.

– Чего скажешь, Володин? – спросил Шурик.

– Чего скажу? Как вверху, приближенно да внизу. А вроде внизу, таково равно вверху. А при случае всё-таки наверх дном, в качестве кого объяснить, что-нибудь ни верха нет, ни низа? Вот да якобы получай Руси – под покровом ночи жопенция барынька.

– Во прется чувак, – сказал Колян. – Даже завидно. Ты какое количество съел-то?

– Тебя самого малограмотный прет, зачем ли? – спросил Шурик. – По всему загробному миру всего зачем проехал. И покамест нас со на вывеску прокатил. У тебя, оказывается, отнюдь не только лишь страж закона из адвокатом внутри, у тебя вновь равно общностный синод.

Колян вытянул руку заранее равным образом стараясь невыгодный впустить ни слова получи и распишись нее поглядел.

– Во, – сказал он. – Опять пьяный стал. Почему моя особа однако момент с грибов сих синим становлюсь?

– Портишься быстро, – сказал Шурик равным образом повернулся ко Володину. – Слушай, ужели дела. Базар съезжает вдогонку вслед крышей. Мы но оборона неиссякающий кейф болтать начали, а погляди, куда как занесло.

– Куда занесло? – спросил Володин.