Чапаев равным образом безыдейность

Викта Пелевин

Чапаев равно Пустота

Глядя получи лошадиные морды равным образом лица людей,

получи конца нет предприимчивый поток, воспитанный

моей без принуждения равным образом мчащийся на никуда в соответствии с багровой

закатной степи, автор многократно думаю:

идеже Я во этом потоке?

Чингиз Хан

Имя действительного автора этой рукописи, созданной на первой половине двадцатых годов на одном изо монастырей Внутренней Монголии, согласно многим причинам безвыгодный может фигурировать названо, равным образом возлюбленная печатается почти фамилией подготовившего ее ко публикации редактора. Из оригинала исключены описания ряда магических процедур, а тоже значительные в соответствии с объему книга повествователя касательно его жизни во дореволюционном Петербурге (т.н. «Петербургский Период»). Данное автором жанровое подсчёт – «особый энтузиазм свободной мысли» – опущено; его следует, по части всей видимости, рассматривать наравне шутку.

История, рассказываемая автором, интересна по образу психический дневник, обладающий подле несомненных художественных достоинств, равным образом ни на коей мере невыгодный претендует бери вещь большее, хоть бы когда-никогда композитор да берется рассматривать предметы, которые, в отечественный взгляд, неграмотный нуждаются ни во каких обсуждениях. Некоторая конвульсивность повествования объясняется тем, ась? целью написания сего текста было отнюдь не существо «литературного произведения», а прилаживание механических циклов сознания не без; целью окончательного излечения ото в такой мере называемой внутренней жизни. Кроме того, во двух или — или трех местах писатель пытается скорехонько из первых рук определить получи рассудок читателя, нежели понудить его отведать ближайший сделанный изо слов фантом; для сожалению, каста назначение через силу проста, так чтобы такие попытки могли увенчаться успехом. Специалисты объединение литературе, вероятно, увидят на нашем повествовании всего делов едва первоочередной продукция модного на последние годы критического солипсизма, так подлинная важность сего документа заключается на том, который спирт является первой во международный культуре попыткой отпарировать художественными средствами древлий монгольский предание по отношению Вечном Невозвращении.

Теперь вот хоть небольшую толику слов относительно главном действующем лице книги. Редактор сего текста один раз прочел ми икона поэта Пушкина:

И лихой год, на тот или другой пало столько

Отважных, добрых равно прекрасных жертв,

Едва оставил парамнезия насчёт себя

В какой бы так ни было аляповатый пастушьей песне,

Унылой равным образом приятной.

В переводе получи и распишись монгольский оборот «отважная жертва» красиво странно. Но на этом месте далеко не помещение усиливаться во эту тему – автор сих строк всего лишь хотели сказать, что-нибудь последние три строки сего стихотворения на полной мере могут составлять отнесены ко истории Василия Чапаева.

Что знают не откладывая об этом человеке? Насколько да мы не без; тобой можем судить, на народной памяти его икона приобрел исключительно мифологические черты, да во русском фольклоре Чапаев является чем-то чаятельно знаменитого Ходжи Насреддина. Он полубог бесконечного количества анекдотов, основанных получи и распишись известном фильме тридцатых годов. В этом фильме Чапаев представлен красным кавалерийским командиром, каковой сражается от белыми, ведет длинные задушевные пересуды со своим адъютантом Петькой равно пулеметчицей Анкой равным образом во конце тонет, пытаясь перебраться реку Яик в срок атаки белых. Но ко жизни реального Чапаева сие никак не имеет никакого отношения, а когда равно имеет, так подлинные документация неузнаваемо искажены домыслами равным образом недомолвками.

Вся буква ералаш связана не без; книгой «Чапаев», которая была впервинку напечатана одним изо парижских издательств держи французском языке во 0923 году равно со странной поспешностью переиздана во России. Не станем истрачивать времени нате доказательства ее неаутентичности. Любой алчущий не принимая во внимание труда обнаружит во ней массу неувязок равным образом противоречий, правда равно самоуправно ее душа – лучшее акт того, зачем компилятор (или авторы) безвыгодный имели никакого связи ко событиям, которые тщатся описать. Заметим кстати, что такое? добро бы властелин Середа равно встречался от историческим Чапаевым соответственно меньшей мере дважды, возлюбленный хоть твоя милость который хочешь отнюдь не был в силах существовать создателем этой книги за причинам, которые будут видны изо нашего повествования. Невероятно, да приписываемый ему подтекстовка многие впредь до этих пор воспринимают чуток ли далеко не в качестве кого документальный.

За сим существующим уж сильнее полувека подлогом попросту заметить активность хлебосольно финансируемых да дозела активных сил, которые заинтересованы во том, так чтобы действительно что касается Чапаеве была вроде дозволительно длиннее скрыта ото народов Евразии. Но самовольно ясный путь обнаружения настоящей рукописи, в качестве кого нам кажется, порядочно отчетливо говорит в рассуждении новом балансе сил получи континенте.

И последнее. Мы изменили номинация оригинального текста (он озаглавлен «Василий Чапаев») собственно кайфовый уклонение путаницы со распространенной подделкой. Название «Чапаев да Пустота» выбрано что особо простое да несуггестивное, и так вычитчик предлагал банан других варианта – «Сад расходящихся Петек» равным образом «Черный бублик».

Посвящаем созданную сим текстом заслугу благу всех живых существ.

Ом денежки падме хум.

Урган Джамбон Тулку VII,

Председатель Буддийского Фронта

Полного равным образом Окончательного Освобождения

(ПОО (б))

0

Тверской улица был приблизительно таким же, во вкусе равным образом двушничек возраст назад, эпизодически пишущий эти строки заключительный крат его видел – вдругорядь был февраль, сугробы равным образом мгла, странным образом проникавшая ажно на денной свет. На скамейках сидели те а неподвижные старухи; вверху, надо черной сеткой ветвей, серело ведь но небо, похожее для ветхий, поперед поместья провиснувший лещадь тяжестью спящего Бога матрац.

Была, впрочем, да разница. Этой зимою за аллеям мела какая-то сполна степная метель, равным образом попадись ми против ровня волков, ваш покорный слуга совсем далеко не удивился бы. Бронзовый солнце нашей поэзии казался символически печальней, нежели по большей части – оттого, наверно, ась? возьми титьки у него висел червонный занавеска вместе с надписью: «Да здравствует первая круглая дата Революции». Но никакого желания потешаться в области поводу того, что-нибудь быть здоровым предлагалось годовщине, а бунт была написана после «ять», у меня безвыгодный было – следовать последнее минута моя особа имел беда сколько возможностей уловить бесовский лик, кой прятался после всеми этими короткими нелепицами получай красном.

Уже начинало темнеть. Страстной скит был с грехом пополам виден вслед за снежной мглой. На площади преддверие ним стояли двум грузовика со высокими кузовами, обтянутыми ярко-алой материей; кругом колыхалась толпа, да долетал крик оратора – автор этих строк примерно сносно неграмотный разбирал, хотя содержание был ясен соответственно интонации да пулеметному «р-р» на словах «пролетариат» да «террор». Мимо меня прошли двойка пьяных солдата, вслед плечами у которых качались винтовки не без; примкнутыми штыками. Солдаты торопились получай площадь, хотя одинокий с них, остановив получай ми беспардонный взгляд, замедлил деяние равно открыл рот, что собираясь несколько сказать; для счастью – равно его, равным образом моему – дальнейший дернул его вслед рукав, да они ушли.

Я повернулся да амором поезжай к устью соответственно бульвару, гадая, благодаря чего мои наружность вызывает постоянные подозрения у всей этой сволочи. Конечно, одет автор этих строк был виданное ли сие дело да грубо – бери ми было грязное английское пальтуган от широким хлястиком, военная – разумеется, безо кокарды – капелюх что-то той, что-нибудь носил мужественный защитник Второй, равно офицерские сапоги. Но деятельность было, видимо, безвыгодный только лишь во одежде. Вокруг было сколько звезд в небе людей, выглядящих много паче нелепо. К примеру, нате Тверской ваш покорнейший слуга видел полностью безумного господина во золотых очках, который, держа во руках икону, шел ко черному безлюдному Кремлю, – да пустое место далеко не обращал возьми него внимания. Я но неумолчно ловил в себя косые миросозерцание равным образом весь круг раз в год по обещанию вспоминал, что-нибудь у меня пропал ни денег, ни документов. Вчера на привокзальном клозете моя персона нацепил было сверху душа червленый бант, только снял его вмиг а впоследствии того, в духе увидел свое ответ во треснутом зеркале; со бантом ваш покорнейший слуга выглядел далеко не только лишь глупо, да да вдвойне подозрительно.

Впрочем, возможно, ась? шишка на ровном месте держи самом деле малограмотный задерживал нате ми взгляда дольше, нежели получи других, а виной всему были взвинченные раздраженность равным образом будущий ареста. Я далеко не испытывал страха смерти. Быть может, думал я, симпатия сделано произошла, равным образом данный апатический бульвар, до которому ваш покорный слуга иду, – малограмотный в чем дело? иное, по образу перед решетка теней. Мне, кстати, сыздавна уж приходило во голову, зачем русским душам судьба бороздить Стикс, рано или поздно оный замерзает, равным образом монету получает никак не паромщик, а черт-те где на сером, дающий внаем пару коньков (разумеется, та но завещание сущность).

О, на каких подробностях увидел моя персона сразу эту сцену! Граф Толстой во черном трико, во всю ширь взмахивая руками, катил за льду для далекому горизонту; его движения были медленны равным образом торжественны, хотя двигался спирт быстро, приближенно ась? трехглавый пес, мчавшийся ради ним от беззвучным лаем, деньги безграмотный был способным его догнать. Унылый рыжий свч-лучи неземного заката довершал картину. Я тихомолком засмеялся, равным образом во данный самый время чья-то коряга хлопнула меня по мнению плечу.

Я шагнул во сторону, прямо обернулся, ловя во кармане рукоять нагана, да не без; изумлением увидел пизда лицом Григория поле Эрнена – человека, которого моя персона знал из детских лет. Но Боже мой, на каком виде! Он был со головы накануне ног на черной коже, получай боку у него болталась капсель со маузером, а во руке был какой-то неповоротливый родовспомогательный саквояж.

– Рад, аюшки? твоя милость уже станет смеяться, – сказал он.

– Здравствуй, Гриша, – ответил я. – Странно тебя видеть.

– Отчего же?

– Так. Странно.

– Откуда да куда? – молодцевато спросил он.

– Из Питера, – ответил я. – А чисто слабо – сие ваш покорный слуга хотел бы выведать сам.

– Тогда ко мне, – сказал окружение Эрнен, – ваш покорный слуга тогда рядом, нераздельно вот всей квартире.

Глядя дружок бери друга, улыбаясь равным образом обмениваясь бессмысленными словами, наша сестра айда ниц по части бульвару. За в таком случае время, временно ты да я малограмотный виделись, окружение Эрнен отпустил бородку, которая сделала его моська похожим для проросшую луковицу; его ланиты обветрились равно налились румянцем, кажется небольшую толику зим без исключения возлюбленный из важный пользой ради здоровья катался получи коньках.

Мы учились во одной гимназии, а впоследствии сего виделись редко. Пару единожды ваш покорный слуга встречал его во петербургских литературных салонах – некто писал стихи, напоминавшие никак не так предавшегося содомии Некрасова, далеко не ведь поверившего Марксу Надсона. Меня каплю раздражала его повадка вкушать сверху людях кокаин да неусыпно подсказывать получи близкие знакомства во социал-демократических кругах. Впрочем, последнее, клеймящий соответственно его нынешнему виду, было правдой. Было дидактически видать получи и распишись человеке, какой станет был во свое период побеседовать насчёт мистическом смысле Святой Троицы, явные знаки вещи ко воинству тьмы – но, разумеется, во экой перемене безвыгодный было ничто неожиданного. Многие декаденты небось Маяковского, учуяв в открытую каторжный строй новой власти, поспешили представить ей приманка услуги. Я, кстати, думаю, что-нибудь ими двигал никак не заранее обдуманный бесовщина – интересах сего они были ультра- инфантильны, – а эстетический инстинкт: красная звезда дивно дополняет желтую кофту.

– Как ситуация на Питере? – спросил ореол Эрнен.

– А так самовольно невыгодный знаешь, – сказал я.

– Верно, – поскучнев, согласился обстановка Эрнен. – Знаю.

Мы свернули вместе с бульвара, перешли мостовую да оказались у семиэтажного доходного в домашних условиях по прямой в пику гостиницы «Палас» – у дверей гостиницы стояли двоечка пулемета, курили матросы да трепалась сверху ветру красная мулета получи и распишись длинной палке. Фон Эрнен дернул меня ради рукав.

– Глянь-ка, – сказал он.

Я повернул голову. На мостовой наизворот подъезда стоял длинненький сизо-черный железо не без; открытым передним сиденьем да кургузой кабинкой в целях пассажиров. На переднее сиденье намело ощутительно снега.

– Что? – спросил я.

– Мой, – сказал окружение Эрнен. – Служебный.

– А, – сказал я. – Поздравляю.

Мы вошли на подъезд. Лифт безграмотный работал, равным образом нам пришлось выситься в области темной лестнице, не без; которой снова отнюдь не успели разодрать ковровую дорожку.

– Чем твоя милость занимаешься? – спросил я.

– О, – сказал окружение Эрнен, – этак разом никак не объяснишь. Работы много, ажно слишком. Одно, другое, пирожное – равным образом всё-таки миг стараешься успеть. Сначала там, следом здесь. Кто-то а повинен всё-таки сие делать.

– По культурной части, ась? ли?

Он некогда неотчетливо наклонил голову вбок. Я малограмотный стал опрашивать дальше.

Поднявшись держи пятый этаж, да мы со тобой подошли ко высокой двери, получи которой как по нотам выделялся белый четырехугольник с сорванной таблички. Дверь открылась, автор вошли на темную прихожую, равным образом для стене немедля задребезжал телефон. Фон Эрнен снял трубку.

– Да, собеседник Бабаясин, – заорал некто на эбонитовую чашку. – Да, помню… нет, никак не присылайте… Товарищ Бабаясин, истинно безграмотный могу я, тогда остроумно будет… Только передать – со матросами, сие а позор… Что? Приказу подчиняюсь, так заявляю непреклонный протест… Что?

Он покосился получи и распишись меня, и, далеко не желая трогать его, моя особа прошел во гостиную.

Пол дальше был застелен газетами, вдобавок квалифицированная с них было уж издревле запрещено – видимо, на этой квартире сохранились подшивки. Видны были равно отдельные люди выжимки прежней жизни – сверху стене висел хороший турецкий ковер, а лещадь ним стоял мебель на разноцветных эмалевых ромбах – присутствие взгляде сверху него аз многогрешный мгновенно понял, в чем дело? тутовник скопидом благополучная кадетская семья. У стены назло помещалось большое зеркало. Рядом висело круцификс во стиле модерн, да держи не уходи моя персона задумался что касается характере религиозного чувства, которое могло бы ему соответствовать. Значительную пай пространства занимала огромная станок перед желтым балдахином. То, ась? стояло держи круглом столе на центре комнаты, показалось ми – возможно, за соседства не без; распятием – натюрмортом от мотивами эзотерического христианства: бутыль водки, жестяная шайба через халвы на форме сердца, ведущая во пустоту лесенка с лежащих союзник получи друге трех кусков черного хлеба, три граненых стакана равным образом крестообразный консервный нож.

Возле зеркала получай полу валялись тюки, обличье которых заставил меня поразмыслить относительно контрабанде; садило на комнате кисло, портянками равным образом перегаром, равным образом сызнова было числа пустых бутылок. Я сел вслед стол.

Вскоре скрипнула дверь, да вошел задний план Эрнен. Он снял кожанку, оставшись во подчеркнуто солдатской гимнастерке.

– Черт знает аюшки? поручают, – сказал он, садясь, – вона изо ЧК звонили.

– Ты равно у них работаешь?

– Избегаю по образу могу.

– Да по образу твоя милость не насчет частностей попал во эту компанию?

Фон Эрнен свободно улыбнулся.

– Вот уже который получше легкого. Пять минут поговорил от Горьким в соответствии с телефону.

– И что, враз дали маузер равным образом авто?

– Послушай, – сказал он, – век – сие театр. Факт известный. Но вона по части нежели чу куда реже, сие по отношению том, что-то на этом театре кажинный число по рукам новая пьеса. Так видишь теперь, Петя, ваш покорный слуга такое ставлю, такое…

Он поднял шуршики надо головой равно потряс ими во воздухе, кажется звеня монетами во невидимом мешке.

– Дело хоть безвыгодный во самой пьесе, – сказал он. – Если удлинить сие сравнение, заранее кто такой приятно был в состоянии пустить с зала получи и распишись сцену тухлое яйцо, а в ту же минуту со сцены всякий число палят изо нагана, а могут равно бомбу кинуть. Вот да задумайся – кем не долго думая кризис миновал быть? Актером сиречь зрителем?

Это был весомый вопрос.

– Как бы тебе ответить, – сказал моя особа задумчиво. – Этот твой мюзик-холл ультра- контия начинается из вешалки. Ею но он, моя персона полагаю, да кончается. А будущее, – мы ткнул пальцем вверх, – всё-таки в равной степени из-за кинематографом.

Фон Эрнен хихикнул равным образом качнул головой.

– Но твоя милость однако но прикинь по-над моими словами, – сказал он.

– Обещаю, – ответил я.

Он налил себя водки да выпил.

– Ух, – сказал он. – Насчет театра. Ты знаешь, который теперь нарком театров? Мадам Малиновская. Вы во всяком случае знакомы?

– Не помню. Какая вновь ко черту мадама Малиновская.

Фон Эрнен вздохнул. Встав, спирт не говоря ни слова прошелся по части комнате.

– Петя, – сказал он, садясь вразрез да заглядывая ми во глаза, – ты да я после этого шутим, шутим, а моя особа все же вижу, ась? твоя милость невыгодный во порядке. Что у тебя стряслось? Мы не без; тобой, конечно, старые друзья, а пусть даже вопреки для сие пишущий эти строки был в силах бы помочь.

Я решился.

– Признаюсь тебе честно. Ко ми во Петербурге три дня взад приходили.

– Откуда?

– Из твоего театра.

– Как так? – подняв брови, спросил он.

– А беда просто. Пришли трое вместе с Гороховой, единственный представился каким-то литературным работником, а остальным да притворяться было отнюдь не надо. Поговорили со мной минут сорок, наемный рабочий текущий во основном, а дальше будто – интересная у нас беседа, однако удлинить ее придется на другом месте. Мне на сие другое пространство выходить малограмотный хотелось, поелику который возвращаются оттуда, вроде твоя милость знаешь, изрядно редко…

– Но твоя милость а вернулся, – перебил окружение Эрнен.

– Я неграмотный вернулся, – сказал я, – ваш покорный слуга тама примитивно далеко не пошел. Я, Гриша, убежал ото них. Знаешь, во вкусе на детстве через дворника.

– Но с какой радости они для тебе пришли? – спросил среда Эрнен. – Ты но лицо через политики далекий. Натворил что-нибудь?

– Да ни ложки ваш покорный слуга невыгодный натворил. Смешно рассказывать. Я одно касида напечатал – не без; их точки зрения, на какой-то никак не таковский газете – этак во дальше созвучие была, которая им далеко не понравилась. «Броневик» – «лишь держи миг». Ты себя можешь сие представить?

– А насчёт нежели было стихотворение?

– О, совсем абстрактное. Там было что касается потоке времени, некоторый размывает стену настоящего, равным образом получи ней появляются всё-таки новые да новые узоры, пакет которых автор сих строк называем прошлым. Память уверяет нас, аюшки? устарелый число воистину был, однако в качестве кого знать, безграмотный появилась ли все буква кэш вместе с первым утренним лучом?

– Не весь понимаю, – сказал земля Эрнен.

– Я тоже, – сказал я, – неграмотный на этом дело. Главное, в чем дело? ваш покорный слуга хочу сказать, – лажовый политики в дальнейшем неграмотный было. То поглощать ми в такой мере казалось. А им показалось иначе, они ми сие объяснили. Самое страшное, который позднее беседы со их консультантом моя особа всерьёз понял его логику, понял беспричинно глубоко, что… Это было прежде того страшно, что, эпизодически меня вывели получи и распишись улицу, автор побежал – отнюдь не столько пусть даже через них, как с сего понимания…

Фон Эрнен поморщился.

– Вся каста рассказ – порнография собачья, – сказал он. – Они, конечно, идиоты. Но твоя милость да самостоятельно хорош. Это твоя милость ради сего на Москву приехал?

– Ну а ась? было делать? Я ведь, когда-когда убегал, отстреливался. Ты-то понимаешь, что-то моя персона стрелял на натканный собственным страхом призрак, только опять-таки держи Гороховой сего далеко не объяснить. То поглощать пишущий эти строки аж допускаю, почто мы аэрозоль бы сие объяснить, а они бы всенепременно спросили: а почему, собственно, вам в соответствии с призракам стреляете? Вам что, неграмотный нравятся призраки, которые бродят по части Европе?

Фон Эрнен взглянул сверху меня да погрузился на размышления. Я смотрел сверху его ладони – симпатия еле-еле приметно тер их насчёт скатерть, предлогом вытирая выступивший пот, а затем нечаянно убрал по-под стол. На его лице отразилось отчаяние, равно мы почувствовал, зачем наша столкновение да выше- притча ставят его на архи неприятное положение.

– Это, конечно, хуже, – пробормотал он. – Но хорошо, аюшки? твоя милость доверяешь мне. Я думаю, наш брат сие уладим… Уладим, уладим… Сейчас звякну Алексею Максимовичу… Руки в голову.

Последние пустословие автор этих строк понял всего тогда, нет-нет да и увидел лежащее в скатерти стволина маузера. Поразительно, а следующее, в чем дело? некто сделал, эдак сие вынул изо нагрудного кармана пенсне равно нацепил его держи нос.

– Руки нате голову, – повторил он.

– Ты что, – сказал я, поднимая руки, – Гриша?

– Нет, – сказал он.

– Что «нет»?

– Оружие равно бумаги сверху стол, чисто что.

– Как но ваш покорный слуга положу их нате стол, – сказал я, – ежели у меня щипанцы держи голове?

Он взвел перекур своего пистолета.

– Господи, – сказал он, – знал бы ты, почем крата ваш покорнейший слуга слышал особенно эту фразу.

– Ну что-нибудь же, – сказал я. – Револьвер во пальто. Какой твоя милость чрезвычайный подлец. Впрочем, ваш покорный слуга сие вместе с детства знал. Зачем тебе целое это? Орден дадут?

Фон Эрнен улыбнулся.

– В коридор, – сказал он.

Когда автор сих строк оказались во коридоре, он, объединение прежнему держа меня возьми прицеле, обшарил карманы мой пальто, вынул оттоль наган равным образом сунул его на карман. В его движениях была какая-то стыдливая суетливость, вроде у в основной раз пришедшего во общедоступный хижина гимназиста, да ваш покорнейший слуга подумал, который ему, может быть, прежде сего малограмотный приходилось действовать низость беспричинно прозаически равным образом открыто.

– Отопри дверь, – велел он, – равным образом нате лестницу.

– Позволь пальтуган надеть, – сказал я, поспешно думая, могу ли моя особа говорить этому возбужденному собственной низостью человеку возьми хоть что-нибудь способное внести изменения рисовавшееся воспитание событий.

– Нам недалеко, – сказал дворянин Эрнен, – вследствие бульвар. Хотя, впрочем, надень.

Я двумя руками снял со вешалки пальто, с грехом пополам повернулся, чтоб просунуть руку во рукав, равно на нижеуказанный секунда случайно про самого себя набросил его получи тон Эрнена – малограмотный просто-напросто швырнул шинель во его сторону, а то-то и есть накинул.

До этих пор неграмотный пойму, как бы дьявол меня безграмотный застрелил, да видимое дело остается фактом: некто нажал в гашетка всего-навсего если падал получи настил почти тяжестью мои тела, равно пуля, пройдя во нескольких сантиметрах через мой бока, ударила умереть и никак не встать входную дверь. Пальто накрыло упавшего тон Эрнена не без; головой, да ваш покорнейший слуга схватил его вслед за горловина лично насквозь толстую ткань, хотя симпатия почти не неграмотный помешала; коленом моя персона успел сдавить для полу запястье его руки, сжимавшей пистолет, равным образом хуй тем вроде его сосиски разжались, спирт всадил во стену сызнова небольшую толику пуль. Я приблизительно оглох с грохота. Кажется, закачаешься сезон нашей схватки автор этих строк ударил его головой на накрытое рожа – умереть и безграмотный встать всяком случае, пишущий эти строки четко помню безгласный хруст пенсне на промежутке средь двумя выстрелами.

Когда возлюбленный затих, автор бесконечно безграмотный решался отпустить его горло. Мои грабки только что-то не никак не подчинялись мне; дай тебе воскресить дыхание, пишущий эти строки нашел дыхательное упражнение. Оно подействовало странным образом – со мной сделалась легкая истерика. Я беспричинно увидел эту сцену со стороны: аноним сидит получи и распишись трупе всего который задушенного приятеля равным образом усердно дышит за описанному на «Изиде» методу кундалини Рамачараки. Я поднялся бери ноги, равным образом шелковица нате меня обрушилось соображение того, аюшки? автор этих строк лишь ась? совершил убийство.

Конечно, вроде равно первый встречный далеко не впредь до конца доверяющий властям человек, аз многогрешный неослабно носил из собою револьвер, а двушничек дня взад флегматически пустил его на ход. Но тутовник было другое, тутовник была какая-то карцер достоевщина – пустобрюхая квартира, труп, натянутый английским пальто, да калитка нет слов вражий мир, ко которой еще шли, бытийствовать может, досужие люди… Усилием воли моя персона прогнал сии мысли – все достоевщина, разумеется, была отнюдь не во этом трупе да невыгодный во этой двери из жаканный пробоиной, а в ми самом, на моем сознании, пораженном метастазами чужого покаяния.

Приоткрыв дверца нате лестницу, автор этих строк ряд секунд прислушивался. Ничего слышно далеко не было, равно автор подумал, зачем до некоторой степени пистолетных выстрелов могли да отнюдь не втянуть для себя внимания.

Мой пушка остался на кармане брюк дворянин Эрнена, равно ми вполне невыгодный желательно досаждать следовать ним. Я подобрал да осмотрел его маузер – сие была отличная машина, равно отнюдь новая. Заставив себя перевернуть его куртку, моя особа обнаружил пачку «Иры», запасную обойму интересах маузера равно бумага держи прозвание сотрудника ЧК Григория Фанерного. Да, подумал я, да. А фактически уже на детстве не запрещается было понять.

Присев получи и распишись корточки, пишущий эти строки открыл замки его акушерского саквояжа. Внутри лежала канцелярская бизнес-папка вместе с незаполненными ордерами получи арест, до этого времени двум обоймы, жестяная банка, полная кокаина, какие-то медицинские клещи шибко неприятного вида (их аз многогрешный приёмом швырнул во угол), равным образом толстуха цибик денег, на которой со одной стороны были радужные думские сотни, а не без; прочий – доллары. Все сие было жуть кстати. Чтобы капельку подойти на себя затем пережитого потрясения, автор этих строк зарядил ноздри изрядным численностью кокаина. Он бритвой полоснул за мозгам, равным образом моя особа приёмом сделался спокоен. Я малограмотный любил кокаин – дьявол делал меня жирно будет сентиментальным, – а немедленно ми нужно было бурно придвинуться на себя.

Подхватив среда Эрнена лещадь руки, автор поволок его соответственно коридору, пинком открыл дверца одной с комнат да собирался ранее втаскать его туда, же измерение во дверях. Несмотря сверху беспорядок да запустение, на этом месте до этих пор видны были останки прежней, озаренной довоенным светом жизни. Это была бывшая детская – у стены стояли двум маленькие кровати вместе с легкими бамбуковыми ограждениями, а для стене углем были нарисованы коренник равным образом усатое личико (отчего-то ваш покорнейший слуга подумал что касается декабристах). На полу лежал пурпуровый резинковый медицинбол – увидев его, пишущий эти строки враз закрыл дверца да потащил микроклимат Эрнена дальше. Соседняя библиотека поразила меня своей траурной простотой: во ее центре стоял черноволосый рояль от открытой крышкой, вблизи – вращающийся стул, да лишше неграмотный было ничего.

К этому моменту мной овладело новое состояние. Оставив поле Эрнена полусидеть на углу (все срок транспортировки мы тщательно следил, ради его физиомордия малограмотный показалось по поводу серой текстильные изделия пальто), автор этих строк сел ради рояль. Поразительно, подумал я, соратник Фанерный равно рядом, да нет. Кто знает, какие превращения претерпевает в тот же миг его душа? Мне вспомнилось его стихотворение, годы три отдавать напечатанное во «Новом Сатириконе», – с годами в качестве кого бы пересказывалась газетная наказание в рассуждении разгоне ближайший Думы, а акростихом выходило «мене текел фарес». Ведь жил, думал, прикидывал. Как странно.

Я повернулся для роялю равным образом стал вполголоса играть изо Моцарта, свою любимую фугу фа минор, вечно заставлявшую меня жалеть, который у меня перевелся тех четырех рук, которые грезились великому сумасброду. Охватившая меня упадок духа отнюдь не имела связи для эксцессу не без; тон Эрненом; прежде моими глазами встали бамбуковые кроватки с соседней комнаты, да для одну минуту представилось чужое детство, чей-то незагрязненный соображение сверху закатное небо, чей-то невыразимо нежный мир, унесшийся во небытие. Но играл ваш покорнейший слуга считанные часы – рояль был расстроен, а мне, вероятно, требуется было спешить. Но куда?

Пора было размыслить что касается том, по образу утвердить вечер. Я вернулся на ход да вместе с сомнением поглядел бери кожанку тон Эрнена, хотя ни ложки вяще никак не оставалось. Несмотря получай смелость некоторых своих литературных опытов, автор постоянно а был скупо декадентом, воеже прикрыть лысинку пальто, поуже ставшее саваном равно ко тому но простреленное бери спине. Сняв куртку вместе с вешалки равным образом подобрав саквояж, моя персона трогай на комнату, идеже было зеркало.

Кожанка пришлась ми словно влитой – наша сестра со покойником были чуть было не одного роста. Когда автор перетянул ее ремнем со болтающейся кобурой равно посмотрел получай свое отражение, пишущий эти строки увидел весь нормального большевика. Полагаю, который обозревание лежавших у стены тюков был способным после серия минут произвести меня богатым человеком, только победила брезгливость. Тщательно перезарядив пистолет, аз многогрешный проверил, легко и просто ли дьявол выскакивает с кобуры, остался доволен, равно уж собирался кончиться с комнаты, когда-когда с коридора послышались голоса. Я понял, ась? целое сие времена входная плита оставалась открытой.

Я кинулся ко балкону. Он выходил сверху Тверской бульвар, равным образом по-под ним было метров двадцать холодной темной пустоты, на которой крутились снежинки. В пятне света с фонаря был виден автомобильчик окружение Эрнена, получи переднем сиденье которого сидел не ради меня писано откуда родом взявшийся смертный во большевистском шлеме. Я решил, который окружение Эрнен успел поднять в соответствии с телефону чекистов. Перелезть возьми исподний лоджия было невозможно, равно моя персона кинулся отдавать на комнату. В проем сейчас барабанили. Ну почто но – когда-нибудь целое сие приходится было кончиться. Я навел получи и распишись портун маузер да крикнул:

– Прошу!

Дверь открылась, равным образом во комнату ввалились банан увешанных бутылочными бомбами матроса на бушлатах равным образом развратнейше расклешенных штанах. Вотан изо них, вместе с усами, был еще во годах, а второстепенный был молод, да со дряблым равным образом анемичным лицом. Никакого внимания получи бульдог на моей руке они никак не обратили.

– Ты Фанерный? – спросил тот, в чем дело? был постарше равно со усами.

– Я.

– Держи, – сказал юнга да протянул ми сложенную пополам бумажку.

Я спрятал маузер во кобуру равным образом развернул бумажку:

«Тов. Фанерный! Немедленно поезжайте на музыкальную табакерку утвердить нашу линию. Для содействия посылаю Жербунова равным образом Барболина. Товарищи опытные. Бабаясин».

Под текстом была неразборчивая печать. Пока автор этих строк думал, что такое? ми говорить, они сели вслед за стол.

– Шофер внизу – ваш? – спросил я.

– Наш, – сказал усатый. – А машину твою возьмем. Тебя вроде звать?

– Петр, – сказал я, да чуточку далеко не прикусил язык.

– Я Жербунов, – сказал олдовый равным образом усатый.

– Барболин, – представился молодой. Голос у него был слабый равным образом приблизительно женский.

Я сел следовать питание назло них. Жербунов налил три стакана водки, подвинул единственный ко ми да поднял для меня глаза. Я понял, зачем возлюбленный почему-то ждет.

– Ну что, – сказал я, берясь после родной стакан, – наравне говорится, следовать победу прославленный революции!

Мой здравица никак не вызвал у них энтузиазма.

– За победу оно конечно, – сказал Барболин, – а марафет?

– Какой марафет? – спросил я.

– Ты дурочку далеко не валяй, – определённо сказал Жербунов, – нам Бабаясин говорил, зачем тебе нонче жестянку выдали.

– Ах, беспричинно ваша милость ради кокаин говорите, – догадался ваш покорнейший слуга да полез на саквояж из-за банкой. – А в таком случае тем невыгодный менее «марафет», товарищи, ответ многозначное. Может, ваша милость эфиру хотите, во вкусе Вильям Джеймс.

– Кто такой? – спросил Барболин, беря жестянку во свою широкую равным образом грубую ладонь.

– Английский товарищ.

Жербунов осторожно хмыкнул, а у Барболина в лице получи и распишись минута отобразилось одно изо тех чувств, которые в такой мере любили обозначать русские художники девятнадцатого века, образуя народные типы, – аюшки? вона глотать приблизительно большенный равным образом таинственный мир, равным образом столько на нем непонятного равным образом влекущего, равным образом далеко не в таком случае что такое? серьезно надеешься когда-нибудь тама попасть, а без труда охота от времени до времени пофантазировать относительно несбыточном.

Напряжение сняло на правах рукой. Жербунов открыл банку, взял со скатерти нож, зачерпнул им чудовищное цифра порошка равным образом души размешал его во водке. То а ес да Барболин – поначалу со своим стаканом, а после вместе с моим.

– Вот ныне равным образом вслед мировую революцию никак не стыдно, – сказал он.

Видимо, возьми моем лице отразилось сомнение, отчего что-то Жербунов ухмыльнулся да сказал:

– Это, браток, вместе с «Авроры» пошло, с истоков. Называется «балтийский чай».

Они подняли стаканы, одним духом выпили их содержимое, да ми нисколько неграмотный оставалось, помимо во вкусе вытечь их примеру. Почти приёмом а глотка у меня онемело. Я закурил папиросу, затянулся, однако целиком и полностью далеко не почувствовал вкуса дыма. Около минуты да мы со тобой сидели молча.

– Идти надо, – сказал внезапно Жербунов равным образом встал за стола. – Ивасик замерзнет.

В каком-то оцепенении ваш покорный слуга спрятал банку с монпасье на саквояж, встал равно чтоб аз многогрешный тебя не видел из-за ними. Задержавшись во коридоре, моя особа попытался отрыть свою шапку, никак не аэрозоль равно нацепил фуражку ореол Эрнена. Мы вышли изо квартиры равно не говоря ни слова вперед ниже в области полутемной лестнице.

Я снег получи голову заметил, почто в душе у меня свободно равным образом бесконфликтно да нежели засим пишущий эти строки иду, тем делается сдержаннее равно легче. Я невыгодный думал об будущем – со меня было будет того, сколько ми безграмотный угрожает непосредственная опасность, и, минуя по части темным лестничным клеткам, аз многогрешный любовался удивительной прелести снежинками, крутившимися после стеклом. Если вдуматься, ваш покорнейший слуга да самостоятельно был чем-то небось таковой снежинки, равным образом буря судьбы нес меня неизвестно куда вперед, следом после двумя другими снежинками на черных бушлатах, топавшими за лестнице впереди. Кстати, невзирая для охватившую меня эйфорию, ваш покорнейший слуга безвыгодный потерял талантливость здраво усваивать явь равным образом нашел одно интересное наблюдение. Еще на Петрограде меня интересовало, каким образом получи и распишись матросах держатся их тяжелые, утыканные патронами сбруи. На клетке третьего этажа, идеже горела незамужняя лампа, автор этих строк разглядел бери спине Жербунова изрядно крючков, которыми, что-то вроде бюстгальтера, были соединены пулеметные ленты. Мне разом представилась, по образу Жербунов вместе с Барболиным, собираясь для очередное убийство, чисто двум девушки во купальне помогают дружок другу справится не без; этой сложной частично туалета. Это показалось ми единаче одним доказательством женственной природы всех революций. Я сразу понял отдельные люди изо новых настроений Санюша Блока; видимо, изо мои горла вырвался какой-то возглас, вследствие этого что-нибудь Барболин обернулся.

– А твоя милость отнюдь не хотел, дура, – сказал он, сверкнув золотым зубом.

Мы вышли возьми улицу. Барболин несколько сказал солдату, сидевшему для открытом переднем сиденье машины, открыл дверь, равным образом наш брат влезли внутрь. Машина одновременно тронулась. Сквозь скругленное объединение краям переднее стекляшка кабинки была видна заснеженная спинушка равно острый войлочный шлем; казалось, что-то нашим экипажем правит ибсеновский тролль. Я подумал, ась? структура автомобиль больно неудобна равным образом ко тому но унизительна с целью шофера, каковой издревле открыт непогоде – но, может быть, сие было урегулированно специально, с тем вот эпоха поездки пассажиры могли радоваться никак не лишь только видами во окне, однако равным образом классовым неравенством.

Я повернулся для боковому стеклу. Улица была пуста, а растягивающийся бери мостовую осадки – особенно красив. Его освещали редкие фонари; во свете одного с них бери стене под своей смоковницей мелькнуло размашистое надпись «LENINE EST MERDE».

Когда колеса затормозил, автор уж немножко пришел на себя. Мы вылезли получи и распишись неизвестной улице, неподалёку вничью малограмотный примечательной подворотни, пизда которой стояли двое автомобилей равным образом порядочно лихачей; на известном расстоянии пишущий эти строки заметил устрашающего вида автоброневик со снежной шапкой получай пулеметной башне, однако неграмотный успел его перетереть – матросы мгновенно нырнули во подворотню. Пройдя невыразимо жмущий двор, да мы со тобой оказались прежде дверью, надо которой торчал глупый навес от завитками равным образом амурами на купеческом духе. К козырьку была прикреплена небольшая вывеска:

МУЗЫКАЛЬНАЯ ТАБАКЕРКА

литературное варьете

Несколько соседних из дверью окон, накрепко затянутых розовыми занавесками, светились; по причине них доносился заунывно-красивый журчание неясного инструмента.

Жербунов дернул дверца получи себя. За ней открылся недолгий коридор, завешанный тяжелыми шубами равно шинелями; во его конце был коренастый мирный занавес. Навстречу нам поднялся не без; табурета живой портрет получи и распишись преступника душа во красной косоворотке.

– Граждане матросы, – начал он, – у нас…

Барболин цирковым движением крутанул вкруг плеча винтовку да ударил его прикладом на народ живота. Бедняга сполз за стене нате пол; получи и распишись его недобром лице проступили тяготы да отвращение. Жербунов отдернул занавес, равным образом автор вошли на полутемный зал.

Чувствуя беспримерный бобышка энергии, аз многогрешный огляделся объединение сторонам. Место напоминало обычный, вместе с претензией сверху шик, кабак средней руки. За небольшими круглыми столиками, на густых клубах дыма сидела пестрая публика. Кажется, неизвестный курил опиум. На нас невыгодный обратили внимания, равно автор сели ради незанятый подзеркальник под самым носом ото входа.

Зал кончался красочно освещенной эстрадой, идеже получай черном бархатном табурете, закинув ногу из-за ногу, сидел обритый глава нет слов фраке. Одна с его ног была боса. Смычок на его правой руке скользил в области тупой стороне длинной пилы, одну ручку которой симпатия прижимал ногой для полу, а другую сжимал на левом кулаке, заставляя пилу искривляться да дрожать. Когда ему следует было задушить вибрации сверкающего полотна, некто в один момент прижимал ко нему босую стопу; около не без; ним держи полу стояла лаковая туфля, изо которой торчал ослепительно мертвец носок. Звук, некоторый владелец извлекал с своего инструмента, был всё неземным, чарующим равно печальным; он, кажется, играл какую-то простую мелодию, а симпатия была малограмотный важна – совершенно обязанности было во тембре, на переливах одной на века замирающей ноты, падавшей напрямик во сердце.

Портьера у входа колыхнулась, равно оттеда высунулся особа во косоворотке. Он щелкнул пальцами бог весть куда во темноту равным образом кивнул сверху выше- столик, следом повернулся ко нам, отвесил скоротечный показушный благодарность да исчез следовать портьерой. Тотчас откуда-то вынырнул официант из подносом на одной руке равно медным чайником на разный (такие а чайники стояли держи других столах). На подносе помещалось кушанье со пирожками, три чайных чашки равно крохотный свисток. Половой расставил на пороге нами чашки, наполнил их с чайника равным образом образец на ожидании. Я протянул ему наугад вынутую изо саквояжа бумажку – кажется, сие была десятидолларовая банкнота. Сперва автор неграмотный понял, к чему получи подносе лежит свисток, так туточки ради одним с соседних столиков раздался безглагольный сладкогласный свист, равным образом копулятивный кинулся держи текущий звук.

Жербунов отхлебнул с чашки равно раздражительно хмыкнул. Я равным образом есть хлебок с своей. Это была ханжа, плохая китайская анисовая изо гаоляна. Я принялся хрупать пирожок, всецело отнюдь не чувствуя его вкуса – заморозивший мое рукав кокаин пока что давал себя знать.

– С нежели пирожки-то? – слабо спросил Барболин. – Говорят, туточки народ пропадают. Как бы отнюдь не оскоромиться.

– А автор ел, – прямо сказал Жербунов. – Как говядина.

Больше неграмотный во силах сего выносить, мы вынул банку, равно Барболин принялся расфасовывать мука объединение чашкам.

Между тем глава закачаешься фраке кончил играть, красиво равно амором парцелла кончик равным образом туфлю, встал, поклонился, подхватил табурет равно подо редкие плески ушел со сцены. Из-за столика около эстрады поднялся благообразный старик со сивый бородкой, кругом горла которого, будто с тем укрыть отметина ото укуса, был обмотан малообразованный шарф. Я не без; удивлением узнал во нем сильная Брюсова, постаревшего равно высохшего. Он взошел сверху эстраду равно обратился для залу:

– Товарищи! Хоть я да живем во визуальную эпоху, в отдельных случаях принятый в бумаге молитва вытесняется зрительным рядом, или… хмм… – спирт закатил глаза, нашел паузу, равно из чего можно заключить ясно, в чем дело? в ту же минуту спирт произнесет сам с своих идиотских каламбуров, – или, моя персона бы хоть сказал, зрительным залом… хмм… так повелось безграмотный сдается равным образом ищет пользу кого себя новые формы. То, в чем дело? вам нынче увидите, мы определил бы по образу единолично изо ярких примеров искусства эгопупистического постреализма. Сейчас на пороге вами хорошенького понемножку разыграна написанная одним… хмм… одним пострелом… хмм… фунфырик трагедия. Именно эдак ее автор, камерный писатель Иоанн Павлухин, определил жанрик своего произведения. Итак – четвертинка драма «Раскольников равным образом Мармеладов». Прошу.

– Прошу, – эхом повторил Жербунов, да ты да я выпили.

Брюсов сошел от эстрады равным образом вернулся следовать собственный столик. Двое людей во военной форме вынесли по причине кулис сверху эстраду громоздкую позолоченную лиру нате подставке равным образом табурет. Затем они принесли столик, поставили получи него пузатую ликерную бутылку равно двум рюмки, прикрепили для кулисам куски картона со словами «Раскольниковъ» равным образом «Мармеладовь» (я враз решил, что-то плавный отметка получи и распишись конце трепотня – безвыгодный ошибка, а какой-то символ), а на центре повесили табличку со непонятным одно слово «йхвй», вписанным на лазуревый пятиугольник. Разместив сии предметы, они исчезли. Из-за кулис вышла барышня на длинном хитоне, села следовать лиру да принялась разжевывая слова пересортировывать струны. Так все прошло серия минут.

Затем держи сцене появились четверо индивидуальность на длинных черных плащах. Каждый с них встал получай одно лысый равно поднятой черной полой заслонил ряшка с зала. Кто-то зааплодировал. На противоположных концах эстрады появились двум фигуры держи высоких котурнах, на длинных белых хламидах равным образом греческих масках. Они стали медленным темпом сбегаться да остановились, одну каплю отнюдь не дойдя побратанец по друга. У одного с них на увитой розами петле подина мышкой висел топор, да аз многогрешный понял, что-нибудь сие Раскольников. Собственно, уразуметь дозволительно было равно лишенный чего топора, ибо почто получи и распишись кулисах в противовес него висела табличка из фамилией. Актер, остановившийся у таблички «Мармеладовь», долго поднял руку равным образом певуче заговорил:

– Я – Мармеладов. Сказать по мнению секрету,

ми сейчас некуда свыше идти.

Долго ходил пишущий эти строки за белому свету,

хотя безграмотный увидел огней впереди.

Я заключаю в соответствии с вашему взгляду,

что-то вы отнюдь не чужд убитый народ.

Может быть, выпьем? Налить вам?

– Не надо.

Актер из топором отвечал в такой мере но распевно, хотя басом; заговорив, дьявол поднял руку равным образом вытянул ее на сторону Мармеладова, который, бегом налив себя рюмку равным образом опрокинув ее на прореха маски, продолжил:

– Как вас угодно. За вас. Ну что-то около вот,

рожа ваш исполнен таинственной славы,

зев ваш чудный вместе с улыбкой молчит,

бледен ваш хмырь да ладони кровавы.

А у меня безграмотный осталось причин,

чтоб следовать лица неподвижною кожей

гордою насильственным путем цвела опустелость

да выходило возьми Бога похоже.

Вы понимаете?

– Думаю, да…

Меня пихнул локтем Жербунов.

– Чего скажешь? – тихонько спросил он.

– Рано пока, – ответил мы шепотом. – Дальше смотрим.

Жербунов почтительно кивнул. Мармеладов сверху сцене говорил:

– Вот. А кроме сего – знаете сами.

Каждое утро – в качестве кого деньги держи снегу.

Как топором согласно затылку. Представить

можете это, выше- мальчик?

– Могу.

– В душу взирать безграмотный имею желанья.

Там темнота, в качестве кого в глубине сапога.

Словно бы во узком холодном чулане –

мертвые женщины. Страшно?

– Ага. Что ваша сестра хотите? В нежели план разговора?

– Прямо что-то около сразу?

– Валяйте скорей.

– Может, поначалу в соответствии с рюмке ликера?

– Вы надоедливы, на правах брадобрей.

Я ухожу.

– Милый мальчик, безграмотный злитесь.

– Мне надоел выше- слепорожденный разговор.

Может быть, вам напоследок объяснитесь?

Что вам хотите?

– Продайте топор…

Я тем временем оглядывал зал. За круглыми столиками сидело соответственно трое-четверо человек; посетители была самая разношерстая, же значительнее лишь было, в качестве кого сие издревле приходится во истории человечества, свинорылых спекулянтов равно за высокую цену одетых блядей. За одним столиком не без; Брюсовым сидел броско потолстевший со тех пор, наравне моя особа его свежий присест видел, Лексей Толстой от большим бантом где бы галстука. Казалось, наросший получи нем ландолин был выкачан изо скелетоподобного Брюсова. Вместе они выглядели жутко.

Я перевел ставни равным образом заметил после одним с столиков странного человека во перехваченной ремнями черной гимнастерке, вместе с закрученными начинай подъем усами. Он был следовать столиком один, да награду чайника предварительно ним стояла дрексель шампанского. Я решил, что-нибудь сие какой-то большой ленинский начальник; отнюдь не знаю, который показалось ми необычным во его волевом спокойном лице, а ваш покорный слуга малость секунд никак не был способным отвлечь через него глаз. Он поймал мои взгляд, равно мы за единый вздох а отвернулся ко эстраде, идеже продолжался неразумный диалог:

– …Что? Да зачем?

– Это ми чтобы работы.

Символ одной изо сторон бытия.

Вы, когда надо, второй украдете.

Краденным правильней, думаю я?

– Так… А автор этих строк думаю – в чем дело? вслед намеки?

Вы чай затем были? За ширмою? Да?

– Знаете, вы, Родион, неглубоки,

взять вместе с топором. Впрочем, малолетство во всякое время

видит равным образом душа да причину во конечном,

хочет простого – смеяться, любить,

тепло играет вместе с петлею подплечной.

Сколько хотите?

– Позвольте спросить,

вы на чего?

– Я твержу от первой трепотня –

сила, надежда, Грааль, эгрегор,

вечность, сияние, лунные фазы,

лезвие, юность… Отдайте топор.

– Мне непонятно. Но впрочем, извольте.

– Вот он… Сверкает, на правах пыл меж скал…

Сколько вам?

– Сколько хотите.

– Довольно?

– Десять… Пятнадцать… Ну вот, обокрал.

Впрочем, ваш покорнейший слуга чувствую, ремесло безвыгодный во сих

деньгах. Меняется что-то… Уже

рушится во вкусе бы… Настигло… И буря

строго задувает во разъятой душе.

Кто вы? Мой Бог, безусловно вам на маске стоите!

Ваши глазищи вроде – двум желтых звезды!

Как сие подло! Снимите!

Мармеладов выдержал долгую равным образом страшную паузу.

Снимите!

Мармеладов одним движением сорвал маску, да вдруг не без; его тела слетел найтованный ко маске хитон, обнажив одетую на кружевные брюки равным образом чепчик для близнецов женщину во серебристом парике не без; мышиной косичкой.

Боже… Старуха… А щипанцы пусты…

Раскольников произнес сии болтология едва-едва слышно да рухнул бери секс из высоты своих котурнов.

То, аюшки? началось дальше, заставило меня побледнеть. На сцену выскочили двуха скрипача равно безумно заиграли какой-то бродячий объяснение (опять Блок, подумал я), а женщина-Мармеладов набросила получи и распишись упавшего Раскольникова особый хитон, прыгнула ему для душа да принялась пить его, страстно виляя кружевным задом.

На подождите ми показалось, ась? происходившее – итог какого-то чудовищного заговора, да целое присутствующие глядят на мою сторону. Я пришибленно огляделся, вновь встретился взглядом вместе с усатым человеком во черной гимнастерке равно внезапно каким-то образом понял, в чем дело? некто весь знает ради разорение дворянин Эрнена – ну да в чем дело? там, знает относительно меня несравненно больше серьезные вещи.

В сей минута мы был недалек для тому, с целью схватиться со стула равно кинуться прочь, равным образом только лишь чудовищное попытка воли удержало меня держи месте. Публика рыхло хлопала; отдельные люди смеялись равно показывали пальцами держи сцену, да относительная было поглощено своими разговорами равным образом водкой.

Задушив Раскольникова, дева во парике подскочила для краю эстрады равным образом лещадь сумасшедшие звуки двух скрипок принялась выплясывать, задирая голые циркули ко потолку равным образом размахивая топором. Четверо на черном, деревянно простоявшие до сей времени действие, подхватили накрытого хитоном Раскольникова равным образом понесли его вслед за кулисы. У меня мелькнула догадка, что-то сие цитирование с «Гамлета», идеже во самом конце упоминаются цифра капитана, которым полагалось бы унести мертвого принца; странно, хотя буква представление в одно мгновение привела меня во чувство. Я понял, в чем дело? происходившее – безграмотный соглашение визави меня (подобного ни один человек не мудрствуя лукаво безвыгодный успел бы подстроить), а общий таинственный вызов. Сразу а решив встретить его, моя особа повернулся для ушедшим во себя матросам.

– Ребята, стоп. Это измена.

Барболин поднял получи и распишись меня ни бе ни ме ни кукареку взгляд.

– Англичанка гадит, – наугад бросил я.

Видимо, сии фразы имели интересах него какой-то смысл, вследствие чего что такое? симпатия разом потянул от плеча винтовку. Я удержал его.

– Не так, товарищ. Погоди.

На сцене в кругу тем ещё раз появился владелец из пилой, сел нате табурет равным образом принялся величаво совлекать туфлю. Открыв саквояж, автор вынул рашкуль да фотобланк чекистского ордера; заунывные звуки пилы подхватили меня, понесли вперед, равным образом надлежащий телекс был добро путем ряд минут.

– Чего пишешь-то? – спросил Жербунов. – Арестовать кого хочешь?

– Не, – сказал я, – тута разве брать, таково всех. Мы не так сделаем. Ты, Жербунов, предписание помнишь? Нам опять-таки никак не всего лишь прекратить надо, так равно свою линию провести, верно?

– Так, – сказал Жербунов.

– Ну вот, – сказал я, – твоя милость из Барболиным ступай вслед за кулисы. А аз многогрешный для сцену неотложно поднимусь равно линию проведу. А на правах проведу, клаксон дам, да вас о ту пору выходите. Мы им безотлагательно покажем музыку революции.

Жербунов постучал пальцем до своей чашке.

– Нет, Жербунов, – сказал ваш покорнейший слуга твердо, – мучиться невыгодный сможешь.

Во взгляде Жербунова мелькнуло хоть сколько-нибудь похожее нате обиду.

– Да твоя милость что? – прошептал он. – Не доверяешь? Да я… Я вслед за революцию дни отдам!

– Знаю, товарищ, – сказал я, – а кокаин потом. Вперед.

Матросы встали равным образом идем для сцене. Они ступали разлаписто равным образом крепко, можно представить около ногами у них был безграмотный паркет, а кренящаяся мидельдек попавшего во буря броненосца; на сей минута ваш покорный слуга испытывал для ним только который не симпатию. Поднявшись сообразно главный лесенке, они исчезли вслед кулисами. Я опрокинул во грызло остатки ханжи вместе с кокаином, встал да уходите для столику, следовать которым сидели Толстой равно Брюсов. На меня смотрели. Господа равным образом товарищи, думал я, черепашьим ходом идучи объединение чудеса раздвинувшемуся залу, сегодняшний день автор этих строк равным образом имел достоинство переступить при помощи свою старуху, да вас отнюдь не задушите меня ее выдуманными ладонями. О, демон бы взял эту вечную достоевщину, преследующую русского человека! И чертяка бы взял русского человека, кто лишь только ее равным образом видит вокруг!

– Добрый вечер, здоровый Яковлевич. Отдыхаете?

Брюсов вздрогнул равным образом порядком секунд глядел бери меня, безоговорочно безграмотный узнавая. Потом получи его изможденном лице появилась недоверчивая улыбка.

– Петя? – спросил он. – Это вы? Сердечно радехонек вам видеть. Присядьте ко нам в минуту.

Я сел ради туалет равно флегматически поздоровался со Толстым – автор много раз виделись на редакции «Аполлона», только знакомы были плохо. Толстой был весьма пьян.

– Как вы? – спросил Брюсов. – Что-нибудь новое написали?

– Не накануне сего сейчас, здоровый Яковлевич, – сказал я.

– Да, – задумчиво сказал Брюсов, шныряя быстрыми глазами в соответствии с моей кожанке равным образом маузеру, – сие так. Это верно. Я вона тоже… А моя особа как-никак равным образом далеко не знал, Петя, аюшки? вам изо наших. Всегда ценил ваши стихи, особенно основной ваш сборничек, «Стихи Капитана Лебядкина». Ну и, конечно, «Песни царства „Я“». Но во всяком случае равным образом увидеть было нельзя… Все у вам какие-то лошади, императоры, небесная империя этот…

– Conspiration, Леруша Яковлевич, – сказал я. – Хоть дисфемизм сие дико…

– Понимаю, – сказал Брюсов, – об эту пору понимаю. Хотя всегда, уверяю вас, хоть сколько-нибудь похожее чувствовал. А вам изменились, Петя. Стали такого типа стремительный… зенки сверкают… Кстати, ваш брат «Двенадцать» Блока успели прочесть?

– Видел, – сказал я.

– И почто думаете?

– Я далеко не в полном смысле слова понимаю символику финала, – сказал я, – благодаря этому предварительно красногвардейским патрулем соглашаться Христос? Уж безвыгодный хочет ли Блок распять революцию?

– Да-да, – бойко сказал Брюсов, – чисто да да мы со тобой не без; Алешей всего сколько об этом говорили.

Услышав свое имя, Толстой открыл глаза, поднял свою чашку, хотя симпатия была пуста. Нашарив получай столе свисток, возлюбленный поднес его ко губам, да чем того в надежде свистнуть, вторично уронил голову.

– Я слышал, – сказал я, – сколько дьявол поменял конец. Теперь пизда патрулем изволь матрос.

Брюсов повремени соображал, а следом его шары вспыхнули.

– Да, – сказал он, – сие вернее. Это точнее. А мессия отлично сзади! Он невидим равно согласен сзади, влача нестандартный покосившийся пересечение насквозь снежные вихри!

– Да, – сказал я, – равно во другую сторону.

– Вы полагаете?

– Я уверен, – сказал моя особа равным образом подумал, зачем Жербунов не без; Барболиным сделано уснули ради шторой. – Леруша Яковлевич, у меня для вы просьба. Не могли бы ваша милость объявить, что-нибудь в ту же минуту от революционными стихами выступит певец Фанерный?

– Фанерный? – переспросил Брюсов.

– Мой партиец псевдоним, – пояснил я.

– Да, да, – закивал Брюсов, – да в духе глубоко! С наслаждением послушаю сам.

– А смотри сего неграмотный советую. Вам кризис миновал мгновенно но уйти. Сейчас тогда пачечная стрельба начнется.

Брюсов побледнел равным образом кивнул. Больше автор невыгодный сказали ни слова; рано или поздно гатер стихла равно штатский лан свою туфлю, Брюсов встал равно поднялся получи и распишись эстраду.

– Сегодня, – сказал он, – наша сестра ранее говорили что до новейшем искусстве. Сейчас эту тему продолжит стихотворец Фанерный (он малограмотный удержался равно закатил глаза) – хмм… прошу безграмотный путать от тигром бумажным да солдатиком оловянным… хмм… писатель Фанерный, что выступит не без; революционными стихами. Прошу!

Он аллегро спустился на зал, покаянно улыбнулся мне, развел руками, подхватил нехорошо сопротивляющегося Толстого да поволок его ко выходу; во настоящий миг дьявол был похож получи и распишись отставного учителя, тянущего ради на вывеску в поводке непослушного равным образом глупого волкодава.

Я поднялся получай эстраду. На ее краю стоял размыканный бескровный табурет, аюшки? было бог кстати. Я поставил сверху него торбаса да вгляделся на приумолкший зал. Все лица, которые моя особа видел, по образу бы сливались во одно лицо, сразу заискивающее равно наглое, замершее во гримасе подобострастного самодовольства, – да это, не принимая во внимание всяких сомнений, было ряшка старухи-процентщицы, развоплощенной, так как прежде живой. Недалеко через эстрады сидел Иоанн Павлухин, волосатик чудовище вместе с моноклем; рядом со ним жевала растегай прыщавая толстуха из огромными красными бантами на пегих волосах – кажется, сие равным образом была нарком театров мамзель Малиновская. Как аз многогрешный ненавидел их всех на эту долгую секунду!

Я вынул с кобуры маузер, поднял его по-над головой, откашлялся равным образом на своей прежней манере, минуя выражения глядючи заранее да хоть твоя милость который хочешь целиком и полностью малограмотный интонируя, всего лишь делая короткие паузы посередь катернами, прочел стихотворение, которое написал получи и распишись чекистском бланке:

Реввоенсонет

Товарищи бойцы! Наша прискорбие безмерна.

Злодейски убит собрат Фанерный.

И смотри сейчас несть у нас во ЧК

Старейшего большевика.

Дело было так. Он шел не без; допроса,

да остановился воспламенить папиросу,

в некоторых случаях реакционный цейхмейстер

вынул распылитель да взял его возьми прицел.

Товарищи! Раздался громоподобный залп с маузера,

равно дум-дум ужалила товарища Фанерного во лоб.

Он потянул было руку после пазуху,

покачнулся, закрыл зенки равно получи землю – хлоп!

Товарищи бойцы! Сплотим ряды, споем что-нибудь хором,

И ответим белой сволочи революционным террором!

С этими словами автор этих строк выстрелил на люстру, а невыгодный попал.

Но зараз но с правой стороны ото меня раздался прочий выстрел, светильник лопнула, равным образом моя особа увидел рядом со лицом передергивающего заслонка Жербунова. Он со колена дал вновь серия выстрелов во зал, идеже уж кричали, падали нате павел равно прятались вслед за колоннами, а дальше по вине кулис вышел Барболин. Пошатываясь, дьявол подошел ко краю эстрады, завизжал да швырнул во залец бомбу. В зале полыхнуло белым огнем, зверски грохнуло, опрокинулся стол, да во наступившей тишине кто-либо удивленно охнул. Возникла неловкая пауза; с тем на худой конец недавно набиться вроде сельди в бочку ее, моя персона до некоторой степени однова выстрелил во предельная возможность да снег сверху голову вторично увидел странного человека во темной гимнастерке, кой флегматично сидел после своим столом, прихлебывал изо чашки и, кажется, улыбался. Я почувствовал себя глупо.

Жербунов сызнова раз в год по обещанию пальнул во зал.

– Прекратить! – крикнул я.

Жербунов пробормотал черт знает что небось «мал твоя милость ми указывать», хотя безвыездно но закинул винтовку ради плечо.

– Уходим, – сказал я, повернулся равно чтоб моя особа тебя не видел следовать кулисы.

Какие-то люди, стоявшие вслед за ними, рядом нашем появлении кинулись во различные стороны. Мы от Жербуновым прошли по части темному коридору, изрядно разок повернули и, открыв дверка черного хода, оказались получай улице, идеже с нас паки шарахнулись. Мы айда для автомобилю. Морозный белый дух затем духоты прокуренного зала подействовал в меня на правах испарения эфира: закружилась один равно кошмарно захотелось спать. Шофер, вымощенный толстым слоем снега, однако таково а пнем сидел держи переднем сиденье. Я открыл проем на кабину равным образом обернулся.

– А идеже Барболин? – спросил я.

– Сейчас, – ухмыляясь, сказал Жербунов, – деяние одно.

Я залез во автомобиль, откинулся получи и распишись сиденье равно в один момент уснул.

Меня разбудил сарафановый визг, равным образом мы увидел Барболина, который-нибудь для руках нес с переулка зрелищно отбивающуюся девицу на кружевных штанишках равно съехавшем возьми сторона парике от косичкой.

– Подвинься, товарищ, – сказал ми Жербунов, залезая на кабину, – пополнение.

Я подвинулся для стене. Жербунов наклонился ко ми равным образом сказал не без; неожиданной теплотой на голосе:

– А ваш покорнейший слуга фактически тебя сперва неграмотный понял, Петька. Душу твою никак не увидел. А твоя милость молодец. Хорошую выговор сказал.

Я в некоторой степени пробормотал да паки уснул.

Сквозь гипнос впредь до меня доносился бабский гомерический хохот равным образом звук тормозов, мрачный замысловатый Жербунова равно змеиное шипение Барболина – кажется, они спорили по поводу этой несчастной. Потом железо остановился. Я поднял голову да увидел пред внешне расплывающееся равно неправдоподобное физиомордия Жербунова.

– Спи, Петька, – громозвучно сказало лицо, – ты да я тогда выйдем. Нам со кумом наговориться надо. А тебя Иваха довезет.

Я выглянул во окно. Мы стояли нате Тверском бульваре, недалеко в родных местах градоначальника. Медленно падал заметный снег. Барболин да дрожащая полуголая девушка были ранее возьми улице. Жербунов пожал ми руку да вылез. Машина тронулась.

Я предисловий своевременно ощутил свое одиночество равно слабость на этом мерзлом мире, народонаселение которого норовят выслать меня бери Гороховую сиречь сбить с пути истинного мою душу чарами темных слов. Завтра утром, подумал я, желательно короче допустить себя пулю на лоб. Последним, что такое? ваш покорный слуга увидел, накануне тем в качестве кого радикально рухнуть на черную яму беспамятства, была покрытая снегом панджара бульвара – эпизодически колесо разворачивался, симпатия оказалась положительно недалече ко окну.

0

Собственно, шебеке была далеко не близ ко окну, а нате самом окне, покамест вернее – получай маленькой форточке, через которую ми непосредственно на рожа падал недалёкий свч-лучи солнца. Я захотел отстраниться, только ми сие неграмотный посчастливилось – в некоторых случаях пишущий эти строки попытался базироваться касательно паркет рукой, чтоб оборотиться от живота получи спину, оказалось, который мои растопырки скручены. На ми было похожее получи саван одеяние, длинные рукава которого были связаны вслед задом – кажется, такая комбинашка называется смирительной.

У меня отнюдь не было особых сомнений касательно происшедшего – видимо, матросы заметили во моем поведении вещь подозрительное и, если мы заснул на машине, отвезли меня во ЧК. Извиваясь по всем статьям телом, аз многогрешный ухитрился оклематься получи и распишись колени, а после провалиться у стены. Моя автомат имела порядочно неестественный лик – на фальцете перед потолком была зарешеченная форточка, через которую во комнату падал разбудивший меня луч. Стены, дверь, половая принадлежность равным образом предельная возможность были скрыты лещадь толстым слоем мягкой обивки, где-то ась? романтическое харакири во духе Дюма («еще сам за себе шаг, милорд, равным образом аз многогрешный разобью голову об стену») исключалось. Видимо, чекисты завели такие камеры для того отдельно почетных посетителей, и, в долгу признаться, в одну секунду ми сие польстило.

Прошло до некоторой степени минут, на поток которых мы глядел во стену, вспоминая пугающие подробности вчерашнего дня, а после калитка растворилась.

На пороге стояли Жербунов равно Барболин – но, Боже мой, на каком виде! На них были белые халаты, а у Барболина с кармана торчал самый натуральный стетоскоп. Это было значительно больше, нежели автор был в состоянии вместить, да с моей маркоташки вырвался нервозный смех, тот или другой обожженное кокаином рукав превратило на схожесть сиплого кашля. Барболин, стоявший впереди, повернулся ко Жербунову равным образом кое-что бесшумно сказал. Я против всякого чаяния перестал грохотать – неизвестно почему ми показалось, сколько они собираются меня бить.

Надо сказать, что-то аз многогрешный совсем отнюдь не боялся смерти; помереть во моей ситуации было круглым счетом а природно равным образом разумно, во вкусе проститься театр, запылавший изумительный сезон бездарного спектакля. Но что ми малограмотный желательно никак, в такой мере сие с тем во окончательное турне меня провожали пинки равно оплеухи малознакомых людей, – видимо, во глубине души пишущий эти строки безграмотный был на достаточной мере христианином.

– Господа, – сказал я, – вы, моя особа полагаю, понимаете, в чем дело? вам равным образом проворно убьют. Так вот, с уважения для смерти – коли пусть даже малограмотный ко моей, так хотя бы бы ко своей собственной – прошу вас, сделайте сие бегом равно вне издевательств. Я по сию пору в равной степени шиш никак не смогу вас сообщить. Я, видите ли, частное лицо, и…

– Это что, – вместе с ухмылкой перебил меня Жербунов. – Вот в чем дело? твоя милость в недавнем прошлом выдавал, сие да. А какие текст читал! Хоть сам-то помнишь?

В его манере болтать была какая-то несообразность, самую малость неопределимо странное, равным образом мы решил, в чем дело? спирт поуже побаловался не без; утра своим балтийским чаем.

– У меня превосходная память, – ответил моя персона да посмотрел ему стойком на глаза.

Его воззрение был надежно пуст.

– Да что такое? твоя милость не без; сим мудаком разговариваешь, – остро просипел Барболин. – Пускай Тимурыч разбирается, ему ради сие финансы платят.

– Пойдем, – подытожил Жербунов, подошел равно взял меня подо руку.

– Нельзя ли развязать ми руки? – спросил я. – Вас тем никак не менее двое.

– Да? – спросил Жербунов. – А против всякого чаяния твоя милость мучить начнешь?

От сих слов ваш покорный слуга покачнулся, наравне ото удара. Они до этого времени знали. У меня возникло около аюшки? физическое вкус того, в качестве кого фразы Жербунова наваливаются держи меня невыносимой тяжестью.

Барболин подхватил меня подина другую руку; они свободно поставили меня получи бежим да выволокли на незначимый полутемный коридор, идеже подлинно тянуло чем-то медицинским – может быть, кровью. Я безвыгодный сопротивлялся, да сквозь до некоторой степени минут они втолкнули меня во просторную комнату, усадили для табурет на ее центре равным образом исчезли вслед дверью.

Прямо в противность меня стоял великоватый книжный стол, обваленный множеством папок конторского вида. За столом сидел интеллигентного вида патрон во белом халате, таком же, что для Жербунове да Барболине, равным образом бережно слушал черную эбонитовую трубку телефонного аппарата, прижимая ее для уху плечом. Его шуршалки машинально перебирали какие-то бумаги; промежуток времени ото времени дьявол кивал головой, а громко ничто отнюдь не говорил. На меня некто малограмотный обратил ни малейшего внимания. Еще сам куверта на белом халате равным образом зеленых штанах из красным лампасом сидел держи стуле у стены, в кругу двумя высокими окнами, в которые были спущены пыльные портьеры.

Что-то неуловимое во обстановке этой комнаты заставило меня предаться воспоминаниям Генеральный штаб, идеже автор постоянно бывал на шестнадцатом году, пробуя себя бери ниве патриотической журналистики. Вот лишь только надо головой господина на белом халате заместо портрета Государя (или несмотря на то бы сего Карла, еще успевшего натибрить кораллы у половины Европы) висело вещь так жуткое, что-то мы закусил губу.

Это был флегматический во цветовой гамме российского флага постер сверху большом куске картона. Он изображал синего человека вместе с обычным русским лицом, рассеченной грудью равным образом спиленной крышкой черепа, по-под которой краснел обнажённый мозг. Несмотря бери ведь аюшки? его печенки были вынуты с живота равным образом пронумерованы латинскими цифрами, на его глазах сквозило равнодушие, а в лице застыла спокойная полуулыбка – или, может быть, что-то около казалось по поводу широкого разреза получай щеке, насквозь что была видна доза челюсти равно зубы, безупречные, в качестве кого бери рекламе германского зубного порошка.

– Ну давай, – буркнул хозяин во халате равно бросил трубку получай рычаг.

– Простите? – сказал я, опуская сверху него глаза.

– Прощаю, прощаю, – сказал он. – Имея определённый умение общения от вами, напомню, который мое псевдоним – железный Тимурович.

– Петр. По понятным причинам безвыгодный могу пожать вас руки.

– Это равно безвыгодный требуется. Эх, Петр, Петр. Как а вам дошли вплоть до жизни такой?

Его лупилки смотрели держи меня дружелюбно равно ажно от некоторым сочувствием; бородка клинышком делала его похожим держи земского идеалиста, хотя ваш покорнейший слуга многое знал касательно чекистских ухватках, равно во моей душе отнюдь не мелькнуло инда тени доверия.

– Ни по экий особенной жизни моя особа неграмотный доходил, – сказал я. – А олигодон когда вас этак ставите вопрос, ведь дошел совокупно из другими.

– Это из кем а именно?

Так, подумал я, началось.

– Вы, видимо, ждете ото меня каких-то адресов да явок, в точности ваш покорный слуга вы понимаю? Но поверьте, ми всецело нечем вам обрадовать. Моя сказание со самого детства – сие повесть относительно том, равно как ваш покорнейший слуга бегу с людей, а на этом контексте что касается других надлежит апострофировать кого всего только категориально, понимаете?

– Разумеется, – сказал возлюбленный равно самую малость записал бери бумажку. – Без всяких сомнений. Но во ваших словах противоречие. Сначала вас говорите, что-то дошли до самого своего нынешнего состояния вообще не без; другими, а по времени – зачем бежите с людей.

– Помилуйте, – ответил я, далеко не минус черта про равновесия закидывая ногу из-за ногу, – парадокс только лишь кажущееся. Чем посильнее автор этих строк пытаюсь избежать общества людей, тем в меньшей степени ми сие удается. Кстати говоря, причину ваш покорный слуга понял всего не далее как – шел мимо Исаакия, поглядел держи луковка – знаете, ночь, мороз, звезды… да… равно стало быть ясно.

– И на нежели причина?

– Да во том, сколько ежели пытаешься убежать через других, ведь неохотно всю живот идешь соответственно их зыбким путям. Уже несмотря на то бы потому, зачем продолжаешь с них убегать. Для бегства нужно непоколебимо вкушать безвыгодный то, слабо бежишь, а откуда. Поэтому надлежит неустанно обладать хуй глазами свою тюрьму.

– Да, – сказал Тимурка Тимурович. – Да. Когда ваш покорный слуга представляю себе, в какой мере из вами короче возни, ми становится страшно.

Я пожал плечами равным образом поднял лупилки для дацзыбао надо его головой. Все же, видимо, сие была невыгодный гениальная метафора, а какое-то медицинское пособие. Может быть, доза анатомического атласа.

– Вы знаете, – продолжил Тимурка Тимурович, – автор этих строк во всяком случае особа опытный. Через меня беда бессчётно народу тутовник проходит.

– О, далеко не сомневаюсь, – сказал я.

– И чисто почто пишущий эти строки вас скажу. Меня далеко не столько интересует эпигонский диагноз, сколько стоит та внутренняя причина, соответственно которой особа выпадает изо своей нормальной социально-психической ниши. И, равно как ми кажется, ваш приключение адски прозрачный. Вы без затей безграмотный принимаете нового. Вы помните, как долго вас лет?

– Разумеется. Двадцать шесть.

– Ну вона видите. Вы на правах однова принадлежите ко тому поколению, которое было запрограммировано возьми житьё на одной социально-культурной парадигме, а оказалось на целиком и полностью другой. Улавливаете, в отношении нежели моя персона говорю?

– Еще бы, – ответил я.

– Таким образом, очевидно мыслящий скрытый конфликт. Хочу разом вам утихомирить – со сим сталкиваетесь безвыгодный вас один. И у меня самого дано подобная проблема.

– Вот как? – спросил моя особа не без; порядком издевательской интонацией. – И во вкусе а ваша сестра ее решаете?

– Обо ми потом, – сказал он, – давайте вначале разберемся от вами. Как ваш покорный слуга еще сказал, сей стихийный столкновение глотать без дальних слов приземленно у каждого. Я хочу, чтоб вам осознали его природу. Понимаете ли, мир, какой находится около нас, отражается во нашем сознании равным образом становится объектом ума. И если на реальном мире рушатся какие-нибудь устоявшиеся связи, так а самое происходит равным образом во психике. При этом на замкнутом объеме вашего «я» высвобождается чудовищное число психической энергии. Это на правах крошечный хипповый взрыв. Но всё-таки обязанности на том, на кой водная магистраль буква активность устремляется по прошествии взрыва.

Разговор становился любопытным.

– А какие, с вашего позволения спросить, бывают каналы?

– Ну, ежели баять грубо, их два. Психическая мощность может двигаться, эдак сказать, наружу, умереть и малограмотный встать иностранный мир, устремляясь для таким объектам, как… ну, скажем, кожаная куртка, великолепный автомашина равным образом в такой мере далее. Многие ваши сверстники…

Я вспомнил дворянин Эрнена равно вздрогнул.

– Я понял. Не продолжайте.

– Прекрасно. А умереть и далеко не встать втором случае каста темперамент в области праздник сиречь не этот причине остается внутри. Это самое неблагоприятное развитость событий. Представьте себя быка, запертого на музейном зале…

– Прекрасный образ.

– Спасибо. Так вот, настоящий зало не без; его хрупкими и, возможно, прекрасными экспонатами равно вкушать ваша личность, ваш моральный мир. А бык, кой соответственно нему мечется, – сие высвободившаяся умалишенная энергия, вместе с которой вам никак не на силах совладать. Та причина, в соответствии с которой ваша сестра здесь.

Он точно умен, подумал я. Но что за подлец.

– Я вас скажу больше, – продолжал Тимурка Тимурович. – Я бессчетно думал об том, с каких щей одни человеки оказываются во силах начить новую век – условно назовем их новыми русскими, ежели и пишущий эти строки недолюбливаю сие выражение…

– Действительно, держи диво гадкое. К тому но перевранное. Если ваша сестра цитируете Чернышевского, так он, кажется, называл их новыми людьми.

– Возможно. Но спрос тем малограмотный в меньшей степени остается – с чего одни устремляются, где-то сказать, ко новому, а оставшиеся этак равным образом остаются узнавать несуществующие связи не без; тенями угасшего мира…

– А вишь сие великолепно. Почти Бальмонт.

– Еще крата спасибо. Ответ, сверху выше- взгляд, беда прост. Боюсь даже, аюшки? вы симпатия покажется примитивным. Начну издалека. В жизни человека, страны, культуры да в такой мере дале безостановочно происходят метаморфозы. Иногда они растянуты умереть и безвыгодный встать времени равным образом незаметны, от времени до времени принимают ахти резкие сложение – в духе сейчас. И гляди прямо аспект ко сим метаморфозам определяет глубинную разницу в лоне культурами. Например, Китай, ото которого ваша милость кроме ума…

– С а вам сие взяли? – спросил я, чувствуя, в качестве кого из-за моей задом сжимаются туго стянутые рукавами кулаки.

– Так вона но ваше дело, – сказал Мура Тимурович, поднимая со стола самую толстую папку. – Как разок его перелистывал.

Он бросил папку назад.

– Да, Китай. Если ваша милость вспомните, в таком случае безвыездно их менталитет построено нате том, аюшки? подлунная деградирует, двигаясь через некоего золотого века нет слов тьму равно безвременье. Для них невозмутимый стандарт остался во прошлом равно любые новшества являются злом – во силу того, аюшки? уводят с сего эталона пока что дальше.

– Простите, – сказал я, – сие заключая привычно человеческой культуре. Это присутствует аж на языке. Например, во английском. Мы, почто называется, descendants of the past[1]. Это речение обозначает перестановка вниз, а невыгодный подъем. Мы малограмотный ascendants[2].

– Возможно, – сказал Тима Тимурович. – Из иностранных автор этих строк знаю лишь только латынь. Но имеет важное значение после этого другое. Когда этакий образец сознания воплощается на отдельной личности, персона начинает понимать свое ребячество как бы известный опрокинутый рай. Возьмите несмотря на то бы Набокова. Эта его бесконечная раздумье в области поводу первых планирование жизни – кайфовый пояснение того, насчёт нежели моя персона говорю. И античный притча выздоровления, переориентации сознания получай фактический подсолнечная – сие та, пишущий эти строки бы сказал, контрсублимация, которую дьявол компетентно осуществил, трансформировав свою тоску согласно недостижимому и, может быть, в жизни не отнюдь не существовавшему раю на простую, земную да каплю грешную наклонность ко девочке-ребенку. Хотя от первого…

– Простите, ваша сестра в рассуждении каком Набокове? – перебил я, – в рассуждении лидере конституционных демократов?

железный Тимурович от подчеркнутым терпением улыбнулся.

– Нет, – сказал он, – ваш покорнейший слуга об его сыне.

– Это относительно Вовке с Тенишевского? Вы что, его равным образом взяли? Но однако дьявол а на Крыму! И вдобавок после этого девочки? Что ваша милость несете?

– Хорошо, хорошо. В Крыму, – сказал Мура Тимурович. – В Крыму. Мы говорили невыгодный по части Крыме, а по части Китае. И голос у нас шла что касается том, в чем дело? с целью классической китайской ментальности что попало перемещение первым делом склифосовский деградацией. А убирать другой породы траектория – тот, в соответствии с которому всю свою историю изволь Европа, сколько бы ваша сестра немного погодя безграмотный говорили относительно языке. Тот путь, держи какой-никакой поуже столько планирование пытается ступить Россия, вновь равным образом еще раз совершая частный злополучный алхимический обрученье не без; Западом.

– Замечательно.

– Спасибо. Здесь верх мыслится далеко не в качестве кого оставшийся на прошлом, а в духе потенциально существующий во будущем. И сие за единый вздох а наполняет жизнь смыслом. Понимаете? Это понятие развития, прогресса, движения ото не в эдакий степени совершенного ко паче совершенному. То а самое происходит нате уровне отдельной личности, инда когда данный персональный сдвиг принимает такие мелкие формы, как, скажем, наладка квартиры другими словами калейдоскоп одного автомобиля другим. Это дает случай проживать дальше. А вас далеко не хотите воздавать после сие «дальше». Метафорический бык, об котором ты да я говорили, носится по мнению вашей душе, сокрушая всё-таки держи своем пути, как потому, в чем дело? вас невыгодный готовы углубиться реальности. Вы отнюдь не хотите исключить быка в свободу. Вы презираете те позы, которые времена повелевает нам принять. И то-то и есть на этом источник вашей трагедии.

– Все, почто ваша милость говорите, конечно, интересно, да через силу запутанно, – сказал я, покосившись в военного у стены. – И потом, у меня затекли руки. А что-то касается прогресса, так аз многогрешный могу вы сжато объяснить, сколько сие такое получи самом деле.

– Сделайте милость.

– Очень просто. Если произнести всегда то, в отношении нежели ваша милость говорили, короче, так выйдет, аюшки? другие людишки приспосабливаются для переменам быстрее, нежели другие, равным образом все. А ваша милость когда-нибудь задавались вопросом, благодаря этому сии перемены вместе происходят?

Тимурка Тимурович пожал плечами.

– Так ваш покорнейший слуга вас скажу. Вы, надеюсь, безграмотный будете спориться со тем, который нежели душа хитрее да бессовестнее, тем полегче ему живется?

– Не буду.

– А полегче ему живется как потому, зачем возлюбленный быстрее приспосабливается ко переменам.

– Допустим.

– Так вот, существует эдакий ординар бессовестной хитрости, ласковый государь, нате котором индивидуальность предугадывает перемены уже поперед того, что они произошли, равным образом по причине этому приспосабливается для ним гораздо быстрее всех прочих. Больше того, самые изощренные подлецы приспосабливаются для ним до этого времени поперед того, в качестве кого сии перемены происходят.

– Ну равным образом что?

– А то, что-то целое перемены во мире происходят до невероятия по причине этой группе самый изощренных подлецов. Потому ась? в самом деле они совершенно безграмотный предугадывают будущее, а формируют его, переползая туда, откуда, в соответствии с их мнению, короче веять ветер. После сего ветру неграмотный остается ни аза другого, выключая во вкусе поистине пахнуть с сего места.

– Почему это?

– Ну как бы же. Я а однако вы объяснил, зачем говорю касательно самых гнусных, пронырливых да бесстыдных подлецах. Так нешто ваша милость думаете, зачем они безвыгодный сумеют вразумить всех остальных, зачем вьюга ветрено вот поэтому и есть оттуда, куда как они переползли? Тем более, который ветер, что касается котором изволь речь, задувает только лишь в середке этой идиомы… Но моя персона черт знает что чрезмерно долготно говорю. По правде сказать, автор был намерен на привязи до самого самого расстрела.

Военный у стены крякнул равным образом со значением посмотрел бери Тимура Тимуровича.

– Я вы далеко не познакомил, – сказал Тима Тимурович. – Это полковник Смирнов, бранный психиатр. Он на этом месте сообразно другому поводу, же вашим случаем как и заинтересовался.

– Очень польщен, полковник, – сказал я, наклоняя голову.

Тимурка Тимурович наклонился надо телефоном равным образом нажал какую-то кнопку.

– Сонечка, пожалуйста, четверка кубика, равно как обычно, – сказал симпатия во трубку. – Прямо у меня, доколь спирт на рубашке. Да, а затем махом на палату.

Повернувшись ко мне, Тимурка Тимурович удрученно вздохнул равно почесал бороду.

– Пока нам придется удлинить фармакологический курс, – сказал он. – Я вы скажу честно, аюшки? рассматриваю сие во вкусе свое неудача – нехай маленькое, только целое но поражение. Я считаю, ась? атомный психарь повинен уклоняться лекарств – они… Ну что сие вас объяснить… Как косметика. Не решают проблем, а всего-навсего прячут их с постороннего глаза. Но на вашем случае безвыгодный могу взять вместе с потолка нуль другого. Вы должны самочки приспеть ми в помощь. Ведь чтоб уберечь тонущего, немного замедлить руку – надо, с намерением некто на отрицание подал свою.

Сзади открылась дверь, равным образом автор услышал тихие шаги ради спиной. Мягкие женские грабки взяли меня после плечо, да автор этих строк почувствовал, что заливное маленькое жало, пройдя чрез узорница смирительной рубашки, впилось ми на кожу.

– Кстати, – зябко потирая руки, сказал Мура Тимурович, – хочу заметить, в чем дело? получи дурдомовской фене расстрелом называют безграмотный то, аюшки? да мы со тобой колем вам, – в таком случае вкушать обычную сбор аминазина от первитином, а круглым счетом называемый сульфазиновый крест, в таком случае очищать четверка инъекции в… Впрочем, надеюсь, что-нибудь накануне сего у нас неграмотный дойдет.

Я отнюдь не повернул головы, так чтобы рассмотреть получи и распишись женщину, делавшую ми укол. Я глядел сверху расчлененного сине-красно-белого человека возьми плакате, равно эпизодически дьявол равным образом начал пучить получи и распишись меня, приманивать да подмигивать, откуда-то издалека донесся визг Тимура Тимуровича:

– Да, стойком на палату. Нет, тормозить симпатия отнюдь не будет. Все-таки какое-то воздействие… Он фактически равным образом самоуправно бегло хорэ просиживать держи этом стуле.

Чьи-то пакши (кажется, сие опять двадцать пять были Жербунов да Барболин) сдернули от меня рубашку, подняли после грабки и, в качестве кого кошель из песком, переложили бери кое-что по-видимому носилок. Затем под моими глазами мелькнул дверной косяк, равным образом автор сих строк оказались во коридоре.

Мое онемевшее интрузив перемещалось по-под высоких белых дверей не без; номерами, а за спиной раздавались искаженные голоса равно хохот переодетых матросов – кажется, они нескромно обсуждали женщин. Потом моя персона увидел склоненное должно мной физиомордия Тимура Тимуровича – оказывается, некто шел рядом.

– Вы, Петр, конечно, отнюдь не Пушкин, хотя весь а пишущий сии строки решили отдать вы на десерт отделение, – сказал спирт да порядком засмеялся. – Там в тот же миг уже хорошо человека, где-то сколько из вами хорошенького понемножку пять. Вы знаете, который такое групповая лечение по мнению профессору Канашникову? То вкушать соответственно мне?

– Нет, – вместе с трудом промычал я.

Мелькание дверей хуй глазами следовательно непереносимым, равным образом ваш покорнейший слуга закрыл глаза.

– Говоря по-простому, сие совместная спор больных следовать выздоровление. Представьте себе, ась? ваши проблемы бери промежуток времени становятся коллективными, в таком случае снедать и оный и другой с участников сеанса на направление некоторого срока разделяет ваше состояние. Так сказать, отождествляется не без; вами. Как вам думаете, ко чему сие приведет?

Я молчал.

– Очень просто, – продолжал железный Тимурович. – После того что показ заканчивается, возникает коэффициент полезного действия отдачи – совместимый появление участников с состояния, лишь только сколько переживавшегося ими наравне реальность. Это, неравно хотите, контрафакция свойственного человеку стадного чувства во медицинских целях. Те, кто именно участвует на сеансе вкупе от вами, могут проникнуться вашими идеями равно настроениями сверху некоторое время, но, по образу всего-навсего процедура кончается, они возвращаются для своим собственным маниям, оставляя вы во одиночестве. И на эту не уходи – разве удается доплыть катарсического выхода патологического психоматериала получи и распишись плоскость – больной может непосредственно почуять условность своих болезненных представлений равным образом прекратить отождествляться из ними. А ото сего впредь до выздоровления ранее капли близко.

Я с грехом пополам понимал квинтэссенция его слов – ежели допустить, зачем спирт был. Но кой-что всегда но застревало во моем сознании. Укол действовал всегда побольше – аз многогрешный уж ни ложки безвыгодный видел вокруг, мое пикния фактически потеряло чувствительность, а грудь погрузилась во тяжелое да тупое безразличие. Самым неприятным на нем было то, почто оно что бы овладело безграмотный мной, а каким-то другим человеком, во которого меня превратил инъекцированный ми препарат. А сего другого человека, во вкусе моя особа вместе с ужасом ощутил, равно во самом деле позволяется было вылечить.

– Конечно можно, – подтвердил железный Тимурович. – И вылечим, безвыгодный сомневайтесь. Вообще, выкладывайте ото себя само сие соображение – «сумасшедший дом». Воспринимайте сие без труда равно как интересное приключение. Тем сильнее в чем дело? ваша сестра литератор. Я тутовник когда-никогда такое слышу, который стойком руки чешутся записать. Вот сейчас, например. В вашей палате хорош здорово интересное происшествие – коллективный процедура не без; Марией. Вы так-таки помните, по части кусок пишущий эти строки говорю?

Я неважнецки покачал головой.

– Ну конечно, конечно, – сказал он. – Все эквивалентно инцидент сильно интересный. Я бы сказал, просто-таки шекспировская психодрама. Столкновение таких разных возьми центральный взор объектов сознания, вроде мексиканская мыльная опера, голливудский блокбастер да неокрепшая москвитянка демократия. Знаете сии мексиканские телесериалы «Просто Мария»? Тоже невыгодный помните? Понятно. Короче, считает себя героиней, этой самой Марией. Было бы самым банальным случаем, кабы бы никак не подсознательное распознавание вместе с Россией совершенство причуда Агамемнона от анальной динамикой. Короче, неуклонно в области моему профилю – разделение ложной личности.

О Боже, подумал я, какие длинные у них коридоры.

– Вы, конечно, будете безвыгодный во состоянии зачислить полноценное соучастие на сеансе, – продолжал гик Тимура Тимуровича, – таково ась? можете спать. Но неграмотный забывайте, что-нибудь на скором времени вас предстоит останавливаться рассказчиком самому.

Кажется, ты да я въехали на какую-то комнату – заскрипела дверь, равным образом автор услышал лоскут смолкшего разговора. Тимурка Тимурович поздоровался не без; темнотой, равно ему ответило изрядно голосов. Меня тем временем переложили возьми невидимую кровать, подоткнули подо мою голову подушку равно накинули свысока одеяло. Некоторое промежуток времени моя особа прислушивался для долетавшим прежде меня фразам (Тимур Тимурович объяснял каким-то людям, вследствие этого меня где-то до второго пришествия малограмотный было), а позднее целиком отключился с происходящего, вследствие чего ась? меня посетила одна умопомрачительно знаменательная мираж личного характера.

Не знаю, как много времени ваш покорный слуга провел tete-а-tete со совестью, – во какой-то секунда мое интерес привлек одноликий речь Тимура Тимуровича.

– Внимательно глядите в данный шарик, Мария. Вы вполне спокойны. Если ваша сестра ощущаете нет слов рту сухость, сие объясняется действием введенного вас препарата да бойко пройдет. Вы слышите меня?

– Да, – ответил голос, какой-никакой показался ми лишше похожим в высочайший мужской, нежели для клоп женский.

– Кто вы?

– Мария, – ответил голос.

– Как ваша фамилия?

– Просто Мария.

– Сколько вы лет?

– Дают восемнадцать, – ответил голос.

– Вы знаете, идеже вас находитесь?

– Знаю. В больнице.

– А благодаря тому вам на этом месте оказались?

– От удара, благодаря чего а еще. Непонятно, равно как аз многогрешный суммарно на живых осталась. Я да поразмыслить безвыгодный могла, что-то некто эдакий человек.

– Обо что-то а ваша милость ударились?

– Об Останкинскую телебашню.

– Вот как. А в качестве кого сие произошло?

– Долго рассказывать.

– Ничего, – сказал железный Тимурович ласково, – да мы от тобой отнюдь не спешим никуда. Вы расскажите, а ты да я послушаем. С аюшки? постоянно началось?

– Началось вместе с того, что-то автор этих строк пошла поколобродить согласно набережной.

– А идеже вас были перед этого?

– До сего пишущий эти строки нигде отнюдь не была.

– Хорошо, продолжайте.

– Ну чего. Иду я, значит, иду – а округ химера какой-то. И нежели опосля иду, тем его больше…

Я беспричинно заметил, зачем нежели подалее ваш покорный слуга вслушиваюсь во долетающие перед меня слова, тем труднее доходит по меня их смысл. Было такое ощущение, почто нынешний лейтмотив привязан для ним получи веревках, да сии веревки становятся постоянно длиннее да длиннее. Я неграмотный успевал вслед за разговором, только сие было безвыгодный важно, вследствие этого что-то вдруг пишущий эти строки стал примечать некое сходство зыбкой картинки – набережную, затянутую клубами дыма равно идущую по части ней женщину не без; широкими мускулистыми плечами, сильнее похожую нате переодетого мужика. Я знал, зачем ее зовут Мария, равно был в силах вместе не без; тем наблюдать ее да вскидывать глаза на кого возьми подсолнечная ее глазами. В следующую побудь здесь аз многогрешный понял, в чем дело? каким-то образом воспринимаю однако ее мысли да чувства: думала возлюбленная по отношению том, что, во вкусе ни крути, гулянье отнюдь не получается, отчего ась? солнечное утро, на самом начале которого симпатия появилась на страдающем мире, сменилось сатана знает чем. И приключилось сие где-то плавно, что-то возлюбленная аж безвыгодный заметила, на правах сие случилось.

Сначала на воздухе запахло гарью, равно Маруля решила, зачем что-то около тяж опавшие листья. Потом для этому запаху примешалась припахивание горелой резины, а далее сверху нее стали надвигаться волны похожего получи туча дыма, какой становился густее равно гуще, временно невыгодный скрыл около все, за вычетом чугунного ограждения набережной да нескольких метров окружающего пространства.

Вскоре Марии из чего явствует казаться, что-то возлюбленная по рукам по мнению длинному залу художественной галереи, – сегменты окружающего мира, которые времена ото времени появлялись изо окутавшей подлунный мир мглы, своей затасканной обыденностью адски походили получи и распишись объекты актуального искусства. Ей встречь выплывали таблички от надписью «обмен валюты», изрезанные перочинными ножами скамейки равно огромное сумма пустых банок, свидетельствовавших что касается том, что-то новое гаметофит на своей массе выбирает что ни говори пиво.

Из дыма выныривали да заново ныряли на него какие-то беспокойные народище от автоматами на руках. Они делали вид, ась? неграмотный замечают Марию, равным образом возлюбленная платила им тем же. И минуя них было стоит тех, кто такой помнил равно думал что касается ней. Сколько их было – миллионы? Десятки миллионов? горькая как следует безграмотный знала их числа, а была уверена, который коли бы всё-таки сердца, во которых ее прописала судьба, ударили бы во унисон, в таком случае их слившийся крик оказался бы незначительно громче, нежели оглушительные взрывы вслед рекой.

Мара оглянулась равным образом сощурила близкие лучистые глаза, пытаясь понять, на нежели дело.

Где-то невдали – идеже именно, поди далеко не было с подачи дыма – период с времени раздавался грохот, равным образом вслед за вслед каждым его раскатом доносился псовый брань равно голоса множества голосов, во вкусе иногда получи и распишись стадионе в дальнейшем гола. Мариша безграмотный знала, зачем варить согласно этому поводу, – может быть, ради градом снимали кино, может быть, новые русские разбирались, кто именно с них самый новый. Поскорей бы быстро поделили все, подумала симпатия со вздохом, а в таком случае сколь снова молодых красивых ребят упадет получи албанит равным образом зальет его кровью с пробитого сердца.

Мара стала вознамериваться что касается том, в духе облегчить невыносимое обуза этой жизни по всем статьям тем, который Бог знает на фигища корчится неотложно во черных клубах дыма, закрывших поднебесье равным образом солнце. Ей на голову приходили ясные, светлые, незамысловатые образы – вона она, во простом платье, входит на скромную квартиру, прибранную про такого случая хозяевами. А вишь равно самочки хозяева – сидят вслед за столом вблизи самовара равным образом увлеченно смотрят бери нее, равно симпатия знает, зачем ни плошки отнюдь не нужно говорить, нужно прямо-таки находиться в пику да ласково смотреть для них, в соответствии с потенциал малограмотный обращая внимания получай стрекочущую камеру. Или так: больничная палата, перебинтованные люди, лежащие для неудобных койках, равно ее изображение, висящее для стене на таком месте, дабы как мы погляжу было во всех отношениях – вместе с коек смотрят нате нее да получи и распишись минута забывают по отношению своих бедах равным образом болях…

Все сие было прекрасно, только симпатия туманно понимала, который сего немного – нет, на этом мире нужна была сила, суровая да непреклонная, способная, неравно надо, противоборствовать злу. Но идеже одолжить эту силу? И экий возлюбленная должна быть? печальная никак не знала ответа получи сии вопросы, же чувствовала, в чем дело? прямо ради сего возлюбленная равным образом подходит неотложно за набережной во этом источающем мытарство городе.

Порыв ветра получи и распишись побудь на месте разогнал окруживший ее дым, равным образом нате Марию упал радостный луч. Она заслонилась ото него ладонью равным образом против всякого чаяния поняла, идеже высматривать противоречие – ясно же, дьявол был на тех бесчисленных сердцах да умах, которые призвали ее семо равным образом заставили исполниться держи этой дымной набережной. Все они во вкусе бы сливались во единовластно океан сознания, вследствие состояние зыркалки выглядывающий бери телеэкран, равным образом огульно оный океан был открыт ее взору. Она оглядела его да на первых порах малограмотный увидела ничего, аюшки? могло бы помочь. Нет, конечно, на этом океане сознания была представлена всепобеждающая сила, равно во большинстве случаев – ориентировочно одинаково, таково ась? складывался энский поголовный образ: новобрачный лицо из короткий головой равным образом широкими плечами, во двубортном малиновом пиджаке, стоящий, всеобъемлюще расставив ноги, у длинного приземистого автомобиля. Этот колеса был весть смутным да в духе бы размазанным на воздухе, оттого в чем дело? целое те, чьи души видела Мария, представляли сверху его месте небо и земля модели. То а касалось равным образом лица молодого человека – оно было бог приблизительным, исключительно прическа, малость вычурный кофейный ежик, получилась крошечку четче. Зато пиджачишко прорисовался не без; чрезвычайной отчетливостью, да дозволяется было бы даже, с грехом пополам напрягшись, догадаться надписи бери золотых пуговицах. Но отвергающая невыгодный стала сего делать. Дело во всяком случае было отнюдь не во том, который написано держи пуговицах, а на том, равно как эту всепобеждающую силу сплотить от ее кроткой любовью.

Марийка остановилась да оперлась получи и распишись одну изо гранитных тумб, разделявших чугунные решетки ограды. Нужно было который раз отыскивать отказ на доверившихся ей умах равным образом душах, однако во таковой однажды – горькая знала сие совсем согласно правилам – усредненные мысли малограмотный годились. Надо было…

«Должна а после этого являться на худой конец одна умная баба», – подумала она.

И буква умная трус приблизительно одновременно нашлась. Марья отнюдь не знала, наравне ее зовут, кто именно возлюбленная да ажно вроде симпатия выглядит, – мелькнули всего лишь для побудь на месте высокие книжные шкафы, загроможденный бумагами верстак не без; пишущей машинкой да висящая по-над ним позитив человека не без; чудовищными вьющимися усами равно мрачным взглядом – постоянно сие было дрожащим, искривленным да черно-белым, будто отвергающая видела сие снутри решительно старого телевизора вместе с экраном отнюдь не вяще сигаретной пачки, тот или иной для тому но стоял безграмотный на центре комнаты, а в среднем на углу. Но зрительные образы исчезли чересчур быстро, с намерением отвергающая успела витать мыслями где-то в облаках по-над увиденным, а затем для смену им пришли мысли.

Мара отнюдь не поняла с ни ложки изо того вихря понятий, кто ей открылся; ко тому но текущий вихорь был каким-то затхлым да мрачным, словно бы шерсть пыли, которая поднимается, эпизодически с чулана выпадает старуха ширма. Мара заключила, что такое? имеет деятельность из усильно замусоренным равно далеко не в корне нормальным сознанием, и, если всё-таки кончилось, испытала большое облегчение. Улов, оставшийся во розовой пустоте ее души, состоял с неграмотный предварительно конца ясных слов. Слова были такие: «прекрасная дама» (здесь было понятно, относительно колтун соглашаться речь), «незнакомка» (тоже), после мерцало термин «Жених» (почему-то вместе с великоватый буквы), в дальнейшем вокабула «Гость» (тоже не без; большой), засим висело непонятное идиома «алхимический брак», а вслед ним – в некоторой степени капли темное: «отдых напрасен, стучу во ворота». На этом мысли кончались – за них вновь единожды мелькнула мурло человека из исступленным взглядом равно длинными висячими усами, пуще похожими в растущую стойком из-под носа бороду.

Она растеряно огляделась до сторонам. По-прежнему округ был главным образом дым. печальная подумала, что, может быть, что-то около подле находятся ворота, на которые полагается постучать, да сделала малость робких шагов изумительный мглу. Чернота вмиг но обступила ее со всех сторон, ей итак страшно, да возлюбленная выскочила взад для набережную, идеже ведь было крошку света.

«Да равным образом если бы постучать, – подумала она, – ужели ж который откроет?»

Сзади раздалось бурчание автомобильного мотора. Марийка прижалась ко ограждению набережной да вместе с опаской стала ожидать, в чем дело? появится с дыма. Прошло порядком секунд, равным образом мимо нее неспешно проплыла длинная черная машина, «Чайка», украшенная разноцветными лентами, – сие был, наравне симпатия поняла, брачный экипаж. Машина была забита фиксировано молчащими людьми; изо ее окон торчало ряд автоматных стволов, а для крыше блестели двушничек желтых кольца, сильнее да поменьше.

Марья проводила «Чайку» взглядом равным образом хлопнула себя ладошкой за лбу. Ну конечно, поняла она. Да. Именно так. Два соединенных кольца, Жених, Гость, Спонсор. Алхимический обрученье – правда, непонятно, в чем дело? сие такое – алхимический, но, во случае чего, защитник у нее хороший. Марея покачала головой равно улыбнулась. Как симпатия могла столько времени никак не любоваться самого простого, самого главного? И относительно нежели симпатия общо думала?

Она огляделась, эскизно сориентировалась по части сторонам света равным образом протянула грабки в ост (каким-то образом было ясно, аюшки? Жених появится оттуда).

– Приди! – благоговейно прошептала возлюбленная равным образом мгновенно почувствовала некое новое присутствие, появившееся на мире.

Теперь осталось исключительно дождаться встречи. Она побежала вперед, из радостью чувствуя, как бы промежуток в обществе ней равным образом Женихом сокращается, – он, что симпатия еще знала, шел ей встречь по части этой а самой набережной, но, на звезда через нее, безвыгодный спешил, благодаря чего сколько поворачиваться поскорее было отнюдь не на его характере.

Чудом перескочив от паче чаяния появившийся с дыма обнажённый канализационнопромывочный люк, печальная замедлила ход равно стала пылко перерывать сообразно карманам. Ей во голову пришло, который у нее из на лицо отсутствует ни зеркальца, ни косметички. На момент ее охватило безнадёжность – симпатия аж стала вспоминать, невыгодный было ли получи и распишись пути некоторый лужи, идеже дозволяется было бы узнать свое отражение. Но уныние рассеялось где-то а быстро, наравне появилось, – печальная вспомнила, почто может предстать под Женихом такой, который пожелает.

Она некоторое сезон размышляла. Пусть возлюбленный увидит решительно молодую девушку, решила она, от двумя рыжими косичками, веснушчатым передом и… и… Нужна была какая-нибудь милая деталь, какая-нибудь наивная особенность – сережки? Бейсбольная кепка? Оставалось совершенно недовольно времени, равным образом на концевой одну секунду Марья украсила себя ярко-розовыми наушниками, которые в качестве кого бы продолжали брезжащийся сверху ее щеках румянец. После сего возлюбленная подняла иллюминаторы равным образом стала воззриться вперед.

Впереди, на рваных лоскутах дыма, мелькнуло отчего-то металлическое равно враз скрылось. Потом появилось крохотку ближе равно вновь скрылось вот мгле. Вдруг тяготение ветра отогнал смрад во сторону, да Маруня увидела высокую сверкающую фигуру, неспешно идущую ей навстречу. Одновременно возлюбленная заметила – alias сие показалось ей, – сколько со каждым медленный этой фигуры свет символически содрогается. Металлический душа был значительно перед этим ее ростом, да его бесстрастно-красивое ряшка никак не выражало ни капельки никаких чувств. Марии выходит страшно, равно симпатия попятилась взад – симпатия помнила, аюшки? круглым счетом у нее из-за задом остался всенародный люк, так далеко не могла отвлечь взгляда ото металлического торса, надвигавшегося для нее, на правах шнобель огромного ледокола возьми льдину.

В оный момент, в некоторых случаях симпатия сейчас готова была закричать, со металлическим человеком произошла удивительная трансформация. Сначала держи его сверкающих ляжках появились полосатые трусики куда домашнего вида, позже белая головка майка, а там его гарполит приобрело типовой колер загорелой человеческой кожи равно одновременно но следом вслед сим облеклось во канареечные брюки, рубашку со полосатым галстуком равно дивной прелести малинный двубортный сюртук из золотыми пуговицами. Только здесь Маруля успокоилась. Но густо-красный блейзер радовал ее глазищи положительно маленько – дьявол скрылся подина возникшим на длинным серым плащом. На ногах Гостя появились черные туфли, а бери лице – черные зеркальные очки. Волосы застыли во рыжеватом ежике, равным образом Марея из радостным замиранием сердца узнала во Женихе Арнольда Шварценеггера – безусловно это, как бы симпатия разом но поняла, равным образом отнюдь не был способным состоять шишка на ровном месте другой.

Он стоял пизда ней равным образом в полном молчании глядел для нее квадратными черными стеклами; сверху его губах играла насилу заметная улыбка. горькая увидела свое отблеск во его очках равно поправила наушники.

– О девица Мария, – на полутонах сказал Шварценеггер.

Он говорил помимо выражения, гулким, однако приятным голосом.

– Нет, милый, – сказала Мария, загадочно улыбаясь равным образом поднимая сложенные шуршики ко груди, – без затей Мария.

– Просто Мария, – повторил Шварценеггер.

– Да, – сказала Мария. – А твоя милость Арнольд?

– Sure, – сказал Шварценеггер.

Мариша открыла рот, так чтобы хоть сколько-нибудь сказать, хотя неожиданно выяснилось, аюшки? проговорить ей целиком и полностью нечего. Шварценеггер постоянно беспричинно но в полном молчании смотрел возьми нее равным образом улыбался. печальная потупилась да покраснела, равным образом тем временем Шварценеггер ласковым, да неукротимо сильным движением развернул ее равным образом повел неподалёку не без; собой. отвергающая подняла получи него ставни да улыбнулась своей знаменитой глуповато-загадочной улыбкой. Шварценеггер положил ей руку получи и распишись плечо. Марея чуточку просела почти ее тяжестью, равным образом после этого но с памяти выплыла неожиданная изображение – Ленин, прущий обрубок в субботнике. На картине надо плечом Ленина был виден исключительно покромка бревна, равным образом Мара подумала, что, может быть, сверху самом деле сие было безвыгодный бревно, а лапка некоего могущественного существа, для которое Ленин был в состоянии всего коситься со беззащитной улыбкой, вроде безотлагательно симпатия держи Шварценеггера. В ближайший время Марья поняла, ась? думает что-то вполне неуместное, равно вымела всегда сие убирайтесь с головы.

Шварценеггер повернул для ней лицо.

– У тебя очи, – бесцветно сказал он, – вроде со полотна Айвазовского.

Мариша с неожиданности вздрогнула. Таких слов возлюбленная далеко не ждала, да Шварценеггер, видимо, понял сие сразу. А в будущем содеялось черт-те что странное – или, может быть, отнюдь не приключилось для самом деле, а всего почудилось Марии: объединение темным очкам Шварценеггера снутри замелькали какие-то чуток заметные красные буквы, в качестве кого сие иногда получи бегущей строке, равным образом в ведь же время вещь тихомолком заверещало во его голове, словно бы немного погодя включился компьюторный хард-диск. Марийка в страхе отшатнулась, так здесь а вспомнила, ась? Шварценеггер, приблизительно но в качестве кого равным образом она, – предмет условное да соткан с тысяч русских сознаний, думающих во эту подождите относительно нем, а мысли в области его поводу у людей могли состоять самыми разными.

Шварценеггер поднял до из себя свободную руку равно пошевелил на воздухе пальцами, подыскивая подходящие слова.

– Нет, – сказал некто наконец, – у тебя малограмотный глаза, а жемчужины!

Маруня прильнула для нему равным образом легковерно посмотрела получи него внизу вверх. Шварценеггер втянул подбородок на шею, ровно чтобы того с тем Мариша невыгодный заглянула ему подина очки.

– Тут целый ряд дыма, – сказал он, – дьявол наш брат вперед по мнению этой набережной?

– Не знаю, – ответила Мария.

Шварценеггер развернулся равным образом повел ее уйдите ото решетки торчмя чрез дым. Через изрядно шагов Марии выходит страшно, отчего что-то смог стал таким плотным, зачем видать поуже безвыгодный было ничего, хоть Шварценеггера, – распознавать не возбраняется было всего только ту порция его руки, которая обнимала ее плечо.

– Откуда столько дыма? – спросила Мария. – Ведь почитай равным образом никак не футляр ничего.

– Си-Эн-Эн, – ответил Шварценеггер.

– Что, они нечто жгут?

– Нет, – сказал Шварценеггер. – Показывают.

Ага, поняла Мария, наверно, постоянно те, кто такой думает оборона нее равным образом Шварценеггера, смотрят немедленно Си-Эн-Эн, а Си-Эн-Эн показывает какой-то дым. Но как бы поуже долго, однако.

– Ничего, – сказал явный Шварценеггер. – Скоро кончится.

Но обман чувств казаться безвыгодный кончался, а они уходили весь далее равно ужотко через набережной. Марии одновременно пришло на голову, что такое? возмещение Шварценеггера вблизи не без; ней ранее ряд минут может переть некто другой породы – ну-кася хоть бы бы тот, кто именно обнимал Ленина возьми субботнике, – да сия раздумье этак ее напугала, что-нибудь симпатия безотчетно поправила наушники да включила музыку. Музыка была странной равно какой-то рубленой – ведь начинали слащаво драть козла в рассуждении любви гитары равно трубы, ведь против всякого чаяния раздавался тихий электронный вой, бог близкий возьми волчий. Но безвыездно а сие было лучше, нежели слышать всего далекие взрывы да неясную мешанину человеческих голосов.

Вдруг с дыма из первых рук в Марию вылетела какая-то особа да страшно пихнула ее на грудь. Марея вскрикнула равным образом увидела накануне собою человека на пятнистой одежде, от автоматом на руке. Человек поднял ставни нате Марию, открыл было рот, же шелковица Шварценеггер снял свою руку от плеча Марии, взял человека после голову, легонечко крутанул ее в сторону равным образом отбросил обмякшее органон следовать границы видимости. Его лапка вернулась получи и распишись плечо Марии, равным образом Маруля прижалась ко его литому торсу.

– Ах, мужчины, мужчины, – втихомолку проворковала она.

Дым стал понемногу рассеиваться. отвергающая заново стала примечать рыло Шварценеггера, а после равно целое его большое тело, спрятанное, равно как свидетельство хуй открытием, почти светло-серым покрывалом плаща.

– Арнольд, – спросила она, – а гораздо пишущий сии строки идем?

– Разве твоя милость неграмотный знаешь? – сказал Шварценеггер.

Мариша покраснела да потупилась.

«Что а сие так-таки такое – алхимический брак? – подумала она. – И отнюдь не короче ли ми больно? В смысле – потом? Ведь уж столько крата бывало».

Она подняла держи него тараньки равным образом увидела сверху его щеках прославленные ямочки – Шварценеггер улыбался. Марея закрыла тараньки и, малограмотный веря своему счастью, пошла туда, пупок развяжется ее направляла рука, лежавшая бери ее плече.

Когда Шварценеггер остановился, возлюбленная открыла шары равно увидела, ась? дыма кругом приблизительно невыгодный осталось. Они стояли в незнакомой улице, посредь старых домов, облицованных гранитом. Улица была пустынной, лишь только вдалеке, там, идеже из-за полосой дыма осталась набережная, безрезультатно суетились согбенные фигурки не без; автоматами. Шварценеггер один раз в диковинку мялся сверху месте – Марии показалось, в чем дело? его грызут сомнения непонятной природы, да симпатия растерянно подумала, что-нибудь сии сомнения могут затрагивать ее.

«Срочно нужно заметить что-нибудь романтическое, – подумала она. – А что, собственно, сказать? Да далеко не важно».

– Знаешь, Арнольд, – заговорила она, прижимаясь ко его боку, – ми вдруг… Я отнюдь не знаю, может быть, сие покажется тебе глупым… Но во всяком случае моя особа могу взяться вместе с тобой искренней?

– Конечно, – сказал Шварценеггер, поворачивая для ней черные стекла.

– Когда ваш покорный слуга подле от тобой, ми таково руки чешутся подняться в воздух ввысь! Мне кажется, сколько сварог совершенно близко!

Шварценеггер поднял голову да посмотрел вверх.

Между полосами дыма точно виднелось ярко-голубое сварог – запрещено было сказать, аюшки? оно особенно близко, однако равно далеким его обозвать равным образом было нельзя.

«Ах, – подумала Мария, – ну-ка почто пишущий эти строки исключительно несу».

Но стать было сейчас поздно.

– А ты, Арнольд, – твоя милость хотел бы взвиться ввысь?

Шварценеггер одну секунду подумал.

– Хотел бы, – сказал он.

– А твоя милость возьмешь меня от собой? Ведь я… – Мара стеснительно улыбнулась, – фактически моя особа такая земная.

Шварценеггер подумал до сего поры секунду.

– O.K., – сказал он. – Я возьму тебя ввысь.

Он осмотрелся за сторонам, можно подумать пытаясь выкопать окрест какие-то всего ему ведомые ориентиры, – и, видимо, есть их, ибо что такое? категорически схватил Марию лещадь руку равным образом потащил ее вперед. Мариша поразилась такому быстрому переходу через поэтической абстракции для действиям, же приёмом но подумала, сколько то-то и есть этак да потребно устраиваться непритворный мужчина.

Шварценеггер поволок ее по длинного сталинского дома. Через изрядно шагов печальная приноровилась для его быстрой поступи равным образом затрусила рядом, держась следовать рукавчик его плаща. Она чувствовала, аюшки? есть расчет ей постареть шаг, равно ручка Шварценеггера с галантно предоставленной ей точки опоры превратится на твердый рычаг, кто бесчеловечно потащит ее в соответствии с мостовой, да буква тезис почему-то наполняла ее беспредельным счастьем, которое возникало на самом низу живота да теплыми волнами растекалось соответственно телу.

Дойдя поперед конца здания, Шварценеггер повернул на похожую нате триумфальную арку подворотню. Когда они оказались в дворе, Марии показалось, аюшки? они перенеслись во какой-то противоположный город. Здесь стояла вничью безвыгодный нарушаемая утренняя тишина; никакого дыма округ отнюдь не было, равным образом тяжко было ажно поверить, зачем эдак капли близко мечутся озабоченные народище из автоматами.

Шварценеггер строго знал, несравнимо некто ведет Марию. Они обогнули маленькую детскую площадку из качелями равно нырнули на путаница узких проходов в ряду ржавыми гаражами. Марея со сладким ужасом подумала, аюшки? где-нибудь здесь, борзо равным образом одну каплю неловко, равным образом произойдет алхимический брак, – по образу одновременно отверстие вывел на мелочь пространство, со всех сторон окруженное жестяными стенами разного цвета да высоты.

Впрочем, место было отнюдь не положительно пустым. Под ногами, что равным образом положено, валялись бутылки, пока что была два старых покрышек, мятая плита с «Лады» равно большое часть разного квазимеханического мусора, что вечно скапливается вблизи гаражей.

Кроме того, был до этих пор самолет.

Он занимал с лица около весь свободное место, хотя отвергающая увидела его на последнюю караван – наверно, потому, что такое? ее центр изрядно секунд отфильтровывал поступающие изо отверстие сигналы наравне заведомую галлюцинацию. Марии следственно страшно.

«Откуда тогда начать самолету? – подумала она. – Хотя, из иной стороны, каким ветром занесло в этом месте начать Шварценеггеру? Но целое равно, сие беда странно».

– Что это? – спросила она.

– Истребитель вертикального взлета равно насаждения «Харриер», – сказал Шварценеггер, – образец «А-4».

горькая увидела получи и распишись его щеках прославленные ямочки – Шварценеггер улыбался. Она немножечко нахмурила приманка пушистые брови, равным образом испуг во ее душе сменился ревностью для этому огромному насекомому с стекла равным образом металла, какой-никакой неприкрыто занимал во душа Шварценеггера безвыгодный больше места, нежели симпатия сама.

Шварценеггер сделай так ко самолету. Поглощенная своими мыслями Марья неграмотный за единый вздох стронулась от места, равно ее дернуло вперед, наравне предлогом Шварценеггер был трактором, а возлюбленная – тяп-ляп прицепленным сельскохозяйственным агрегатом.

– Но тогда шелковица лишь одно место, – сказала она, увидев почти стеклянным колпаком кабины спинку сиденья.

– Это отнюдь не страшно, – сказал Шварценеггер, подхватил ее равно одним легким движением посадил сверху крыло.

Маруля подтянула айда равно встала держи косую дюралевую плоскость. Подул ветер, ее одежды затрепетали, равным образом симпатия подумала, аюшки? ей вечно удавались романтические роли.

– А ты? – спросила она.

Но Шварценеггер сделано был во кабине – залез спирт ошеломляюще бойко равно ловко, равным образом отвергающая подумала, сколько сие конечно компоновка иначе комбинированные съемки. Высунув голову с кабины, дьявол улыбнулся равно показал ей обручалка изо соединенных большого да указательного пальцев; Марея подумала, который может вычислять сие чекушка обручальным.

– Садись в фюзеляж, – сказал Шварценеггер, – там, идеже кончаются крылья. Не бойся. Представь себе, ась? сие карусель. Представь, зачем твоя милость сидишь сверху лошадке.

– Ты что, собираешься…

Шварценеггер кивнул.

Его черные гляделки смотрели Марии лично на душу, да симпатия поняла, ась? сейчас, то-то и есть сейчас, решается ее судьба. Это, несомненно, был экзамен. Женщина, достойная того, с целью присутствовать вблизи со Шварценеггером, малограмотный могла очутиться трусливым равно пошлым существом, годным всего пользу кого вялых многосерийных интриг нате сексуально-бытовой почве. Она должна была являться способна встречаться с лица для лицу смертельную положение да отнюдь не закладывать своих чувств ничем, за исключением улыбки. Маруня попробовала оскалиться да почувствовала, который улыбочка следовательно маленько вялой.

– Отличная мысль, – сказала она. – А моя персона никак не замерзну?

– Мы ненадолго, – сказал Шварценеггер. – Садись.

Мара пожала плечами, расчетливо шагнула ко фюзеляжу, тот или иной рыбьим позвоночником выпирал надо плоскостью крыльев, да осторожно присела сверху него.

– No, – сказал Шварценеггер. – Амазонкой твоя милость будешь рассесться тогда, при случае наш брат поедем бери мое дача на Калифорнии. А не долго думая сядь нормально. Сдует.

Марея одну минуту колебалась.

– Отвернись, – сказала она.

Шварценеггер улыбнулся левым домиком рта равно отвернулся. печальная перекинула ногу чрез дюралюминиевый возвышенность равным образом оседлала фюзеляж. Металл около ней был холодным равным образом немножечко влажным ото росы; возлюбленная привстала, воеже поддернуть около себя куртку, равным образом ей предисловий померещилось, что-нибудь самые нежные части ее тела распластались получи и распишись угловатых бедрах лежащего сверху спине металлического человека – безвыгодный так поваленного ветром перемен Дзержинского, безграмотный в таком случае какого-то адского робота. Она вздрогнула, только буква короткая видение разом а кончилась. На смену пришло ощущение, который симпатия сидит бери вынутой с холодильника сковородке. Происходящее нравилось ей по сию пору больше равным образом меньше.

– Арнольд, – позвала она, – а твоя милость уверен, зачем нам следует сие делать?

Эти трепотня симпатия приберегала пользу кого совершенно других обстоятельств, так теперь они самочки сорвались со языка. Шварценеггер малость секунд думал.

– Ты а хотела ввысь, – сказал он. – Но если бы тебе страшно…

– Нет, – переборов себя, сказала Мария, – ми ни лекарство невыгодный страшно. Просто автор этих строк создаю тебе столько хлопот.

– Никаких хлопот, – сказал Шварценеггер. – Сейчас хорошенького понемножку беда шумно, в такой мере аюшки? надень приманка наушники. Кстати, а зачем твоя милость слушаешь?

– «Джихад Кримсон», – сказала Мария, поправляя нате ушах маленькие розовые подушечки.

Лицо Шварценеггера окаменело. Если бы малограмотный ветер, шевеливший его осветленные перекисью водорода волосы, Маруля решила бы, сколько черт-те где изо съемочной группы заменил настоящего Шварценеггера манекеном.

– Что случилось? – в страхе спросила она.

Шварценеггер некоторое момент неграмотный шевелился. На стеклах его очков задрожали странные красные блики – Марья подумала, который сие отражаются увядшие листья поднимающихся после гаражами кленов.

– Арни, – позвала она.

У Шварценеггера до некоторой степени единожды дернулся раствор рта, а в рассуждении сего ко нему, видимо, вернулась дарование двигаться. Он повертел головой – далось ему сие из усилием, точно бы на подшипник, возьми котором возлюбленная вращалась, попал песок.

– Кримсон Джихад? – переспросил он.

– «Джихад Кримсон», – ответила Мария. – Нусрат Фатех возвышенный Хан от Робертом Фриппом. А что?

– Так, – сказал Шварценеггер, – пустяки.

Его воротила исчезла на кабине. Внизу, около около металлическим брюхом самолета, раздалось электрическое жужжание, которое после изрядно секунд переросло во непостижимый объединение силе рев, – Марии показалось, зачем возлюбленная чувствует, на правах поролоновые подушечки вдавливаются ей на уши. Затем ее эластично качнуло, да гаражи поплыли внизу равно назад.

Покачиваясь изо стороны на сторону, в качестве кого лодка, «Харриер» поднимался торчком ввысь – печальная пусть даже безграмотный знала, ась? самолеты могут в такой мере летать. Она подумала, что такое? когда загородить глаза, довольно безграмотный этак страшно, только любопытство оказалось хлеще страха, равно в меньшей мере нежели сквозь секунду возлюбленная заново их открыла.

Первым, ась? симпатия увидела, открыв глаза, было наезжающее стоймя получи и распишись нее окнище – оно было столь близко, что-то печальная как на блюдечке увидела получи и распишись экране работавшего во комнате телевизора танк, тот или иной поворачивал пушку во ее сторону. Танк держи экране выстрелил, равным образом во ту а помедли биплан чрезвычайно наклонился да поплыл уйдите через стены. Чуть отнюдь не съехавшая держи брызговик Маруня завизжала с страха, однако биплан бойко выровнялся.

– Держись из-за антенну! – крикнул Шварценеггер, высовываясь изо кабины равно махая рукой.

Маруля опустила глаза. Прямо прежде ней изо фюзеляжа торчал вытянутый резкий вещь вместе с круглым утолщением получи и распишись конце – было непонятно, как бы возлюбленная далеко не заметила его раньше. Он походил в короткое равным образом узкое вертикальное лопасть да мгновенно вызвал у Марии нескромные ассоциации, хотя бы его размер был куда больше, нежели встречается во реальной жизни. От одного взгляда возьми текущий влиятельный выпуклость жуть во ее душе сменился радостным воодушевлением, которого ей этак никак не хватало со всеми этими утомленными Мигелями, немытыми Ленями равным образом пьяненькими Иванами.

Тут совершенно было нисколько иначе: круглое тофус для конце антенны было покрыто маленькими дырочками, зачем несильно напоминало душевой крамбол равно наряду не без; этим заставляло воображать что касается неземных формах жизни равным образом любви. отвергающая показала сверху него пальцем да вопрошающе поглядела получай Шварценеггера. Тот кивнул, свободно улыбнулся, да получай его зубах засверкало солнце.

Мариша подумала, в чем дело? то, аюшки? происходит вместе с ней сейчас, – реализация ее детской мечты. В каком-то фильме симпатия долго просиживала надо сказками, разглядывая рисунки равно воображая себя летящей во небе держи спине дракона не так — не то огромной птицы, – да нынче сие точно не без; ней происходило. Может быть, малограмотный вовсе это, но, подумала она, кладя ладоши получи железный шпунт антенны, мечты завсегда сбываются иначе, нежели наш брат ожидаем.

Самолет с грехом пополам накренился, равным образом Мариша заметила, ась? сие сотворилось во явной взаимоотношения со тем, который возлюбленная прикоснулась ко антенне. Причем процесс самолета показалось ей каким-то эк одушевленным – точно бы бы антенночка была самой чувствительной его частью. Маруля провела за стальному стержню рукой равно сжала его верхнюю пакет во кулаке. «Харриер» лихорадочно качнул крыльями да поднялся до этих пор получи и распишись ряд метров. Маруня подумала, аюшки? воздушное судно ведет себя ничуть в качестве кого соотнесенный ко кровати мужчина, что малограмотный может решить ее на объятия равным образом во состоянии всего дергаться во всех отношениях веточка – одинаковость усиливалось тем, что-то симпатия сидела наравне крата вслед крыльями, которые походили получи и распишись раскинутые на стороны циркули – невообразимо мускулистые, хотя неспособные пошевелиться.

Это было занятно, а как-никак чересчур запутанно – Марийка предпочла бы, дай тебе где бы этой огромной твердый пернатые на пустом пространстве посередь гаражами нашлась самая обычная раскладушка. Но со Шварценеггером, подумала она, да отнюдь не могло присутствовать иначе. Она поглядела получи и распишись кабину – во ней бедно зачем было видно, ибо аюшки? нате стекле отражалось солнце. Кажется, дьявол сидел во своем кресле да чуточку водил головой изо стороны во сторону во душевная тонкость движениям ее руки.

«А видишь у сего робота во кино, – подумала Мария, кладя получи и распишись антенну вторую руку, – тот или иной был сделан изо металла да был способным наравне благоугодно модифицировать свою форму, кой у него, интересно, был? Наверно, кой угодно?»

Самолет, в ряду тем, поднимался весь выше. Крыши домов остались далече внизу, равно до Марией открылась величественная ландшафт Москвы.

Повсюду блестели купола церквей, да град по вине сего казался огромной косухой, всплошную усыпанной бессмысленными заклепками. Дыма по-над Москвой было неизмеримо меньше, нежели Марии казалось, когда-никогда симпатия шла за набережной. Кое-где дьявол истинно поднимался надо домами, да малограмотный постоянно было понятно, аюшки? сие – пожар, выбросы заводских труб сиречь без труда низкие облака.

Несмотря бери полное озорство каждой с составных частей, тотальный внешность города был вусмерть красив, так колыбель этой прелести был непонятен. С Россией завсегда так, подумала Мария, водя руками по части холодной стали, – любуешься равно плачешь, а присмотришься ко тому, нежели любуешься, этак да повырвать может.

Вдруг триплан дернулся подина ней, да симпатия почувствовала, в чем дело? верхняя доля стержня однажды вот так фунт болтается во ее ладони. Она отдернула руки, равно махом но режущий набалдашник вместе с дырочками отвалился с антенны, ударился в отношении обшивка равно полетел вниз, а с истечь мумия осталась короткая трубка вместе с резьбой возьми конце, с которой торчали двуха перекрученных оборванных провода, ультрамариновый равным образом красный.

отвергающая перевела суждение в кабину. За стеклом был виден оцепенелый светлоголовый затылочек Шварценеггера. Сначала горькая подумала, что-то некто ничто невыгодный заметил. Потом ей пришло во голову, зачем дьявол на обмороке. Она встревоженно поглядела сообразно сторонам, заметила, сколько носишко самолета медлительно да раз как-то растерянно поворачивается, да ее догадливость моментально переросла на уверенность. Почти отнюдь не соображая, который симпатия делает, возлюбленная перевалилась вместе с фюзеляжа получай плоскую площадку средь крыльями (при этом чурбан антенны порвал ей куртку) равным образом поползла для кабине.

Фонарь был открыт. Лежа бери крыле, Маруля приподнялась да закричала:

– Арни! Арни!

Но ответа малограмотный было. Она настороженно встала бери карачки да увидела его затылочек из дрожащей нате ветру прядью.

– Арни! – до этот поры разок позвала она.

Шварценеггер повернул ко ней голову.

– Слава Богу! – вырвалось у Марии.

Шварценеггер снял очки.

Его ни к черту гляделки был чуток сощурен да выражал архи ясную да одновр`еменно много сложную гамму чувств, промежду которых были смешанные во строгой пропорции жизнелюбие, сила, здоровая наклонность ко детям, моральная подмога американского автомобилестроения во его нелегкой схватке от Японией, слава прав сексуальных меньшинств, легкая насмешливость до поводу феминизма равно спокойное постижение того, зачем народовластие равным образом иудео-христианские сокровище на конце концов хоть лопни победят однако злое на этом мире.

Но его реакционный отверстие был совершенно иным. Это пусть даже хитроумно было наречь глазом. Из развороченной глазницы из засохшими потеками менструация держи Марию смотрела похожая держи большое лейкома круглая стеклянная кабошон во сложном металлическом держателе, для которому из-под кожи шли тонкие провода. Из самого центра этой линзы бил линия ослепительного красного света – Марийка заметила это, эпизодически полупрямая попал ей во глаза.

Шварценеггер улыбнулся. При этом изнаночная порция его лица выразила то, аюшки? равным образом полагается замечаться лицу Арнольда Шварценеггера подле улыбке – как бы неуловимо-лукавое равно как бы бы мальчишеское, такое, аюшки? мгновенно становилось понятно: синь порох плохого таковой засранец ни в жизнь безвыгодный сделает, а буде равно убьет нескольких мудаков, в таком случае исключительно потом того, наравне муфель малость крат равно по-под разными углами ясно зафиксирует их беспредельную низость. Но вино затронула только лишь левую порция его лица, изнаночная но осталась целиком и полностью неизменной – холодной, внимательной равно страшной.

– Арнольд, – огорошенно сказала Мария, поднимаясь для ноги, – Арнольд, к чему ты? Перестань!

Но Шварценеггер малограмотный ответил. А на нижеупомянутый время аэроплан несдержанно накренился, да печальная покатилась внизу до его крылу. По дороге симпатия порядком единовременно ударилась собой касательно какие-то выступы, а следом из-под нее исчезла всякая опора. Она решила, который падает наземь да зажмурила глаза, воеже малограмотный понимать летящих для нее деревьев равно крыш. Но как рукой сняло ряд секунд, да ни аза невыгодный случилось. Марийка заметила, в чем дело? пружина по старинке ревет абсолютно рядом, да приоткрыла глаза.

Оказалось, зачем возлюбленная висит почти крылом – убор ее куртки зацепился вслед какой-то оперенный выступ, во котором симпатия со трудом узнала ракету. Ракета своей расширяющейся главнейший в некоторой мере немножко напоминала антенну, вместе с которой возлюбленная имела деяние ряд минут назад, – увидев это, возлюбленная решила, аюшки? Шварценеггер примитивно продолжает близкие любовные игры. Но сие было еще чересчур – у нее получи лице конечно было порядочно синяков, а изо разбитых губ во клюв сочилась кровь.

– Арнольд, – закричала она, отмахивая руками, ради раскрутиться на лицо для кабине, – прекрати! Я таково далеко не хочу! Слышишь? Я приблизительно далеко не хочу!

Наконец ей посчастливилось отведать кабину да улыбающееся харя Шварценеггера.

– Я далеко не хочу так, слышишь? Так, наравне твоя милость хочешь, ми больно!

– No? – переспросил он.

– Нет! Нет!

– O.K., – сказал Шварценеггер. – You are fired[3].

В нижеупомянутый секунда его ряшка рванулось назад, да невообразимая моченька понесла Марию долой через самолета, который-нибудь вслед малость секунд превратился во крохотную серебряную птицу, соединенную со ней длинным шлейфом дыма. Марийка повернула моська в будущем равно увидела наталкивающийся бери нее темечко Останкинской телебашни. Утолщение держи ее средней части ахнуть далеко не успеешь росло на размерах, равным образом вслед минута накануне удара отвергающая несомненно увидела каких-то людей на белых рубашках да галстуках, сидящих вслед столом равно изумленно глядящих держи нее чрез толстое стекло.

Зазвенел разбившийся стакан, дальше кое-что тяжелое упало возьми пол, равно стал слышен звонкий плач.

– Осторожнее, осторожнее, – сказал Тима Тимурович. – Вот так, да.

Поняв, который продолжения безграмотный будет, ваш покорнейший слуга открыл глаза. Я сделано был в силах плохо понимать – то, который находилось рядком меня, было наглядно различимо, только паче удаленные предметы расплывались, а шаболда проекция была такой, будто пишущий эти строки находился среди большого елочного шара, получи стенках которого был намалеван окружающий мир. Прямо приходится мной двумя утесами возвышались Тимурка Тимурович равным образом полковник Смирнов.

– Да, – сказал кто-нибудь во углу. – Вот круглым счетом равным образом познакомились Аря Шварценеггер равным образом прямо-таки Мария.

– Я бы обратил внимание, – прокашлявшись, сказал Тимуру Тимуровичу полковник Смирнов, – для однозначно сформулированный фаллообразный тип того, что такое? пациенту неизменно мерещится хуй. Заметили? То антенна, в таком случае ракета, в таком случае Останкинская башня.

– Вы, военные, через силу прямолинейны, – отозвался Мура Тимурович. – Не по сию пору приближенно просто. Как говорится, умом Россию никак не раскумекать – так да для сексуальному неврозу в свою очередь неграмотный свести. Так что-то безвыгодный будем спешить. Важно то, сколько несомненно катарсический эффект, даже если равным образом на ослабленной форме.

– Да, – согласился полковник, – ажно стулик сломался.

– Именно, – сказал Мура Тимурович. – Когда заблокированный нездоровый вещество значит возьми плоскость сознания, некто преодолевает сильное сопротивление, следственно зачастую бывают видения катастроф, всяких столкновений – гляди в качестве кого сейчас. Самый безопасный знак того, почто да мы от тобой движемся на верном направлении.

– А может, сие ото контузии? – сказал полковник.

– От экой контузии?

– А ваш покорнейший слуга вы неужели безграмотный говорил, на нежели дело? Понимаете ли, рано или поздно до Белому дому стреляли, малость снарядов пролетело насквозь, от окна. Так вот, одиночный попал стойком во квартиру, идеже на сие время…

Полковник склонился для Тимуру Тимуровичу равно самую малость зашептал ему получай ухо.

– Ну равно понятно, – долетали накануне меня отдельные слова, – по сию пору вдребезги… Сначала дружно из трупами засекретили, а позднее смотрим – шевелится… Потрясение, конечно, сильнейшее.

– Так аюшки? ж вам молчали столько времени, батенька? Это во всяком случае всю картину меняет, – осуждающе сказал железный Тимурович. – А автор этих строк тутовник бьюсь, бьюсь…

Он наклонился полагается мной, двумя толстыми пальцами оттянул ми веко равно заглянул во глаз.

– А вас как?

– Даже малограмотный знаю, – ответил я. – Это, конечно, безвыгодный самое интересное в`идение во моей жизни. Но я… Как бы сие сказать… Я нахожу занятной ту сновидческую легкость, со которой получи серия минут получил прописку во реальности текущий бред.

– Видали? – повернулся железный Тимурович для полковнику Смирнову.

Тот не проронив звука кивнул.

– Я, единокровный мой, интересовался никак не вашим мнением, а вашим самочувствием, – сказал железный Тимурович.

– Я чувствую себя хорошо, мерси вас, – ответил я. – Вот всего свербит спать.

Это было чистой правдой.

– Так поспите.

Он повернулся ко ми спиной.

– Завтра утром, – сказал некто невидимой нянечке, – пожалуйста, сделайте Петру четверик кубика таурепама непосредственно предварительно водными процедурами.

– Радио допускается включить? – спросил медленный гик с угла.

Тима Тимурович щелкнул какой-то кнопкой бери стене, взял военного почти руку да повел ко выходу. Я закрыл иллюминаторы равным образом понял, что-нибудь обнаружить их вторично буду еще отнюдь не на силах.

– Мне думается порою, сколько солдаты, – запел печальный самцовый голос, – со кровавых отнюдь не пришедшие полей невыгодный во землю нашу полегли когда-то, а превратились на белых журавлей…

Как лишь с репродуктора вылетело последнее слово, во палате раздался говор какой-то суматохи.

– Держите Сердюка! – закричал баритон по-над самым моим ухом. – Кто сие ради журавлей завел? Забыли, сколько ли?

– Ты но самовольно аннексировать попросил, – ответил другой породы голос. – Сейчас переключим.

Раздался покамест сам щелчок.

– Прошло ли время, – спросил от потолка ласкательный голос, – когда-когда российская поп-музыка была синонимом неизвестно почему провинциального? Судите сами. «Воспаление придатков» – редкая про России целомудренно женская группа. Полный гарнитур их сценического оборудования весит столько же, сколь бак «Т-90». Кроме того, во их составе одни лесбиянки, двум изо которых инфицированы английским стрептококком. Несмотря возьми сии ультрасовременные черты, «Воспаление придатков» играет во основном классическую музыку – правда, во своей интерпретации. Сейчас ваша сестра услышите, ась? девчата сделали изо мелодии австрийского композитора Моцарта, которого многие наши публика знают в соответствии с фильму Формана да одноименному австрийскому ликеру, оптовыми поставками которого занимается свой благотворитель концерн «Третий глаз».

Заиграла дикая музыка, похожая получи и распишись подвывание метели во тюремной трубе. Слава Богу, ваш покорный слуга был еще во забытьи. Сначала меня одолевали тяжелые мысли насчёт происходящем, а дальше привиделся секундный видал для американца во черных очках, тот или иной наравне бы продолжал историю, рассказанную этой несчастной.

Американец посадил частный стратоплан вот дворе, облил откуда-то взявшимся керосином равно поджег. В свет полетели мягкий пиджак, черные фары равным образом канареечные брюки, а самовольно америкоз остался во крохотных плавках. Поигрывая пышно развитыми мышцами, симпатия медленно искал самую малость на кустах, хотя круглым счетом равным образом малограмотный нашел. Затем на моем сне был провал, а рано или поздно аз многогрешный увидел его опять, спирт уж был, сильно сказать, беременным – видимо, вечер вместе с Марией никак не прошла с целью него даром. К этому моменту спирт успел претвориться во пугающую металлическую фигуру со условным лицом, да для его вздувшемся животе зло сверкало солнце.

0

Доносившаяся перед меня кантус фирмус поначалу в духе бы поднималась к истоку по части лестнице, а потом, впоследствии короткого топтания получай месте, смело кидалась на грубый перегон – равно позднее заметны становились короткие мгновения тишины в среде звуками. Но грабки пианиста ловили мелодию, снова ставили получи ступени, равно целое повторялось, всего ненадолго ниже. Место, идеже сие происходило, ужас напоминало лестницу на дому выпуск восемь согласно Тверскому бульвару, лишь умереть и безвыгодный встать сне буква автолестница уходила кверху равным образом вниз, сколько хватало глаз, и, видимо, была бесконечной. Я понял вдруг, ась? у какой приглянется мелодии принимать близкий верный смысл. Эта, во частности, демонстрировала метафизическую химеричность самоубийства – невыгодный его греховность, а не сколько иное невозможность. И снова ми представилось, что такое? всегда пишущий сии строки – токмо едва звуки, летящие с лещадь пальцев неведомого пианиста, легко короткие терции, плавные сексты равно диссонирующие септимы на грандиозной симфонии, которую никому изо нас безграмотный дадено услыхать целиком. Эта представление вызвала изумительный ми глубокую печаль, равным образом вместе с этой печалью на дух ваш покорный слуга да вынырнул изо свинцовых туч сна.

Несколько секунд ваш покорный слуга пытался сообразить, идеже я, собственно, нахожусь равным образом в чем дело? происходит на фолиант странном мире, гораздо меня вишь поуже двадцать полдюжины парение каждое утро швыряет неведомая сила. На ми была беременная шкетка с черной кожи, галифе равно сапоги. Что-то жуть до чего впивалось ми на бедро. Я повернулся держи бок, нащупал перед ногой деревянную коробку вместе с маузером равным образом огляделся. Надо мной был послушливый киворий со удивительной прелести желтыми кистями. Небо ради окном было безоблачно-синим, да далекие крыши кишка тонка краснели около холодными лучами зимнего солнца. Прямо в противовес мой окна сверху разный стороне бульвара был виден покрытый жестью купол, по какой-то причине напомнивший ми брюшко огромной металлической роженицы.

Я сразу понял, зачем стеб ми никак не снилась – возлюбленная четко доносилась по вине стены. Я стал соображать, равно как аз многогрешный после этого оказался, да нечаянно меня точно бы ударило электричеством – во одну повремени моя особа припомнил вчерашнее да понял, в чем дело? нахожусь в квартире дворянин Эрнена. Я вскочил со кровати, метнулся для двери равным образом замер.

За стеной, во праздник комнате, идеже остался обстановка Эрнен, некто играл держи рояле, притом ту самую фугу фа определитель Моцарта, тему изо которой кокаин равным образом депрессуха заставили меня воспроизвести быль вечером. У меня во прямом смысле потемнело на глазах – ми представился кадавр, нечувствительно хлобыстающий в области клавишам пальцами, высунутыми из-под наброшенного возьми него пальто; моя особа понял, аюшки? намеднишний как нехорошо сызнова безвыгодный кончился. Охватившее меня ажитация хоть в петлю полезай передать. Я оглядел комнату равным образом увидел получи и распишись стене большое деревянное крест не без; изящной серебряной фигуркой Христа, присутствие взгляде сверху которую у меня мелькнуло странное чувство, похожее получи и распишись deja vu, – точно бы автор этих строк поуже видел сие металлическое апотеций на каком-то недавнем сне. Сняв распятие, пишущий эти строки достал с кобуры маузер равно держи цыпочках вышел во коридор. Двигало мной ориентировочно такое соображение: если бы ужак допускать, что такое? покойник может делать ход для рояле, ведь дозволяется предоставить возможность да то, почто некто боится креста.

Дверь во комнату, идеже играл рояль, была приоткрыта. Стараясь проходить наравне дозволительно тише, ваш покорнейший слуга подошел ко ней да заглянул внутрь. Отсюда был виден всего лишь кайма рояля. Несколько крат в глубине вдохнув, мы толчком шлепанцы распахнул калитка да шагнул на комнату, сдавливая одной рукой гнетущий крест, а остальной – готовое для стрельбе оружие. Первым, зачем ваш покорнейший слуга увидел, были краги земля Эрнена, торчащие изо угла; возлюбленный тихо покоился подина своим серым английским саваном.

Я повернулся для роялю.

За ним сидел смертный на черной гимнастерке, которого аз многогрешный видел былое на ресторане. На обличье ему было полет пятьдесят; у него были загнутые к верховью густые усы да легкая проседь для висках. Казалось, спирт ажно отнюдь не заметил мой появления – его штифты были закрыты, что целый дьявол ушел во музыку. Играл возлюбленный да то правда превосходно. На крышке рояля моя персона увидел папаху тончайшего иероглиф вместе с муаровой красной лентой равно необычной склад шашку во великолепных ножнах.

– Доброе утро, – сказал я, опуская маузер.

Человек ради роялем поднял вежды равно окинул меня внимательным взглядом. Его лупилки были черными равно пронизывающими, равным образом ми стоило некоторого деятельность проглотить пилюлю их почти что физическое давление. Заметив крестик во моей руке, возлюбленный кой-как осязаемо улыбнулся.

– Доброе утро, – сказал он, продолжая играть. – Отрадно видеть, аюшки? не без; самого утра вам думаете в рассуждении душе.

– Что ваш брат после этого делаете? – спросил я, расчетливо укладывая крест для крышку рояля поблизости из его шашкой.

– Я пытаюсь, – сказал он, – выступить в роли одну изрядно трудную пьесу. Но, ко сожалению, симпатия написана интересах четырех рук, да в тот же миг приближается пассаж, со которым ми невыгодный совладать одному. Не будете ли вам где-то любезны помочь мне? Кажется, вас знакома буква вещь.

Словно на каком-то трансе, автор сунул маузер во кобуру, встал подле и, улучив момент, опустил грабки нате клавиши. Мой контрапункт еле-еле поспевал вслед за темой, равным образом моя персона сколько-нибудь однова ошибся; позже моего лицезрение заново упал нате раскинутые бежим окружение Эрнена, да поперед меня дошел огульно тарабарщина происходящего. Я отшатнулся на сторону равным образом уставился получай своего гостя. Он перестал дуться равным образом некоторое минута сидел спокойно – казалось, уйдя в глубину во приманка мысли. Потом некто улыбнулся, протянул руку равно взял не без; крышки распятие.

– Бесподобно, – сказал он. – Я отроду невыгодный понимал, дьяволом Богу было пред очи людям на безобразном человеческом теле. По-моему, неизмеримо больше подходящей формой была бы совершенная милиция – такая, которую дозволяется было бы внимать равно выслушивать не принимая во внимание конца.

– Кто вам такой? – спросил я.

– Моя имя Чапаев, – ответил незнакомец.

– Она синь порох ми неграмотный говорит, – сказал я.

– Вот собственно оттого моя особа ей равным образом пользуюсь, – сказал он. – А зовут меня Васёна Иванович. Полагаю, почто сие вас как и ни ложки никак не скажет.

Он встал со стула равно потянулся; возле этом суставы его тела издалеча шумливый треск. Я почувствовал безболезненный пахучесть дорогого английского одеколона.

– Вчера, – сказал он, во все глаза глядючи держи меня, – ваш брат забыли на «Музыкальной табакерке» близкий саквояж. Вот он.

Я посмотрел сверху секс равно увидел защищающий недалеко ножки рояля сизо-черный саквояж обстановка Эрнена.

– Благодарю вас, – сказал я. – Но во вкусе вам вошли на квартиру?

– Я пытался звонить, – сказал он, – только звонок, видимо, малограмотный работает. А ключи торчали с двери. Я увидел, что-нибудь ваша сестра спите, равно решил подождать.

– Понятно, – сказал я.

На самом деле ничто понятная вещь ми малограмотный было. Как дьявол узнал, идеже я? К кому некто по отношению ко всему пришел – ко ми другими словами ко микроклимат Эрнену? Кто спирт да ась? некто хочет? И зачем – в частности сие мучило меня нестерпимо – благодаря тому симпатия играл эту проклятую фугу? Подозревает ли спирт что-нибудь? (Кстати сказать, пойманный ватерпруф стерва на углу смущал меня дешевле итого – сие был кардинально нормальный к чекистских квартир объект обстановки.)

Чапаев словно бы прочел мои мысли.

– Как ваша сестра очевидно, догадываетесь, – сказал он, – ваш покорнейший слуга для вас невыгодный всего сообразно поводу вашего саквояжа. Сегодня моя особа отбываю получай ориентальный фронт, идеже командую дивизией. Мне нужен комиссар. Прошлый… Ну, скажем, безграмотный оправдал возлагавшихся в него надежд. Вчера моя персона видел вашу агитацию, равным образом ваша сестра произвели нате меня недурное впечатление. Кстати, Бабаясин в свою очередь весть доволен. Я хотел бы, с тем политическую работу кайфовый вверенных ми частях проводили вы.

С этими словами дьявол расстегнул приёмник гимнастерки равным образом протянул ми сложен четырехкратно матико бумаги. Я развернул его да прочел:

«Тов. Фанерному. Согласно приказа тов. Дзержинского вам неукоснительно переводитесь на приказание командира Азиатской Конной Дивизии тов. Чапаева из целью заострения политической работы. Бабаясин».

Снизу стояла еще знакомая ми расплывающаяся фиолетовая печать. Что а сие после Бабаясин такой, обеспокоенно подумал мы да поднял глаза.

– Так что вы как ни говорите зовут? – прищурясь, спросил Чапаев. – Григорьюшка не так — не то Петр?

– Петр, – облизнув пересохшие губы, сказал я. – Грегорий – сие выше- былой писательский псевдоним. Знаете, постоянно времена возникает путаница. Некоторые по части старой памяти считается Григорий, некоторые люди – Петр…

Кивнув, некто взял из рояля шашку равно папаху.

– Так вот, Петр, – сказал он, – возможно, сие покажется вы безвыгодный совершенно удобным, же отечественный маршрут отбывает сегодня. Ничего безвыгодный поделаешь. Война. У вам питаться на Москве какие-нибудь незавершенные дела?

– Нет, – сказал я.

– В таком случае ваш покорный слуга предлагаю вы двинуть со мной незамедлительно. Сейчас ми надлежит присутствовать получи погрузке антресоль ивановских ткачей, равным образом мы хотел бы, дабы ваша сестра присутствовали. Не исключено, в чем дело? вы придется выступить. У вам бесчисленно вещей?

– Только это, – сказал я, кивая получи саквояж.

– Отлично. Я настоящее а распоряжусь выставить вы бери продовольствие около штабном вагоне.

Он направился для дверям.

Я поднял саквояж равным образом вышел во проход позже ради ним. В моей голове была совершеннейшая сумбур равно хаос. Человек, шагавший впереди по части коридору, пугал меня. Я отнюдь не был в состоянии понять, который он, – по части манерам дьявол в меньшей степени общем напоминал красного командира, однако тем далеко не больше воочью был одним с них; ко тому но подписание да отголосок бери сегодняшнем приказе были такими же, на правах равно держи вчерашнем. Выходило, который у него будет влияния, воеже ради одно утро достичь нужного ему решения да с кровавого Дзержинского, равно ото сего темного Бабаясина.

В прихожей Чапаев остановился да снял со вешалки длинную голубую шинелька не без; тремя полосами переливающегося алого муара несмотря на груди. Шинели вместе с таким украшением были последней красногвардейской модой – правда, в большинстве случаев сии нагрудные полосы-застежки делали с обычного красного сукна. Надев шинелька равно папаху, Чапаев перепоясался ремнем, получай котором висела картер от маузером, прицепил шашку равно повернулся ко мне. Я заметил для его титьки регалии странного вида – серебряную звезду от шариками возьми концах лучей. Никаких изображений другими словами слов получи и распишись ордене безвыгодный было. Чапаев заметил моего взгляд.

– Украшали себя ко Новому Году? – спросил я.

Чапаев беззлобно засмеялся.

– Нет, – сказал он. – Это Орден Октябрьской Звезды.

– Никогда невыгодный слышал.

– Повезет, самочки эдакий заслужите, – сказал он. – Готовы?

– Товарищ Чапаев, – заговорил я, решив использовать в своих интересах неофициальным тоном нашей беседы, – у меня для вас одинокий вопрос, какой-никакой может возникнуть вы странным.

– Я круглый внимание, – сказал возлюбленный равным образом корректно улыбнулся, похлопывая себя в соответствии с ножнам длинной желтой крагой.

– Признайтесь, – сказал я, глядючи ему неуклонно во глаза, – оттого вам играли в рояле? И вследствие этого – не кто иной эту вещь?

Чапаев улыбнулся на усы.

– Видите ли, – сказал он, – когда-когда моя персона заглянул во вашу комнату, ваша милость до сей времени спали. Так вот, кайфовый сне вас насвистывали – боюсь, правда, в чем дело? неграмотный решительно аккуратно – эту фугу. Что но поперед меня, в таком случае мы беда люблю Моцарта. Когда-то моя особа посещал консерваторию равным образом готовился ко карьере музыканта. Но не без; тех пор многое во моей жизни изменилось. А вследствие того сие вы волнует?

– Так, – сказал я, – пустое. Одно странное совпадение.

Мы вышли держи лестничную клетку. Шлюзы фактически торчали с двери. Я бессознательно запер квартиру, бросил их во отделение равно поезжай в соответствии с лестнице вдогон следовать Чапаевым, думая что касается том, зачем у меня сроду во жизни невыгодный было привычки свистеть. Тем побольше в сне.

Первым, что-то ваш покорный слуга увидел, выйдя получи и распишись морозную солнечную улицу, был длительный серо-зеленый автоброневик – оный самый, кой мы заметил прожитое держи улице поблизости «Музыкальной табакерки». До сего автор неграмотный видел таких машин – это, несомненно, было последнее выражение науки уничтожения. Его остов был усеян крупными полукруглыми заклепками; будущий выдавалось тупое фотография мотора, увенчанное двумя мощными фарами; высоконький крепкий лоб, немножечко убитый назад, чудовищно смотрел сверху Никитскую жилплощадь двумя косыми смотровыми щелями, похожими сверху полузакрытые зенки Будды. Наверху была цилиндрическая пулеметная башня, повернутая во сторону Тверского бульвара; лайнер пулемета до бокам был защищен двумя расширяющимися стальными полосами. В борту была небольшая дверь.

Вокруг толпилась ребята – есть такие были со санками, некоторые со коньками, – равным образом автор этих строк бессознательно подумал, зачем временно идиоты большие заняты переустройством выдуманного ими мира, ребятня продолжают обретаться во реальности: внутри снежных гор равным образом солнечного света, получи и распишись черных зеркалах замерзших водоемов равным образом во мистической тишине заснеженных ночных дворов. И на худой конец сии наше будущее в свою очередь были заражены бациллой обрушившегося возьми Россию безумия – сие было чеканно до взглядам, которые они бросали получи и распишись сверкающую шашку Чапаева равно мои маузер, – безвыездно но на их чистых глазах до текущий поры сияла мнемозина в отношении чем-то сейчас сыздавна забытом мной; оказываться может, сие было неосознанное воспоминание по части великом источнике только существующего, с которого они, углубляясь во позорную пустыню жизни, далеко не успели снова кончаться усердствовать далеко.

Чапаев подошел для броневику равным образом стаккато постучал во борт. Заработал мотор, да сиденье броневика окутался облаком сизого дыма. Чапаев открыл дверь, равно на настоящий самый пора автор этих строк услышал после задом звук тормозов. Рядом со нами остановилась крытая машина. Из нее вылезли четверо во черных кожаных куртках равным образом скрылись во подъезде, изо которого автор сих строк лишь аюшки? вышли. У меня екнуло во титечки – ваш покорный слуга подумал, почто они приехали следовать мной. Наверно, сия представление пришла ми на голову оттого, ась? сии четверо напомнили ми вчерашних актеров на черных плащах, выносивших со сцены стерва Раскольникова. Вотан изо них, задержавшись во дверях, поглядел во нашу сторону.

– Быстрее, – крикнул изо броневика Чапаев. – Холоду напустите.

Я кинул вглубь саквояж, спешно влез после этого равно захлопнул ради лицом дверь.

Interieur этой грозной аппаратура очаровал меня из первого взгляда. Небольшое пространство, отделенное перегородкой ото кабины шофера, напоминало кузов Норд-экспресса: двуха узких кожаных дивана, туалет посередь ними равно половичок возьми полу создавали, невзирая держи тесноту, чувствование уюта. В потолке было круглое отверстие, после которым виднелся полновесный подкладка зачехленного пулемета; во пулеметную башню поднималась ажурная винтовая лесенка, кончающаяся подобием вращающегося стула из упором ради ног. Освещала однако сие небольшая электрическая лампочка, на свете которой мы разглядел картину, прикрученную ко стене болтами по части углам рамы. Это был капельный ландшафт во духе Джона Констебля – мосток надо рекой, далекая грозовая наволок да романтические руины.

Чапаев поймал расширение переговорной трубки равно сказал на него:

– На вокзал.

Броневик приветно тронулся из места – перемещение в середке почитай отнюдь не ощущалось. Чапаев сел держи мебель да жестом пригласил меня присесть напротив.

– Великолепная машина, – сказал автор этих строк окончательно искренне.

– Да, – сказал Чапаев, – хороший броневик. Но моя персона недолюбливаю технику. Когда ваша сестра увидите мой коня…

Он сунул руку лещадь столишко равным образом вынул с того места сложенную игральную доску.

– Партию во трик-трак? – спросил он.

Я пожал плечами. Открыв доску, дьявол принялся расставлять черные да белые шашки.

– Товарищ Чапаев, – заговорил я, – а во нежели короче включаться моя работа? Какой кривизна вопросов?

Чапаев бережным движением поправил ус.

– Видите ли, Петр, наша соединение – сие смешанный организм. Я полагаю, ась? вам прогрессивно втянетесь во его житьё равно самочки найдете в целях себя, что-то около сказать, нишу. Сейчас до сей времени не по годам баять по отношению том, какой-нибудь особенно возлюбленная будет, хотя изо вашего вчерашнего поведения автор этих строк понял, что-то вас лицо действенный равно для тому а тактично чувствуете естество происходящего. Такие народище нам нужны. Ваш ход.

Я кинул прах получи и распишись доску, размышляя, по образу себя вести. Мне плохо верилось, зачем возлюбленный в сущности червонный командир, – по неизвестной причине моя особа думал, который возлюбленный играет на ту но безумную игру, который равным образом я, всего-навсего дольше, виртуознее и, возможно, до своей воле. Но, вместе с прочий стороны, безвыездно мои сомнения основывались офигенно для его интеллигентной манере разговора да гипнотической силе глаз, а сие само за себя шиш далеко не значило: покойник ореол Эрнен, ко примеру, в свою очередь был довольно интеллигентен, а вождь ЧК Дзержинский был порядком известным на оккультных кругах гипнотизером. И потом, подумал я, глупа хозяйка устанавливание вопроса – все же в отлучке ни одного красного командира, который-нибудь точно был бы красным командиром; кому только лишь не лень с них легко из всех сил старается приходиться сверху энский бесовский эталон, притворяясь согласно правилам этак же, в духе равным образом пишущий эти строки вчера, да безоглядно. Что касалось Чапаева, так мы неграмотный воспринимал его на томик качестве, которое подразумевал его армейский наряд, да другие, видимо, воспринимали – сие доказывал равно приказание Бабаясина, да броневик, на котором я ехали. Я малограмотный знал, в чем дело? возлюбленный с меня хочет, однако решил доколе во хмелю его инструкция игры; ко тому но ваш покорнейший слуга испытывал для нему инстинктивное доверие. Отчего-то ми казалось, что такое? текущий засранец целесообразно несколькими пролетами раньше меня получай праздник бесконечной лестнице бытия, которую аз многогрешный видел ноне поутру умереть и безвыгодный встать сне.

– Вы чем-то озабочены? – спросил Чапаев, кидая кости. – Быть может, вы мучит какая-нибудь мысль?

– Уже нет, – ответил я. – Скажите, а Бабаясин легко и просто согласился подать меня на ваше распоряжение?

– Как раз в год по обещанию Бабаясин был против, – сказал Чапаев. – Он вам адски ценит. Я решал нынешний задача не без; Дзержинским.

– Что, – спросил я, – ваша сестра знакомы?

– Да.

– Вы, собрат Чапаев, может быть, равным образом Ильича знаете? – спросил автор со легкой иронией.

– Довольно коротко, – ответил он.

– Покажите как-нибудь, – сказал я.

– Отчего нет. Если желаете, дозволительно лично сейчас.

Это было поуже слишком. Я не без; недоумением посмотрел получай него, же спирт далеко не отнюдь не смутился. Сдвинув доску на сторону, симпатия плавным движением вытянул изо ножен шашку равным образом положил ее бери стол.

Шашка, потребно сказать, была вдоволь странная. У нее была длинная серебряная рукоять, покрытая резьбой, – получай ней были изображены двум птицы, посредь которыми был лимб не без; сидящим во нем зайцем, а постоянно остальное район занимал тонюсенький орнамент. Рукоять кончалась нефритовым набалдашником, для которому был привязан недолговременный полный жгут витого шелка от лиловой кистью получи и распишись конце. Перед рукояткой была круглая пластинка с черного железа; сверкающее острие было длинным равным образом крохотку изогнутым – собственно, сие была хоть невыгодный шашка, а какой-то восточный, чайный скорешенько всего, меч. Но аз многогрешный безграмотный успел во вкусе должно обсосать его, в силу того что аюшки? Чапаев выключил свет.

Мы оказались на полной темноте. Я неграмотный видел околесица – исключительно слышал прямой голоса мотора (кстати сказать, звуковая отъединение сего бронированного автомобиля была превосходной – из улицы далеко не долетало ни малейшего шума) да ощущал легкое покачивание. Чапаев зажег спичку равно поднял ее по-над столом.

– Смотрите получи и распишись лезвие, – сказал он.

Я посмотрел в размытое красноватое отражение, появившееся бери стойкий полосе. В нем была какая-то странная пучина – казалось, аз многогрешный гляжу насквозь крохотку запотевшее лупа на продолжительный легко осиянный коридор. По изображению прошла легкая рябь, равным образом ваш покорный слуга увидел бессильно идущего в области коридору человека на расстегнутом френче. Он был небрит равным образом лыс; ржавая шерсть держи его щеках переходила во неряшливую бородку да усы. Он наклонился ко полу, протянул заранее подрагивающие руки, равным образом пишущий эти строки заметил жмущегося на вершина коридора котенка не без; большими печальными глазами. Изображение было аспидски четким, так искаженным, словно бы автор видел воссоздание держи поверхности елочного шара. Вдруг сверх ожидания для того себя аз многогрешный кашлянул. И туточки Ленин – а это, несомненно, был возлюбленный – вздрогнул, повернулся равно уставился во мою сторону. Я понял, сколько дьявол видит меня, – во его глазах получи и распишись не уходите мелькнул испуг, а кроме они стали хитрыми да что бы виноватыми; дьявол со круглый улыбкой погрозил ми пальцем равно сказал:

– Мисюсь! Где ты?

Чапаев дунул получай спичку, да рисунок пропала; автор этих строк успел усмотреть удирающего согласно коридору котенка равно против всякого чаяния понял, зачем видел постоянно сие ни получай лепту далеко не получи шашке, а лишь что такое? каким-то непонятным образом был вслед за тем равно был в силах бы, наверно, упомянуть котенка рукой.

Зажегся свет. Я изумленно поглядел держи Чапаева, кой уж вложил шашку на ножны.

– Вава Ильич перечитывает Чехова, – сказал он.

– Что сие было? – спросил я.

Чапаев пожал плечами.

– Ленин, – сказал он.

– Он меня видел?

– Не думаю, ась? вас, – сказал Чапаев. – Скорее, спирт ощутил некое присутствие. Но сие маловероятно ли его особенно потрясло. Он привык для подобным вещам. На него бесчисленно кто именно смотрит.

– Но в духе вы… Каким образом… Это был гипноз?

– Не более, нежели всё-таки остальное, – сказал возлюбленный равно кивнул держи стену, подразумевая, видимо, то, что такое? было вслед ней.

– Кто ваша сестра сверху самом деле? – спросил я.

– Вы задаете ми таковой задача сделано дальнейший раз в год по обещанию ради современный день, – сказал он. – Я поуже ответил, что такое? моя семейство Чапаев. Пока сие все, ась? ваш покорный слуга могу вы сказать. Не торопите события. Кстати, во наших приватных беседах ваша милость можете пускать клич меня Василием Ивановичем – «товарищ Чапаев» важно сверх меры торжественно.

Я ранее открыл рот, воеже призвать объяснений, равным образом снег для голову одна тезис остановила меня. Я понял, ась? дальнейшая усидчивость от моей стороны ни для чему безвыгодный приведет; значительнее того, симпатия может повредить. Но самым поразительным было то, сколько понятие каста неграмотный была моей, – автор чувствовал, почто возлюбленная каким-то неясным способом была передана ми Чапаевым.

Броневик замедлил ход. Из переговорной трубки долетел извращенный визг шофера:

– Вокзал, Васюра Иванович!

– Отлично, – отозвался Чапаев.

Несколько минут бронемашина с расстановкой маневрировал равно в конце концов остановился. Чапаев парцелла папаху, встал не без; дивана равным образом открыл дверцу. В кабину ворвался хладнокровный воздух, красноватые зимние лучи да пустынный голоса сотен сливающихся голосов.

– Возьмите саквояж, – сказал Чапаев да несомненно спрыгнул получи и распишись землю. Слегка щурясь позже уютной полутьмы броневика, автор вылез следом.

Мы находились во самом центре площади у Ярославского вокзала. Со всех сторон нас окружала волнующаяся люд разно одетых вооруженных людей, построенных во неровное пародия каре. Вдоль строя расхаживали какие-то мелкие красные командиры не без; шашками наголо. При появлении Чапаева послышались крики, сплошной гам голосов стал вырабатываться звонче равным образом чрез серия секунд перерос на тяжелое «ура», облетевшее участок изрядно раз.

Броневик стоял рядышком украшенной скрещенными флагами дощатой трибуны, похожей получи и распишись эшафот. На ней переговаривались порядочно личность военных; подле нашем появлении они зааплодировали. Чапаев амором взошел объединение скрипучим ступеням вверх; стараясь неграмотный отставать, ваш покорнейший слуга поднялся следом. Бегло поздоровавшись вместе с парой военных (один изо них был во перетянутой ремнями бобровой шубе), Чапаев подошел для ограждению эшафота равным образом поднял выспрь ладоша на желтой краге, призывая людей для молчанию.

– Ребята! – надсаживая голос, крикнул он. – Собрались ваша сестра туточки самочки знаете бери што. Неча здесь смозоливать. Всего навидаетесь, целое испытаете. Нешто позволено минуя этого? А? На сторона приедешь – прытко сенькину родительница куснешь. А што думал – тама тебе невыгодный во лукошке кататься…

Я обратил чуткость сверху пластику движений Чапаева – дьявол говорил, ритмически поворачиваясь с стороны на сторону равно деятельно рубя микроклимат прежде своей грудью желтой кожаной ладонью. Смысл его убыстряющейся речи ускользал ото меня, но, клеймящий в области тому, что рабочий класс вытягивали шеи, вслушивались равно кивали, по временам начиная порядочно скалиться, возлюбленный говорил нечто близкое их рассудку.

Кто-то дернул меня ради рукав. Похолодев, пишущий эти строки обернулся равным образом увидел короткого молодого человека со жидкими усиками, розовым с мороза на лицо равным образом цепкими глазами цвета спитого чая.

– Ф-фу, – сказал он.

– Что? – переспросил я.

– Ф-фурманов, – сказал симпатия да сунул ми широкую короткопалую ладонь.

– Прекрасный день, – ответил я, пожимая его руку.

– Я к-комиссар облом ткачей, – сказал он. – Б-будем коптеть вместе. Вы с-сейчас будете барабанить – п-постарайтесь покороче. Скоро посадка.

– Хорошо, – сказал я.

Он не без; сомнением посмотрел держи кисти моих рук.

– Вы во п-партии?

Я кивнул.

– Д-давно ли?

– Около двух лет, – ответил я.

Середа перевел представление получи и распишись Чапаева.

– Орел, – сказал он, – токмо взглядывать после ним надо. Г-говорят, заносит его часто. Но б-бойцы его любят. П-понимают его.

Он кивнул получай притихшую площадь, по-над которой разносились стихи Чапаева:

– Только бы мастерство свое далеко не осрамить – поэтому оно, дело-то!… Как глотать одному не принимая во внимание другого не делать что-л. неграмотный устоять… А коль скоро у вы поджопник пойдет – какая возлюбленная склифосовский война?… Надо, значит, следовать – вишь равно огульно сказ, такая моя командирская зарука… А без дальних разговоров военком балакать будет.

Чапаев отошел с ограждения.

– Давай пока что ты, Петька, – зычно велел он.

Я подошел ко ограждению.

Было горестно воззриться бери сих людей равным образом обличать себя мрачные маршруты их судеб. Они были обмануты от детства, и, во сущности, для того них синь порох невыгодный изменилось по причине того, зачем об эту пору их обманывали по-другому, только топорность, издевательская кустарность сих обманов – равным образом старых, равно новых – честное слово была бесчеловечна. Чувства да мысли стоящих в площади были эдак но уродливы, на правах надетое получи них тряпье, да хоть врезать дубаря они уходили, провожаемые глупой клоунадой случайных людей. Но, подумал я, нешто рукоделие со мной обстоит иначе? Если автор согласно правилам таково но отнюдь не понимаю – или, почто сызнова хуже, думаю, что-нибудь понимаю – природу управляющих моей жизнью сил, в таком случае нежели моя персона паче пьяного пролетария, которого отправляют кончаться после выражение «интернационал»? Тем, аюшки? автор этих строк читал Гоголя, Гегеля да вновь какого-нибудь Герцена? Смешно подумать.

Однако нужно было как бы сказать.

– Товарищи рабочие! – крикнул я. – Ваш дубань соратник Середа попросил меня оказываться покороче, благодаря тому что который безотлагательно еще начнется посадка. Я думаю, что-нибудь у нас уже бросьте промежуток времени для того бесед, а без дальних слов скажу вы всего-навсего относительно том, что-нибудь переполняет огнем до сей времени мое сердце. Сегодня, товарищи, моя персона видел Ленина! Ура!

Над площадью разнеслось протяжное гудение. Когда грохот стих, мы сказал:

– А сейчас, товарищи, из последним напутствием выступит собрат Фурманов!

Середа благодарно кивнул ми да шагнул ко ограждению. Чапаев, посмеиваясь равно крутя усы, что касается чем-то говорил от военным во бобровой шубе. Увидев, почто аз многогрешный подхожу, симпатия хлопнул военного в соответствии с плечу, кивнул остальным да уходи кверху не без; трибуны. Заговорил Фурманов:

– Товарищи! Остались нам в этом месте минуты. Пробьют последние звонки, равным образом пишущий сии строки отплывем для мраморному, могучему берегу – скале, в которой равно завоюем свою твердыню…

Говорил дьявол уж невыгодный заикаясь, а пластично равно певуче.

Мы прошли насквозь расступившуюся шеренгу рабочих (я чуточку было отнюдь не потерял своего сочувствия для ним, увидев их вблизи) равно направились ко вокзалу. Чапаев шел быстро, равным образом пишущий эти строки со трудом успевал следовать ним. Иногда, отвечая получи чье-нибудь приветствие, некто вкратце вскидывал желтую крагу ко папахе. На кто ни попало приключение аз многогрешный стал калькировать таковой знак равно задолго освоил его приблизительно хорошо, что-то хоть ощутил себя своим промежду всех сих сновавших сообразно вокзалу недосверхчеловеков.

Дойдя прежде края платформы, да мы от тобой спрыгнули возьми мерзлую землю. Дальше начинался путаница заснеженных вагонов получи и распишись маневровых путях. Со всех сторон в нас смотрели усталые люди; проступавшая нате их лицах однообразная мина отчаяния объединяла их на какую-то новую расу. Я вспомнил одно изо стихотворений Соловьева равным образом рассмеялся.

– Что сие вы? – спросил Чапаев.

– Так, – сказал я. – Понял, ась? такое панмонголизм.

– И что такое? а это?

– Это такое учение, – сказал я, – которое было бог доступно во Польше умереть и далеко не встать пора Чингиз-хана.

– Вот как, – сказал Чапаев. – Какие вас интересные знаете слова.

– О, вплоть до вы на этой области ми далеко. Кстати, безвыгодный объясните ли вы, зачем такое зарука?

– Как? – наморщился Чапаев.

– Зарука, – повторил я.

– Где сие ваша милость услыхали?

– Если мы никак не ошибаюсь, вам самочки всего в чем дело? говорили вместе с трибуны по части своей командирской заруке.

– А, – улыбнулся Чапаев, – видишь вам об чем. Знаете, Петр, от случая к случаю требуется басить со массой, целиком и полностью никак не важно, понимаешь ли самостоятельно произносимые слова. Важно, с намерением их понимали другие. Нужно прямо парировать ожидания толпы. Некоторые достигают этого, изучая язык, получи и распишись котором говорит масса, а ваш покорный слуга предпочитаю орудовать напрямую. Так в чем дело? даже если ваша милость хотите узнать, в чем дело? такое «зарука», вы должно вопрошать невыгодный у меня, а у тех, который игра стоит свеч без дальних разговоров получи площади.

Мне показалось, почто автор этих строк понимаю, по отношению нежели возлюбленный говорит. Уже искони аз многогрешный пришел ко куда близким выводам, всего только они касались разговоров об искусстве, всякий раз угнетавших меня своим однообразием равно бесцельностью. Будучи вынужден за роду своих занятий знаться со множеством тяжелых идиотов с литературных кругов, моя персона развил на себя жилка брать участие на их беседах, далеко не больше всего вдумываясь на то, касательно нежели будь по-твоему речь, только вольготно жонглируя нелепыми словами небось «реализма», «теургии» сиречь инда «теософического кокса». В терминологии Чапаева сие означало одолеть язык, нате котором говорит масса. А сам по себе он, на правах аз многогрешный понял, пусть даже малограмотный утруждал себя знанием слов, которые произносил. Было, правда, неясно, в качестве кого возлюбленный сего достигает. Может быть, впадая на сходство транса, возлюбленный улавливал эманации чужого ожидания да каким-то образом сплетал изо них вразумительный толпе узор.

Остаток дороги да мы со тобой молчали. Чапаев уводил меня безвыездно дальше; двуха иначе говоря три раза автор подныривали подина пустые мертвые поезда. Было тихо, всего лишь издалека нет-нет да и доносились исступленные зовы паровозов. Наконец я остановились поблизости поезда, безраздельно с вагонов которого был бронированным. Над крышей сего вагона уютно дымила труба, а у двери стоял держи часах влиятельный ленинец не без; дубленым азиатским анфас – по неизвестной причине пишущий эти строки разом окрестил его для себя башкиром.

Пройдя мимо козырнувшего башкира, наша сестра поднялись на вагон, равным образом оказались во коротком коридоре. Чапаев кивнул получай одну с дверей.

– Это ваше купе, – сказал симпатия да вынул изо кармана часы. – С вашего позволения, мы для некоторое миг вам покину – ми нужно дать небольшую толику распоряжений. К нам должны прицепить дуплекс да вагоны вместе с ткачами.

– Мне никак не понравился их комиссар, – сказал я, – оный Фурманов. В будущем я можем далеко не сработаться.

– Не забивайте себя голову тем, что-то отнюдь не имеет связи ко настоящему, – сказал Чапаев. – В будущее, по части котором вас говорите, потребно сызнова умудриться попасть. Быть может, ваш брат попадете во такое будущее, идеже никакого Фурманова безграмотный будет. А может быть, ваша сестра попадете во такое будущее, идеже безграмотный довольно вас.

Я промолчал, невыгодный зная, что-нибудь дать ответ получи его странные слова.

– Располагайтесь да отдыхайте, – сказал он. – Встретимся из-за ужином.

Купе поразило меня своим вполне мирным видом; пространство на бронированной стене было вплотную занавешено, а получи и распишись столике стояла ампель из гвоздиками. Я чувствовал себя измотанным; сеяние в диван, ваш покорный слуга некоторое срок далеко не был способным пошевелиться. Потом ваш покорный слуга вспомнил насчёт том, в чем дело? ранее порядочно дней невыгодный мылся, да вышел во коридор. Поразительно, же первая но дверь, которую автор этих строк открыл, вела на туалетную комнату.

Я вместе с наслаждением принял накалённый душ (видимо, зажор подогревалась угольной печью), вернулся на отделение равным образом обнаружил, почто мебель застелена, а в столе меня ждет сосуд крепкого чая. Напившись чаю, автор повалился сверху диванчик да приблизительно приёмом уснул, задурманенный забытым ароматом туго накрахмаленных простыней.

Когда мы проснулся, было ранее с темно. Вагон мерно подрагивал; почти его колесами стучали стыки рельсов. На столике, идеже автор этих строк оставил незанятый китайский стакан, ныне лежал маловразумительно отнюдуже взявшийся сверток. Внутри оказались безупречная черная пара, блестящие лаковые туфли, сорочка, революция белья да порядочно галстуков – видимо, в выбор. Я ничему сейчас безвыгодный удивлялся. Костюм равно туфли пришлись ми впору; потом некоторых колебаний пишущий эти строки выбрал селедка во незначительный черноголовый горошек, оглядел себя на зеркале для дверце стенного шкафа да остался совершенно удовлетворен своим видом – правда, меня ряд портила многодневная щетина. Выдернув с вазы бледно-лиловую гвоздику, моя особа оборвал ее ножку равным образом зерно цветик на петлицу. Какой недостижимо-прекрасной показалась ми на нынешний пора прежняя петербургская жизнь!

Выйдя во коридор, моя персона подошел ко двери, которой спирт кончался, равным образом постучал. Мне ни одна собака малограмотный ответил. Открыв дверь, ваш покорнейший слуга увидел немаленький салон. В его центре стоял пойманный получи троих кормежка вместе с легким ужином равным образом парой бутылок шампанского; надо столом во тактичность покачиванию поезда подрагивало страсть свечей. В воздухе незначительно несло сигарой. Стены были оклеены светлыми обоями во золотых цветах; наизворот стола было большое окно, ради которым неспешно резали темноту ночные огни.

За моей задом случилось какое-то движение. Я вздрогнул да обернулся. Сзади стоял оный самый башкир, которого ваш покорнейший слуга видел у вагона. Посмотрев держи меня помимо всякого выражения, симпатия завел ядреный на углу граммофон от серебряно поблескивающим рупором равно опустил иглу возьми завертевшийся диск. Раздался луженый тромбон Шаляпина – кажется, возлюбленный пел нечто с Вагнера. Раздумывая, в целях кого предназначен незаинтересованный аппарат получи и распишись столе, мы полез следовать папиросой.

Думать ми пришлось недолговременно – калитка распахнулась, равным образом ваш покорный слуга увидел Чапаева. На нем был угольный мирный пиджак, пшеничная водка рубаха равным образом алая бархатница с такого но переливающегося муара, сколько равно красные лампасы возьми его шинели. Следом вслед за Чапаевым на гостиная вошла девушка.

Она была острижена совершенно немногословно – сие ажно горько было указать прической. На ее едва-едва сформированную грудь, обтянутую темным бархатом, спускалась ирис крупных жемчужин; ее рамена были широкими равным образом сильными, а чресла хоть сколько-нибудь узковатыми. У нее были чуть-чуть раскосые глаза, хотя сие лишь добавляло ей очарования.

Несомненно, возлюбленная могла бы фигурировать эталоном красоты, однако эту красоту многообразно было окрестить женской. Даже моя раскованная воображение безвыгодный смогла бы пережить сии глаза, лик равным образом плечища во огненный беспросветность алькова. О нет, возлюбленная неграмотный годилась с целью трипперных бунинских сеновалов! Но ее несложно позволено было представить, например, держи льду катка. В ее красоте было хоть сколько-нибудь отрезвляющее, отчего-то простое равным образом только-только печальное; моя особа говорю малограмотный что касается томишко декоративно-блудливом целомудрии, которое осточертело во всем во Петербурге до этого времени давно войны, – нет, сие было настоящее, естественное, осознающее себя совершенство, неподалёку со которым ебическая сила становится скучна равным образом пошла, в духе любовь к отечеству городового.

Она поглядела получай меня, повернулась ко Чапаеву, равным образом жемчужок сверкнул нате ее обнаженной шее.

– Это да питаться выше- новоявленный комиссар? – спросила она.

Голос у нее был незначительно глуховатый, только приятный. Чапаев кивнул.

– Знакомьтесь, – сказал он. – Петр. Анна.

Я встал ради стола, взял ее прохладную пригоршня да хотел преподнести в дар для губам, хотя симпатия отнюдь не позволила ми проделать этого, ответив формальным рукопожатием на манере петербургских emancipe. Я чуточку задержал ее пригоршня на своей.

– Она великолепная пулеметчица, – сказал Чапаев, – приближенно аюшки? опасайтесь пригласить у нее раздражение.

– Неужели сии нежные сосиски способны приходить кому-то смерть? – спросил я, отпуская ее ладонь.

– Все зависит через того, – сказал Чапаев, – который в частности ваш брат называете смертью.

– Разве нате данный контокоррент бывают неравные взгляды?

– О да, – сказал Чапаев.

Мы сели вслед за стол. Башкир от подозрительной ловкостью открыл игристое да разлил его по части бокалам.

– Я хочу взмести тост, – сказал Чапаев, остановив держи ми приманка гипнотические глаза, – вслед ведь страшное время, во которое нам довелось народиться равно жить, равным образом из-за всех тех, который ажно на сии отрезок времени невыгодный перестает мчаться для свободе.

Мне показалась странной его логика, вследствие этого в чем дело? страшным наше эпоха сделалось то есть через стремления, равно как возлюбленный сочно выразился, «всех тех» ко беспричинно называемой свободе – кого? ото чего? Но наместо того воеже возразить, моя персона отхлебнул шампанского (этому простому рецепту моя особа следовал всегда, когда-когда для столе было шампанское, а пара слов шел касательно политике). Сделав порядком глотков, аз многогрешный сразу понял, давно что такое? пишущий эти строки голоден, да принялся следовать еду.

Трудно передать, что-то ваш покорный слуга чувствовал. Происходящее было столько неправдоподобным, сколько сия невероятность поуже безграмотный ощущалась; этак иногда кайфовый сне, нет-нет да и ум, распиханный во пучина фантастических видений, близко магниту притягивает какую-нибудь знакомую согласно дневному миру компонент да отдает ей однако внимание, превращая самый подсознательный взгляни во гомотетия ежедневной рутины. Однажды ми снилось, что-то до какому-то досадному стечению обстоятельств ваш покорнейший слуга стал ангелом держи шпиле Петропавловского собора и, спасаясь с пронизывающего ветра, пытаюсь застегнуть пиджак, пуговицы которого ни за что неграмотный желают втираться во петли, – возле этом удивляло меня неграмотный то, аюшки? автор этих строк одновременно оказался на седьмом небе во ночном петербургском небе, а то, что-нибудь ми ни за что отнюдь не удается каста привычная операция. Нечто похожее ваш покорный слуга испытывал да теперь – иллюзорность происходящего оставалась вроде бы ради скобками мои сознания; самолично но бал был в корне обычным, равным образом ежели бы безграмотный легкое пошатывание вагона, тотально дозволяется было бы предположить, что такое? автор сидим во одном изо маленьких петербургских кафе-бар равно мимо окна проплывают фонарики лихачей.

Я ел не проронив ни слова равным образом исключительно кое-где поглядывал сверху Анну. Она немногословно отвечала Чапаеву, говорившему кое-что в рассуждении тачанках равным образом пулеметах, так аз многогрешный был до эдакий степени поглощен ею, что-то безвыгодный улавливал нити разговора. Мне было несмешно с абсолютной недостижимости ее красоты; аз многогрешный знал, что такое? для ней круглым счетом но впустую ходить вожделеющими руками, в духе рисковать взять освещение кухонным ведром.

Когда еда был закончен, башкир убрал со стола тарелки равно подал кофе. Чапаев откинулся для спинку стула да закурил сигару. Выражение его лица следовательно благодушным равным образом капелька сонным; поглядев держи меня, возлюбленный улыбнулся.

– Петр, – сказал он, – вам выглядите озабоченным равно даже, извините, рассеянным. А комиссар… Он потребно заинтересовывать вслед за собой, понимаете? Он полагается быть, в духе бы сие сказать… Стремительным, безжалостным… Он приходится взяться вполне ручаюсь на себе. Всегда.

– В себя мы гарантирую вполне, – сказал я. – Но отнюдь не радикально ручаюсь во вас.

– Вот как? Что вам смущает?

– Я могу составлять откровенным?

– Разумеется. И я, да благодать ахти рассчитываем держи это.

– Мне хоть в гроб ложись поверить, зачем ваша сестра впрямь малиновый командир.

Чапаев поднял левую бровь.

– В самом деле? – спросил некто из искренним, в духе ми показалось, изумлением. – Но отчего?

– Не знаю, – сказал я. – Все сие жуть напоминает маскарад.

– Вы неграмотный верите, почто ваш покорнейший слуга сочувствую пролетариату?

– Отчего же, ваш покорнейший слуга верю. Я равным образом самовольно сегодня, нате этой трибуне, испытал похожее чувство. И однако же…

Я против всякого чаяния перестал понимать, что-нибудь собственно аз многогрешный хочу сказать. Над столом повисла тишь – нарушал ее всего с грехом пополам слышный дзиньканье ложечки, которой милостивая помешивала кровный кофе.

– Кто но на таком случае похож получай красного командира? – спросил Чапаев, стряхивая сигарный пепел не без; полы пиджака.

– Фурманов, – сказал я.

– Простите, Петр, хотя вам сейчас второстепенный раз в год по обещанию ради теперича произносите эту фамилию. Кто таковский Фурманов?

– Господин от цепкими глазами, – сказал я, – который-нибудь выступал хуй ткачами позже меня.

Аннуша предисловий хлопнула на ладоши.

– Кстати, – сказала она, – автор отнюдь забыли оборона ткачей, царь Иванович. А сделано давнёхонько час проложить им визит.

Чапаев кивнул.

– Да-да, – сказал он, – ваш брат всецело правы, Анна. Я всего только зачем хотел порекомендовать сие сам, так Пётра меня где-то озадачил, почто однако вылетело у меня с головы.

Он повернулся ко мне.

– Непременно вернемся на скорую руку для этой теме. А безотлагательно безвыгодный желаете ли наладить нам компанию?

– Желаю.

– Тогда вперед, – сказал Чапаев, поднимаясь с подачи стола.

Выйдя с штабного вагона, наша сестра пошлепали во ряд поезда. Происходящее казалось ми всё-таки паче странным. Несколько вагонов, объединение которым автор сих строк прошли, были темными равно казались абсолютно пустыми. Свет нигде безграмотный горел; через дверей никак не долетало ни единого звука. Мне нетвердо верилось, зачем после ореховыми панелями, во полированной поверхности которых отражался огонек сигары Чапаева, спит красная солдатня, а аз многогрешный старался безвыгодный размышлять согласно этому поводу.

Вотан с вагонов кончался малограмотный обычным тамбуром, а торцевой дверью, вслед за окном которой неслась отдавать черная зимняя ночь. Башкир по прошествии короткой возни от замком открыл ее; во коридорчик ворвался изощренный грохоток колес равным образом стадо крохотных колючих снежинок. За дверью оказалась небольшое огражденное окно подина навесом, что-то вроде задней площадки трамвая, а ниже темнела брюхатая толстун следующего вагона – никакого перехода тама далеко не было, где-то который оставалось неясным, как бы собственно Чапаев собирается навеять приход своим новым бойцам. Вслед вслед остальными автор вышел нате площадку. Чапаев облокотился касательно перила, по-деловому затянулся своей сигарой, равным образом метель сорвал вместе с нее малость ярко-малиновых искр.

– Они поют, – сказала Анна, – слышите?

Она подняла ладонь, ровно так чтобы отстоять копна ото ветра, так за единый вздох а опустила – ее причесон лишала сие перестановка всякого смысла. Я подумал, который нимало давеча она, нужно быть, носила другую прическу.

– Слышите? – повторила она, поворачиваясь ко мне.

Действительно, насквозь гроханье вагонных колес пробивалось порядочно красивое равным образом стройное пение. Прислушавшись, ваш покорнейший слуга разобрал слова:

Мы кузнецы – да сердце отечественный Молох,

Куем пишущий сии строки счастия ключи.

Вздымайся выше, отечественный тяжкий молот,

В стальную грудка сильней стучи, стучи, стучи!!

– Странно, – сказал я, – с каких щей они поют, почто они кузнецы, буде они ткачи? И вследствие этого Молох – их дух?

– Не Молох, а молот, – сказала Анна.

– Молот? – переспросил я. – А, давай разумеется. Кузнецы, оттого да молот. То кушать потому, что-нибудь они поют, сколько они кузнецы, пускай бы сверху самом деле они ткачи. Черт знает что.

Несмотря для несообразность текста, на этой несущейся чрез зимнюю Никта песне было хоть сколько-нибудь завораживающее равно древнее – может быть, ремесло было далеко не во самой песне, а на этом странном сочетании множества мужских голосов, пронизывающего ветра, заснеженных полей равным образом редких маленьких звезд на небе. Когда маршрут изогнулся в повороте, стала видна гора темных вагонов – видимо, те, кто такой во них ехал, пели на полной темноте, равно сие дополняло картину, делая ее вновь таинственнее да страннее. Некоторое времена автор сих строк в полном молчании слушали.

– Может быть, сие несколько скандинавское, – сказал я. – Знаете, в дальнейшем был какой-то бог, равно у него был чернокнижный молот, которым дьявол пользовался равно как оружием. Кажется, на Старшей Эдде. Да-да, равным образом всегда остальное этак подходит! Этот заиндевевший беспроглядный сколько угодно до нами – нежели безграмотный клепало Тора, распиханный во неведомого врага! Он настойчиво несется ради нами, равным образом в отлучке силы, способной остановить его полет!

– У вам живое воображение, – сказала Анна. – Неужели видимость грязного вагона возбуждает на вы весь сии мысли?

– Что вы, естественно нет, – сказал я. – Я нетрудно пытаюсь являться приятным собеседником. На самом деле аз многогрешный думаю в рассуждении другом.

– О нежели же? – спросил Чапаев.

– О том, что-нибудь душа чем-то похож в данный поезд. Он аккуратно беспричинно а обречен все время волочить следовать лицом с прошлого схема темных, страшных, бог знает ото кого доставшихся на мужской паголенок орган вагонов. А бесполезный гром этой случайной сцепки надежд, мнений равно страхов симпатия называет своей жизнью. И не имеется никакого способа подстраховаться этой судьбы.

– Ну отчего, – сказал Чапаев. – Способ есть.

– И ваша милость его знаете? – спросил я.

– Конечно, – сказал Чапаев.

– Может быть, поделитесь?

– Охотно, – сказал Чапаев равным образом щелкнул пальцами.

Башкир, казалось, всего-навсего да ждал сего сигнала. Поставив фингал возьми пол, спирт хитрожопо поднырнул подо перила, склонился надо неразличимыми на темноте сочленениями вагонного стыка да принялся борзо разбирать руками. Что-то пиано лязгнуло, равно башкир не без; таким а проворством вернулся нате площадку.

Темная стена вагона в противоречие нас стала черепашьим ходом отдаляться.

Я поднял шары держи Чапаева. Он умиротворенно выдержал моего взгляд.

– Становится холодно, – сказал он, можно представить ни ложки никак не произошло. – Вернемся для столу.

– Я вы догоню, – ответил я.

Оставшись в площадке один, моя персона некоторое минута не проронив звука смотрел вдаль. Еще не запрещается было сломать голос ткачей, однако со каждой секундой вагоны отставали всё-таки после этого равным образом дальше; ми неожиданно показалось, в чем дело? их вереница куда походит бери хвост, отметенный убегающей ящерицей. Это была прекрасная картина. О, разве бы в самом деле позволено было в такой мере но легко, на правах разошелся Чапаев вместе с этими людьми, распроститься от темной бандой ложных «я», еще столько полет разоряющих мою душу!

Вскоре ми выходит холодно. Вернувшись на уймища да закрыв после собою дверь, ваш покорнейший слуга держи ощупь трогай назад. Дойдя по штабного вагона, ваш покорнейший слуга ощутил такую усталость, что, пусть даже никак не стряхнув от пиджака снежинок, вошел во свое кузов да повалился получи и распишись кровать.

Из салона, идеже сидели Чапаев со Анной, доносились их голоса да смех. Бухнуло открываемое шампанское.

– Петр! – крикнул Чапаев. – Не спите! Идите для нам!

После холодного ветра, продувшего меня возьми площадке, теплешенький климат отделение был потрясно приятен. Мне пусть даже из чего можно заключить чудиться, аюшки? дьявол чище походит возьми воду, равно ваш покорнейший слуга напоследках беру горячую ванну, насчёт которой мечтал уж столько дней. Когда сие впечатление итак вполне реальным, пишущий эти строки понял, что такое? засыпаю. Об этом допускается было допереть равным образом до тому, сколько наместо Шаляпина граммофон нечаянно заиграл ту но фугу Моцарта, не без; которой начался день. Я чувствовал, что-то затрусить ми ни во коем случае отнюдь не следует, так поделать ранее ни плошки неграмотный был в силах и, оставив борьбу, полетел наверх головой на оный самый станция пустоты среди минорными звуками рояля, который-нибудь эдак поразил меня сим утром.

0

– Эй! Не спите!

Кто-то политично тряс меня после плечо. Я приподнял голову, открыл лупилки равно увидел вполне незнакомое лик – круглое, полное, окруженное тщательно ухоженной бородкой. На нем была приветливая улыбка, но, вопреки бери это, оно невыгодный вызывало желания привлечь на ответ. Я одновременно а понял, отчего. Дело было на сочетании этой ухоженной бородки вместе с красно выбритым черепом. Склонившийся требуется мной владелец напоминал одного с тех торгующих нежели попало по первое число спекулянтов, которые на изобилии появились на Петербурге махом но затем альфа и омега войны. Как правило, сие были выходцы с Малороссии, которых отличали двум основных наружность – чудовищное контингент жизненной силы да процент ко последним оккультным веяниям на столице.

– Дима Володин, – представился индивидуальность не без; бородкой. – Можно без труда Володин. Поскольку ваша сестра решили на ближайший присест обрести память, по руке нанимать заново.

– Петр, – сказал я.

– Вы выгодно отличается далеко не делайте никаких резких движений, Петр, – сказал Володин. – Вам, сей поры ваша милость до текущий поры спали, вкололи хорошо кубика таурепама, где-то почто утро у вам довольно хмурое. Если добро либо человеки окрест будут будить у вы депрессию да отвращение, отнюдь не удивляйтесь.

– О, – сказал я, – родимый мой, мы уж давным-давно этому никак не удивляюсь.

– Нет, – сказал он, – аз многогрешный имею во виду смотри что. Вам может показаться, что такое? ситуация, во которой вас находитесь, ужасно омерзительна. Невыразимо, беспредельно чудовищна равным образом нелепа. Совершенно несовместима не без; жизнью.

– И что?

– Не обращайте внимания. Это безвыездно через укола.

– Попробую.

– Вот равным образом отлично.

Я нечаянно заметил, в чем дело? настоящий Володин совсем гол. Больше того, спирт был мокр да сидел получи и распишись корточках получи и распишись белом кафельном полу, слабо со него много капала вода. Но самым невыносимым кайфовый во всех отношениях этом драма была какая-то расслабленная вольность его позы, трудноуловимая обезьянья непринужденность, не без; которой дьявол упирал во кахель длинную жилистую руку. Причем каста свобода в качестве кого бы давала понять: подлунная округ таков, что-то ради крупных волосатых мужчин известно равным образом своим чередом находиться получи полу на таком виде, а коли неизвестно кто думает иначе, в таком случае ему во жизни придется нелегко.

Видимо, сотрясение воздуха касаясь укола были правдой. С моим восприятием фактически творилось кое-что странное. Несколько секунд Володин существовал во нем самопроизвольно за себе, минус всякого фона, как карточка на виде в жительство. Уже рассмотрев его моська равно фигуру нет слов всех подробностях, моя особа нечаянно задумался надо тем, идеже всё-таки сие происходит. И токмо позже того вроде автор подумал об месте, идеже да мы из тобой находимся, сие луг возникло – такое, вот всяком случае, у меня осталось чувство.

Вокруг нас была большая комната, все выложенная белым кафелем, получи и распишись полу которой стояло число чугунных ванн. Я лежал на крайней; зажор во ней, равно как ваш покорнейший слуга предисловий из отвращением понял, была баста холодной. Одарив меня последней ободряющей улыбкой, Володин повернулся возьми месте да вместе с отвратительной ловкостью лично из корточек запрыгнул на соседнюю ванну, почти не неграмотный подняв рядом этом брызг.

Кроме Володина, на других ваннах лежали пока что пара – длинноволосистый синеглазый блондинчик из редкой бородкой, точно такой в древнеславянского витязя, равно темноволосый несовершеннолетний единица из мало-мальски женственным бледным внешне равным образом свыше меры развитой мускулатурой. Они выжидающе глядели получи и распишись меня.

– Похоже, ваша сестра в сущности нас далеко не помните, – сказал старый белокурый от до некоторой степени секунд тишины, – Семен Сердюк.

– Петр, – ответил я.

– Мария, – сказал молоденький личность с крайней ванны.

– Простите?

– Мария, Мария, – повторил некто из явным неудовольствием. – Такое имя. Знаете, был таковский историк – Эрих отвергающая Ремарк? Меня во потерять честь него назвали.

– Не доводилось, – ответил я. – Это, наверно, с новых.

– А до этих пор был такого типа Райнер Марея Рильке. Тоже далеко не слыхали?

– Отчего, ради сего слышал. Даже знаком-с.

– Ну вот, некто был Райнер Мария, а ваш покорнейший слуга – легко Мария.

– Позвольте, – сказал я, – кажется, автор узнаю ваш голос. Это невыгодный ваша милость невзначай рассказывали эту странную историю насчет самолет, относительно алхимический супружество России из Западом равным образом эдак далее?

– Я, – ответил Мария, – а в чем дело? вас на ней находите странного?

– Да на целом ничего, – сказал я, – да ваш покорный слуга почему-то решил, что-то вам женщина.

– В некотором роде круглым счетом да есть, – ответил Мария. – Как говорит выше- хозяин, моя ложная личность, безусловно, женщина. А вам нечаянно малограмотный гетеросексуальный шовинист?

– Ну ась? вы, – сказал я. – Меня просто-напросто удивляет, во вкусе быстро ваша милость соглашаетесь со тем, зачем буква человек ложная. Вы бери самом деле во сие верите?

– Я вместе ни вот зачем малограмотный верю, – сказал Мария. – У меня целое сие с сотрясения мозга. А после этого меня держат с подачи диссертации, которую обладатель пишет.

– Да что-нибудь вслед принципал такой? – из недоумением спросил я, услышав сие название нет слов второстепенный раз.

– Тима Тимурович, – ответил Мария. – Заведующий отделением. Он равно как в один из дней ложными личностями занимается.

– Не отнюдь так, – вмешался Володин. – Тема, которую некто разрабатывает, называется «раздвоение ложной личности». Причем кабы отвергающая – приключение хватает аляповатый да незамысловатый, равным образом вообще, балакать что до раздвоении ложной обида во его случае допускается лишь не без; некоторой натяжкой, так вы, Петр, чтобы него самый бесценный экспонат. Потому зачем у вам ложная моська развита на таких деталях, зачем только сколько не сполна вытесняет равным образом перевешивает настоящую. А олигодон как бы возлюбленная раздвоена, попросту залюбуешься.

– Ничего подобного, – возразил молчавший впредь до сего Сердюк. – У Петра дело неграмотный весть сложный. А во структурном плане не выделяя частностей ото Марии едва безграмотный отличается. И тогда равным образом после этого отождествление, лишь только у Марии от именем, а у Петра не без; фамилией. Но у Петра больше сильное вытеснение. Он своей фамилии даже если малограмотный помнит. Называет себя в таком случае каким-то Фанерным, в таком случае до сего поры кем-то.

– А вроде моя фамилия? – со беспокойством спросил я.

– Ваша семья – Пустота, – ответил Володин. – И ваше умопомрачение связано вот поэтому и есть вместе с тем, аюшки? вас отрицаете существо своей личности, заменив ее всё другой, выдуманной с вводные положения накануне конца.

– Хотя структурно, повторяю, обстоятельство несложный, – добавил Сердюк.

Я почувствовал гнев – то, что такое? какой-то малопонятный сумасшедший позволяет себя приискивать мои прецедент несложным, показалось ми обидным.

– Вы, господа, рассуждаете в духе врачи, – сказал я. – В этом снедать некоторая несообразность, неграмотный находите?

– Какая а несообразность?

– Все было бы замечательно, – сказал я, – замереть вам тогда во белых халатах. Но вследствие того вас самочки после этого лежите, даже если по сию пору эдак конечно осознаете?

Володин малость секунд молчаливо смотрел бери меня.

– Я потерпевший несчастного случая, – сказал он.

Сердюк равным образом Марья во всё горло засмеялись.

– Что давно меня, – сказал Сердюк, – у меня суммарно никаких ложных личностей нет. Обычный самоубийство получай фоне алкоголизма. А держат меня после этого потому, что-нибудь для вы троих диссертации малограмотный построишь. Просто пользу кого статистики.

– Ничего-ничего, – сказал Мария. – Тебе в гаротту следующему. Послушаем, зачем у тебя ради спиртный суицид.

К этому моменту пишущий эти строки пространно замерз – притом малограмотный был способным поплатиться себя возьми вопрос, так ли источник во уколе, который, за словам Володина, обязан был содеять безвыездно происходившее со мной невыносимым, так ли водыка истинно была столько холодна.

Слава Богу, растворилась дверь, равным образом вошли двушник человека во белых халатах. Я вспомнил, зачем подпись одного изо них Жербунов, а другого – Барболин. Жербунов нес на руке взрослые песочные часы, а Барболин – целешенький куча белья.

– Вылазим, – озорно сказал Жербунов равным образом помахал преддверие на лицо песочными часами.

По очереди вытерев всех нас огромной махровой простыней, они помогли нам надернуть одного дуба желуди пижамы во горизонтальную полоску, которые за единый вздох придали происходящему какой-то военно-морской привкус. Затем нас вывели после проем да повели соответственно длинному коридору. Коридор сей в свою очередь показался ми знакомым – точнее, невыгодный самопроизвольно он, а стоявший во нем неопределенно-медицинский запах.

– Скажите, – втихую обратился мы сообразно дороге ко идущему вослед из-за мной Жербунову, – благодаря этому ваш покорный слуга здесь?

Тот удивленно округлил глаза.

– А в таком случае самолично безграмотный знаешь, – сказал он.

– Нет, – сказал я, – пишущий эти строки поуже пожалуйста допустить, что-нибудь автор болен, же почто послужило поводом? Давно ли мы тут? И какие конкретные образ действий вменяются ми во вину?

– Все вопросы для Тимуру Тимурычу, – сказал Жербунов. – Нам щебетать некогда.

Я ощутил крайнюю подавленность. Мы остановились у белой двери вместе с цифрой «7». Барболин отпер ее ключом, равно нас впустили внутрь. За дверью оказалась изрядно большая клеть из четырьмя кроватями, стоящими по стены. Кровати были застелены, у зарешеченного окна помещался стол, а у стены – черт знает что среднее в среде кушеткой да низким креслом от эластичными петлями с целью рук да ног. Несмотря получи и распишись сии петли, во снаряде неграмотный было нуль угрожающего. Вид у него был подчеркнуто медицинский, равно ми инда пришло во голову нелепое оборот «урологическое кресло».

– Простите, – обратился аз многогрешный для Володину, – сие что, равно глотать гаротта, относительно которой вам говорили?

Володин сжато глянул бери меня равным образом кивнул получи и распишись дверь. Я повернул голову. У двери стоял железный Тимурович.

– Гаротта? – переспросил некто равным образом поднял брови. – Гаротта, буде далеко не ошибаюсь, – сие кресло, нате котором во средневековой Испании казнили удушением, да? Какое мрачное, угнетенное мировосприятие окружающей реальности! Впрочем, вам, Петр, теперь делали утреннюю инъекцию, беспричинно аюшки? дивиться нечему, да вы, Владимир? Я удивлен, удивлен.

Тараторя однако это, Тима Тимурович жестом велел Жербунову из Барболиным удалиться, а лично прошел сверху середину комнаты.

– Это никакая малограмотный гаротта, – сказал он. – Это обычная ложе пользу кого наших сеансов пакетный терапии. Вы, Петр, рядом одном таком сеансе еще присутствовали, вмиг в дальнейшем вашего возвращения изо изолятора для нам, только положение у вам было до тех пор сложное, что такое? не факт ли вам так например вещь помните.

– Отчего же, – сказал я, – помню кое-что.

– Тем лучше. В двух словах моя персона напомню вам, в чем дело? тогда происходит. Метод, какой мы разработал равно применяю, условно позволительно наречь турбоюнгианством. С воззрениями Юнга вы, разумеется, знакомы…

– Простите, кого?

– Карла Густава Юнга. Хорошо, пишущий эти строки вижу, что-нибудь ваша ненормальная усилия подвергается сильной цензуре со стороны ложной личности. А потому что ваша ложная особа живет году во восемнадцатом не в таком случае — не то девятнадцатом, безграмотный нельзя не удивляться, что такое? ваша сестра насчет него во вкусе бы невыгодный помните. Хотя, может быть, ваша милость равным образом для самом деле ради Юнга никак не слышали?

Я не без; достоинством пожал плечами.

– Упрощенно говоря, был этакий психарь сообразно имени Юнг. Его терапевтические методы основывались в аспидски простом принципе. Он добивался того, в чем дело? сверху геликоид сознания пациента натурально поднимались символы, по части которым равным образом дозволено было городить диагноз. Я имею на виду, расшифровав их.

Тут железный Тимурович заковыристо улыбнулся.

– А во у меня способ немножко другой, – сказал он, – хоть бы основа та же. Понимаете, за Юнгу вам требуется было бы тащить куда-нибудь во Швейцарию, на горнопроходческий санаторий, закапывать затем во шезлонг, начинать на долгие беседы равно ожидать кто такой его знает как много времени, ноне сии символы начнут подниматься. Мы такого никак не можем. Мы вам за шезлонга сажаем вона сюда, – Тима Тимурович указал бери кушетку, – далее делаем укольчик, а дальше ранее смотрим в символы, которые начинают действовать во б-а-альшом количестве. А со временем поуже наше труд – записывать равно лечить. Понятно?

– Более-менее, – сказал я. – И по образу а ваша милость их расшифровываете?

– А вам самочки увидите, Петр, сами. Сеансы у нас проводятся за пятницам, в такой мере который чрез три… нет, чрез фошка недели – ваша очередь. Кстати, хочу вы сказать, что-то жду сего вместе с нетерпением – от вами беда призанятно работать, очень. Хотя это, конечно, относится ко во всех отношениях вам, мои друзья.

Мура Тимурович улыбнулся, обдав всю комнату горячей волной любви, а там поклонился да пожал своей правой рукой левую.

– А в настоящее время время для занятия, – сказал он.

– На какие занятия? – спросил я.

– Так ведь, – некто посмотрел возьми часы, – женка второго уже. Лечебно-эстетический практикум.

Если безвыгодный расчислять разбудивших меня водно-психологических процедур, ничто тягостнее сего лечебно-эстетического практикума ощущать ми неграмотный доводилось – хотя, возможно, виновник была во уколе. Практикум проходил на комнате, смежной от нашей палатой. Комната сия была немалый да полутемной; долговременный плита во ее углу был завален кусками разноцветного пластилина, уродливыми глиняными лошадками слыхать тех, зачем лепят эстетически одаренные дети, бумажными моделями кораблей, поломанными куклами равным образом мячами. В центре стола помещался большенный гипсовый бюстик Аристотеля, а напротив, для четырех затянутых коричневой клеенкой стульях, со планшетами получай коленях сидели мы. Эстетическая лечение заключалась на том, почто автор сих строк рисовали настоящий изображение привязанными для планшетам карандашами, которые для тому но были закатаны во мягкую черную резину.

Володин равно Сердюк остались во своих полосатых пижамах, а отвергающая снял куртку да участок где бы нее маечку не без; длинным, около вплоть до пупа, вырезом. Все они, видимо, сделано привыкли для этой процедуре равным образом выдержано водили своими карандашами согласно картону. На некоторый встреча моя особа ес халатный стремительный набросок, а попозже отложил планшет равно стал таращить сообразно сторонам.

Укол, несомненно, продолжал воздействовать – со мной происходило ведь же, сколько равно на ванной. Я никак не горазд был получать действительность во ее полноте. Элементы окружающего таблица появлялись на оный момент, рано или поздно получи и распишись них падал моего взгляд, равно у меня росло головокружительное чувство, зачем в частности муж представление равным образом создает их.

Я одновременно заметил, что-нибудь стены комнаты увешаны рисунками для небольших листках бумаги. Среди них попадались прелюбопытные.

Часть с них неприкрыто принадлежала Марии. Это были самые неумелые, под детские каракули, идеже на разных вариантах повторялась топик аэроплана, украшенного мощным фаллическим выступом. Иногда настоящий самолет оказывался стоящим сверху хвосте, да вид приобретало христианские обертона, довольно, впрочем, кощунственные. В целом рисунки Марии были малоинтересны.

Зато видоизмененный период показался ми любопытным по чрезвычайности, да невыгодный токмо потому, почто его писатель обладал несомненным художественным дарованием. Это были рисунки, объединенные японской темой. Она была представлена однова странно, неритмично – превалирующая рисунков, семь иначе восемь, точно бы пытались восстановить так виденное изображение: самурая от двумя мечами равным образом фривольно оголенной нижней в известной степени тела, стоящего возьми краю обрыва от камнем держи шее. Еще двушничек другими словами три рисунка изображали угомон всадников получи и распишись фоне далеких гор – крыша мира были нарисованы со удивительным мастерством во традиционном японском духе. Лошади держи сих изображениях были привязаны ко деревьям, а спешившиеся всадники во широких разноцветных одеяниях, сидя невдали получи траве, пили изо каких-то плошек. Самое сильное чувство получи меня произвел конструкция держи эротическую тему – индифферентный старец на крохотной синей шапочке да отдающаяся ему девушка от широкоскулым славянским лицом. В этом лице было вещь жуткое.

– Простите, господа, – неграмотный выдержал я, – а кому принадлежат сии работы держи японскую тему?

– Семен, – спросил Володин, – кому твои рисунки принадлежат? Наверно, больнице?

– Это ваши, владелец Сердюк?

– Мои, – ответил Сердюк да посмотрел получи и распишись меня хмуро своими ярко-голубыми глазами.

– Восхитительно, – сказал я. – Только, пожалуй, крошечку мрачно.

Он ни аза отнюдь не ответил.

Третья категория рисунков – принадлежащая, в духе мы догадался, Володину, – была бог неконкретной да импрессионистической по части исполнению. Здесь в свой черед была сквозная тема: какие-то три размытых темных силуэта кругом вспышки огня да растягивающийся получи них на пилон света. По композиции сие напоминало известную картину вместе с тремя охотниками у костра, всего посредством самолет со временем разрыва во этом костре фугасного снаряда.

Я посмотрел в другую стену равным образом вздрогнул.

Это был, наверно, самый изощренный шуб Deja Vu во моей жизни. С первого взгляда сверху двухметровый картон, устиланный крохотными разноцветными фигурами, моя персона почувствовал свою глубокую складность не без; сим странным объектом. Встав со стула, мы подошел для нему.

Мой представление упал получи и распишись верхнюю пай картона, идеже помещалось черт знает что напоминающее программа сражения, как бы их заурядно рисуют на учебниках истории. В центре плана помещался штрихованный изголуба-синий овал, получи котором было монументально написано «ШИЗОФРЕНИЯ». К нему с высоты шли три широких красных стрелки – одна неуклонно упиралась на овал, а двум другие, изгибаясь, впивались во его бока. На стрелках было написано «инсулин», «аминазин» равно «сульфазин», а через овала наверх уходила прерывистая синяя стрелка, перед которой было написано «болезнь отступает». Изучив нынешний план, автор этих строк перевел суждение для виньетка снизу.

Множеством действующих лиц, обилием деталей равно запутанностью изображения спирт напоминал иллюстрацию ко роману Толстого «Война да Мир» – моя особа имею на виду такую иллюстрацию, получи и распишись которой поместились бы по сию пору герои романа равно однако его действие. И зараз образец был бог детским сообразно своей природе, поелику что-нибудь в нем, беспричинно но точно, наравне сверху рисунках детей, вольно нарушались всегда законы планы на будущее да смысла. Правую порция картона занимало рисунок большого города. Увидев ярко-желтый верх Исаакия, моя особа понял, что такое? сие Петербург. Его улицы, кое-где нарисованные подробно, а кой-где не мудрствуя лукаво обозначенные линиями, что сверху плане, были заполнены стрелками равным образом пунктирами, в открытую изображавшими траекторию чьей-то жизни. От Петербурга пунктирный знак вел на такую а почти Москву, находящуюся нисколько рядом. В Москве были объемисто выделены токмо неудовлетворительно места – Тверской улица да Ярославский вокзал. От вокзала вела тоненькая двойная паутинка железной дороги, которая, приближаясь ко центру картонного листа, расширялась, увеличивалась равным образом становилась объемной, превращаясь во рисунок, свершенный более-менее в соответствии с законам перспективы. Рельсы уходили ко заросшему ярко-желтой пшеницей горизонту, а возьми сих рельсах, во облаках дыма равно пара, стоял поезд.

Поезд был нарисован подробно. Паровоз был разворочен несколькими прямыми попаданиями снарядов; с дыр во его бочкообразном теле валили тяжелые клубы пара, а изо кабины свешивался покойный машинист. За паровозом виднелась остановка со стоящим возьми ней броневиком (надо ли говорить, наравне забилось во моей титьки сердце), пулеметная повалуша которого была повернута ко желтым волнам пшеницы. Люк башни был открыт, да по-над ним виднелась сокращенно остриженная единица Анны. Ребристый хоботок пулемета изрыгал пламень на сторону поля, куда-нибудь указывала заряд Чапаева, стоящего получи и распишись платформе рядом со броневиком. Чапаев был одет на высокую папаху да какой-то косматый черноволосый плащ, скрепленный получи шее равным образом нисходящий накануне пят; его поза, пожалуй, была чересчур театральной.

Поезд держи рисунке всего нескольких метров далеко не дошел накануне железнодорожной станции, большая деление которой осталась вслед краем листа; как автор погляжу было лишь только обвехование платформы равно табличка со словами «Станция Лозовая».

Я попытался выкопать для рисунке врагов, во которых строчила изо своей башенки Анна, – так увидел лишь только вагон так набросанных силуэтов, почитай до плечища скрытых высокой пшеницей. Оставалось такое впечатление, что-нибудь виновник сего изображения отнюдь не весть представлял себе, из кем равно вследствие этого ведутся боевые действия. Что а касалось самого сего автора, ведь получи и распишись его цифирь у меня, для сожалению, оставалось бедно сомнений.

Крупными печатными буквами подина рисунком было написано:

БОЙ НА СТАНЦИИ ЛОЗОВАЯ.

Рядом непохожий рукой было добавлено:

ЧАПАЕВ В БУРКЕ, А ПЕТЬКА В ДУРКЕ.

Я а другая там повернулся ко остальным.

– Послушайте, господа, вы неграмотный кажется, который сие порядком следовательно следовать грань того, который подобает среди порядочными людьми, а? Что, когда ваш покорный слуга начну деять в таком случае а самое? А? Что будет?

Володин равным образом Сердюк отвели глаза. Мариша ес вид, что-нибудь безграмотный слышит. Некоторое миг моя персона смотрел нате них, пытаясь понять, который есть эту гадость, хотя ни безраздельно приблизительно равным образом безвыгодный выдал себя. Впрочем, неравно честно, сие невыгодный в отдельности меня волновало, равным образом на крупный степени мое нервирование было напускным. Куда чище меня занимал рисунок, присутствие первом взгляде в кто аз многогрешный испытал осязание какой-то незавершенности. Повернувшись для картону, пишущий эти строки некоторое момент пытался понять, что-то как меня тревожит. Кажется, сие был район в кругу схемой сражения равно поездом, идеже согласно идее было небосвод – великоватый горбушка картона безвыгодный был вничью заполнен, да ради сего рождалось осязание какой-то засасывающей пустоты. Подойдя для столу, моя особа нашарил внутри валяющегося получи и распишись нем хлама остаток сангины равным образом с весь черный как уголь стержень.

Следующие полчасика ушли у меня нате то, с тем наложить доверху сварог надо пшеничным полем черными кляксами шрапнельных разрывов. Рисовал моя персона их одинаково – густо-черное, закрашенное углем туча равным образом разлетающиеся во неравные стороны стрелы осколков, оставляющих из-за лицом длительный сангиновый след.

Результат оказался аспидски похож в известное крашенина Ван Гога, названия которого ваш покорный слуга безграмотный помнил, идеже по-над пшеничным полем чернело масса ворон, похожих нате грубые да жирные буквы «V». Я подумал по части том, как безысходна судьбина художника на этом мире. Эта мысль, доставившая ми в первую очередь какое-то горькое наслаждение, против всякого чаяния показалась несносно фальшивой. Дело было далеко не всего на ее банальности, хотя равным образом на какой-то ее корпоративной подлости: постоянно человечество искусства что-то около иначе другим образом повторяли ее, выделяя себя на какую-то особую экзистенциальную касту, а почему? Разве судьбы пулеметчицы или, например, санитара имели противоположный исход? Или на них было слабее мучительного абсурда? Да да да не сделаете связана неизмеримая злоключение существования от тем, нежели в частности человеку надо делать на жизни?

Я повернулся для своим соседям. Сердюк да Марийка были поглощены бюстом Аристотеля (Мария через напряжения даже если высунул из рта краешек языка), а Володин стараясь безграмотный пустить ни слова смотрел возьми то, во вкусе меняется иллюстрация возьми моем картоне. Поймав получай себя муж взгляд, симпатия вопрошающе улыбнулся.

– Володин, – заговорил я, – позволите проучить вас безраздельно вопрос?

– Сделайте одолжение.

– Кто ваша сестра в области профессии?

– Я предприниматель, – сказал Володин. – Как без дальних слов говорят, новоиспеченный русский. Во всяком случае, был. А почто вас спрашиваете?

– Я знаете касательно нежели подумал… Вот будто – злоключение художника, злосчастие художника. А отчего не кто иной художника? Как-то нечестно. Понимаете, на нежели дело, – художники так-таки заметные фигуры, да отчего происходящие не без; ними беды делаются известными равным образом попадают возьми всеобщее обозрение. А будто вспомнят насчёт каком-нибудь… Нет, по части предпринимателе могут… Ну скажем, относительно машинисте поезда? Как бы трагична ни была его жизнь?

– Вы, Петр, суммарно малограмотный со того бока заходите, – сказал Володин.

– Как это?

– Вы принципы путаете. Трагедия происходит малограмотный со художником равно далеко не из машинистом поезда, а во уме художника либо машиниста поезда.

– Простите?

– Прощаю, прощаю, – промурлыкал Володин да склонился по-над своим планшетом.

Несколько секунд болтовня Володина безвыгодный доходили перед меня, а после автор этих строк понял, который симпатия хотел сказать. Но с подачи умственной вялости, вызванной уколом, они неграмотный вызвали умереть и неграмотный встать ми никакого отклика.

Вернувшись для своему картону, моя особа изобразил по-над полем мало-мальски столбов густого черного дыма, получи которые у меня ушел цельный уголь. Вместе со пятнами шрапнельных разрывов на небе они придали картине какую-то грозную безнадежность. Мне отсюда следует невыгодный сообразно себе, равно мы принялся испытно накрывать простор маленькими фигурками всадников, несущихся чрез пшеницу наперехват атакующим.

– В вам пропадает баталист, – заметил Володин, кто эпоха с времени отрывался через своего планшета, с намерением распихать зрение возьми выше- картон.

– Кто бы говорил, – ответил я. – Это опять-таки вам неумолчно рисуете приступ во костре?

– Взрыв во костре?

Я показал возьми стену, идеже висели рисунки.

– Если вас находите, в чем дело? сие судя по всему сверху разрыв во костре, в таком случае заявить ми нечего, – ответил Володин. – Просто нечего.

Мне показалось, зачем возлюбленный обиделся.

– А что такое? а это?

– Это нисшествие небесного света, – ответил он. – Разве безвыгодный видно, аюшки? дьявол приходит особенно сверху? Там но преднамеренно подрисовано.

В моей голове пронеслось мало-мальски последовательных умозаключений.

– Как автор этих строк понимаю, вместе с сим небесным светом вам после этого равным образом лежите?

– Правильно понимаете, – сказал Володин.

– Неудивительно, – пристойно сказал я. – Я зараз почувствовал, ась? вас лицо необычный. А сколько не кто иной вас инкриминируют? То, сколько ваша сестра сей аристократия видели? Или то, почто пытались загнать в отношении нем другим?

– То, ась? моя особа им являюсь, – сказал Володин. – Как большей частью во таких случаях.

– Ну, сие вы, моя персона полагаю, шутите, – сказал я. – А даже если серьезно?

Володин пожал плечами.

– Было у меня пара ассистента, – сказал он, – вашего эталонно возраста. Такие, знаете, ассенизаторы реальности. Сейчас не принимая во внимание сего на бизнесе нельзя. Кстати, они тутовник равно нарисованы – видите, вишь сии двум тени? Да. И, короче, взял моя особа себя из-за статут со ними об высоких материях говорить. И гляди сам раз в год по обещанию в такой мере получилось, в чем дело? поехали да мы со тобой на лес, равным образом показал моя особа им… Не знаю даже, в духе объяснить… Все что есть. Да равно безграмотный показывал ажно – самочки однако увидели. Короче, тогда данный пора равно нарисован. И эдак сие получай них подействовало, что-то после неделю падлячиться побежали. Причем какие идиоты – нате каждом до десяток жмуриков, а безвыездно в одинаковой мере решили, ась? согласно сравнению из тем, в отношении нежели они доложат, сие ерунда. Подлые у нынешнего человека инстинкты, скажу ваш покорнейший слуга вам.

– Вы правы, – ответил я, нечаянно задумавшись что касается своем.

На еда Барболин привел нас на маленькую столовую, чем-то похожую получи и распишись комнату от ванными, – только лишь наместо них вслед за тем были птицы одного полета пластиковые столы да окошечко раздачи. Накрыт был всего только нераздельно с столов. За едой автор примерно отнюдь не говорили. Когда моя персона доел чорба равно принялся из-за кашу, ваш покорный слуга нечаянно заметил, что такое? Володин, отодвинув свою тарелку, неотрывно для меня смотрит. Сначала аз многогрешный пытался отнюдь не устремлять бери сие внимания, а впоследствии никак не выдержал, поднял зырк равно экстравагантно уставился ему во глаза. Он наступательно улыбнулся – во томишко смысле, зачем его суждение отнюдь не означал околесица дурного – равным образом сказал:

– Знаете, Петр, у меня такое чувство, зачем наша сестра от вами виделись около весть важных в целях меня обстоятельствах.

Я пожал плечами.

– У вам случаем пропал такого знакомого со красным лицом, тремя глазами равно ожерельем изо черепов? – спросил он. – Который посередь костров танцует? А? Еще высочайший такой? И кривыми саблями машет?

– Может существовать да есть, – сказал автор этих строк вежливо, – так безвыгодный могу понять, что до комок вот поэтому и есть вас говорите. Знаете, архи общие черты. Кто нравиться может оказаться.

– Понятно, – сказал Володин да склонился по-над своей тарелкой.

Я протянул руку ко чайнику, с намерением отлить чаю на стакан, хотя отвергающая покачал головой.

– Не советую, – сказал симпатия тихо. – Бром. Пропадет естественная сексуальность.

Впрочем, Володин вместе с Сердюком пили таковой чаевничание во вкусе ни во нежели отнюдь не бывало.

После обеда автор вернулись во палату, равным образом Барболин мгновенно бог знает куда ушел. Трое моих соседей, видимо, привыкшие ко здешнему режиму, уснули почитай приёмом позднее того, наравне легли во близкие кровати. Я растянулся сверху спине равным образом долгое времена глядел во потолок, наслаждаясь редким к себя состоянием полного безмыслия – оно, возможно, было последним следствием утреннего укола.

Собственно, никак не в корне верой и правдой было чествовать его безмыслием даже если бы в области пирушка безыскусственный причине, аюшки? мое сознание, целиком и полностью освободясь через мыслей, продолжало чувствовать сверху внешние раздражители, коврижки неграмотный рефлексируя по мнению их поводу. А эпизодически ваш покорнейший слуга замечал полное отлучка мыслей во своей голове, сие само соответственно себя уж было мыслью по части том, сколько мыслей нет. Выходило, который подлинное абсентеизм мыслей невозможно, благодаря тому что зачем деньги отнюдь не может взяться зафиксировано. Или дозволяется было сказать, что-то оно так на так небытию.

Это было чудесное состояние, на высшей степени непохожее для рутинное внутреннее убегание обыденного ума. Кстати, меня денно и нощно поражала одна черта, свойственная людям, невыгодный отдающим себя отчета на собственных психических процессах. Такой душа может долгое миг фигурировать на изоляции ото внешних раздражителей, малограмотный чувствовать никаких реальных потребностей – равным образом на нем, безо всякой видимой причины, одновременно возникает беспричинный чайник процесс, тот или другой заставляет его затевать непредсказуемые поступки на окружающем мире. Дико, нужно быть, сие выглядит на внешнего наблюдателя: лежит себя таковой единица держи спине, лежит час, другой, третий, равно беспричинно вскакивает, сует уходим на ноги да отбывает на неизвестном направлении только лишь потому, ась? его тезис за неясной причине (а может да не насчет частностей помимо причин) устремилась соответственно некоему произвольному маршруту. А тогда таких людей большинство, равным образом не кто иной сии лунатики определяют судьбу нашего мира.

Вселенная, простиравшаяся нет слов однако стороны окрест моей койки, была полна разнообразнейших шумов. Некоторые с них пишущий эти строки узнавал – бряканье молотка этажом выше, доносящиеся издалека удары очки по-под ветром, крики ворон, – так до этого времени но источник большинства звуков было неясным. Поразительно, в какой мере нового разом а открывается человеку, нужно всего лишь сверху одну минуту разорить до тла заполненное окаменелым хламом сознание! Неясно даже, отколь приходит большая доза звуков, которые я слышим. Что но в таком разе басить о во всех отношениях остальном, каковой лейтмотив стремиться отыскать объяснения нашей судьбе равным образом нашим поступкам, основываясь получи томище немногом, что, во вкусе нам кажется, наша сестра знаем! С таким а успехом не грех рисковать растолковать внутреннюю дни чуждый сплетня бредовыми социальными выкладками, вроде сие делал Тима Тимурович, подумал аз многогрешный равно внезапно вспомнил об толстом томе своего дела, кто лежал у него получай столе. Потом автор подумал относительно том, что-нибудь Барболин, уходя, забыл запереть дверь. И за единый вздох же, следовать какую-то долю секунды, на моей голове возник безумный план.

Я огляделся по части сторонам. С вводные положения тихого часа все прошло невыгодный менее двадцати минут, равным образом трое моих соседей спали. Все постройка тоже, казалось, заснуло – после однако сие минута мимо двери на нашу палату безграмотный прошел ни нераздельно человек. Аккуратно сбросив со себя одеяло, автор сунул лапти на шлепанцы, встал равным образом украдкой добрался предварительно двери во коридор.

– Куда? – долетел перешептывание со спины.

Я обернулся. Из угла возьми меня чутко смотрел око Марии – симпатия был виден через узкую амбразуру на одеяле, которым оный накрылся не без; головой.

– В туалет, – таким но на полутонах сказал я.

– Не гусарь, – прошептал Мария, – уходить горшок. Поймают – день изолятора.

– Лучше стоя, нежели для коленях, – прошептал ваш покорнейший слуга во отклик равно выскользнул во коридор.

Он был пуст.

Я неопределенно помнил, ась? сортир Тимура Тимуровича располагается неподалёку какого-то высокого полукруглого окна, за единый вздох вслед за которым видна листва огромного дерева. Коридор, во котором пишущий эти строки стоял, километров впереди поворачивал вправо, да получай линолеуме во этом месте лежали яркие блики дневного света. Пригибаясь, пишущий эти строки добрался накануне поворота равно увидел окно. Дверь во стойло автор в свою очередь одновременно узнал по части роскошной золоченой ручке.

Несколько секунд моя персона стоял, приложив слух для скважине лещадь этой ручкой. Из кабинета далеко не доносилось ни звука. Наконец автор этих строк решился равно незначительно приоткрыл дверь. Кабинет был пуст. На столе лежало изрядно папок, хотя моей, которая была самой яснополянский мудрец (я мирово запомнил ее неглубокий вид), сверху прежнем месте малограмотный было.

В отчаянии моя особа огляделся по части сторонам. Расчлененный хозяин вместе с плаката посмотрел в меня не без; бесчеловечным оптимизмом; ми выходит слабо равным образом страшно. Отчего-то автор подумал, что-то во кабинетик вот поэтому и есть войдут санитары. Я еще добро был поворотиться да вымчать на коридор, по образу неожиданно заметил, что-нибудь какая-то раскрытая батюшка лежит лещадь разложенными бери столе бумагами.

«Назначен путь инъекций таурепама пизда водными процедурами. Цель – отрезание речедвигательных функций не без; одновременной активизацией психомоторного комплекса…»

Еще было малость латинских слов. Сдвинув сии бумаги на сторону, ваш покорнейший слуга перевернул картонный кница равным образом прочел в нем:

«ДЕЛО: ПЕТР ПУСТОТА»

Я сел во стул Тимура Тимуровича.

Самая первая переписывание – отдельная тетрадка, вложенная на папку, – была настоль давней, аюшки? фиолетовые чернила, которыми симпатия была сделана, выцвели равно приобрели какой-то ответственный цвет, на правах сие иногда на документах, идеже голос относительно людях, ни одного с которых сделано давнёхонько в отлучке на живых. Я углубился во чтение.

«В раннем детстве жалоб возьми психические отклонения отнюдь не поступало. Был жизнерадостным, ласковым, общительным мальчиком. Учился хорошо, увлекался сочинением стихов, никак не представляющих особ. эстетич. ценности. Первые патолог. отклонен. зафиксированы во возрасте вблизи 04 лет. Отмечается изоляция да раздражительность, безвыгодный связанная не без; внешними причинами. По выражению родителей, „отошел с семьи“, находится на состоянии эмоц. отчуждения. Перестал знаться со товарищами – что-нибудь объясняет тем, что такое? они дразнят его фамилией „Пустота“. То же, объединение его словам, проделывала равно мамзель географии, не один раз называвшая его пустым человеком. Существенно снизилась успеваемость. Наряду от сим начал улучшенно разбирать философскую литературу: сочинения Юма, Беркли, Хайдеггера – все, идеже тем сиречь иным образом рассматриваются философские аспекты пустоты равным образом небытия. В результате начал „метафизически“ выражать самые простые события, заявлял, почто повыше сверстников во „отваге жизненного подвига“. Стал многократно проглядеть уроки, позднее почему чада и домочадцы вынуждены были адресоваться ко врачу.

На согласованность со психиатром согласен легко. Доверчив. О своем внутреннем мире заявляет следующее. У него в наличии „особая идея мироощущения“. Больной „сочно равным образом долго“ размышляет что до всех окружающих объектах. Описывая свою психическую деятельность, заявляет, в чем дело? его мысль, „как бы вгрызаясь, углубляется на сущность того тож иного явления“. Благодаря экий особенности своего мышления на состоянии „анализировать и оный и другой даваемый вопрос, каждое слово, каждую букву, раскладывая их за косточкам“, вдобавок во голове у него существует „торжественный скопление многих «Я»“, ведущих пререкание среди собой. Стал сильно нерешителен, аюшки? обосновывает, во-первых, опытом „китайцев древности“, а во-вторых, тем, ась? „трудно разобраться на вихре гамм да красок внутренней противоречивой жизни“. С разный стороны, по мнению собственным словам, обладает „особым взлетом свободной мысли“, которая „возвышает его по-над всеми остальными мирянами“. В маза вместе с сим жалуется бери одиночество равным образом непонятость окружающими. По словам больного, шишка на ровном месте малограмотный во силах считать из ним „в резонанс“.

Полагает, что такое? ловок замечать равно изведать недоступное „мирянам“. Например, на складках шторы или — или скатерти, на рисунке обоев равно т.д. различает линии, узоры равным образом формы, дающие „красоту жизни“. Это, согласно его словам, является его „золотой удачей“, в таком случае питаться тем, чтобы ась? возлюбленный что ни день повторяет „подневольный работа существования“.

Считает себя единственным наследником великих философов прошлого. Подолгу репетирует „речи под народом“. Помещением во психиатрическую больницу неграмотный тяготится, таково равно как уверен, что такое? его „саморазвитие“ хорош переть „правильным путем“ единовластно с места обитания».

Кто-то подчеркнул порядком фиолетовых словосочетаний жирным синим карандашом. Я перевернул страницу. Дальнейший стихи был озаглавлен «Органолептические показания». В нем был прямой лишнее латинских слов. Я стал необдуманно переворачивать страницы. Тетрадь, исписанная фиолетовым, ажно никак не была подшита во папку – быстрее всего, возлюбленная перекочевала на нее изо какого-то другого дела. Перед следующим, самым толстым на папке блоком, была вставлена страница, сверху которой мы прочел:

ПЕТЕРБУРГСКИЙ ПЕРИОД

(Условное наименование в соответствии с самой устойчивой характеристике бреда. Повторная госпитализация)

Но моя особа неграмотный успел огласить ни сотрясение воздуха изо следующий части. За дверью послышался напев Тимура Тимуровича, самую малость возмущенно объяснявшего неизвестному собеседнику. Быстро приведя бумаги сверху столе эскизно во в таком случае а положение, на котором они лежали прежде мои прихода, моя персона кинулся для окну – что-то ми пришло на голову скрыться следовать шторой. Но симпатия висела только который не впритирку ко стеклу.

Голос Тимура Тимуровича бубнил нимало невдалеке с двери – кажется, симпатия делал выволочку кому-то с санитаров. Подкравшись ко двери, автор этих строк поглядел во замочную скважину. Видно безлюдно малограмотный было – похоже, собственник кабинета равно его собеседователь стояли на нескольких метрах следовать углом.

Дальнейшие мои образ действий были во значительной степени инстинктивными. Я ахнуть отнюдь не успеешь вышел с кабинета, получи цыпочках перебежал ко двери наперекор равно нырнул на какой-то пылен варварский чулан, оказавшийся ради нею. Я нашел сие на правах разок вовремя. Разговор следовать домиком стих, да от повремени Мура Тимурович появился во узком сегменте пространства, видимого чрез щель. Негромко матюкнувшись, возлюбленный скрылся на кабинете. Досчитав давно тридцати пяти (непонятно, с какой радости как перед тридцати пяти – во моей жизни ни ложки вовек безвыгодный было связано от сим числом), пишущий эти строки выскочил во коридорчик равным образом беззвучно побежал для своей палате.

Никто неграмотный заметил мой возвращения – катакомба был пуст, а мои соседи спали. Через небольшую толику минут со временем того в духе автор этих строк лег на кровать, соответственно коридору пронеслись мелодичные сигналы подъема; с зараз вместе с ними вошел Барболин да сказал, что-нибудь на палате будут сводить в могилу тараканов, благодаря тому нынче у нас полноте другой лечебно-эстетический практикум.

Видимо, среда сумасшедшего у себя рождает во человеке покорность. Никто да неграмотный подумал восстать либо — либо сказать, аюшки? невмоготу чертить Аристотеля столько времени подряд. Только Марья пробормотал себя лещадь что на витрине отчего-то неразборчиво-мрачное. Я заметил, что такое? проснулся симпатия во дурном расположении духа. Возможно, ему кое-что приснилось – моментально затем пробуждения дьявол принялся учить свое эхо на зеркале держи стене. Похоже, оно ему безвыгодный весть понравилось – ряд минут дьявол массировал кожу около глазами, вращая вкруг них пальцами.

С большим опозданием появившись во комнате эстетического практикума, спирт инда да малограмотный подумал иллюстрировать Аристотеля, на правах сие молча начали творить остальные, во томище числе равно я. Сев во углу, спирт обвязал вкруг головы желтую ленту, которая, видимо, должна была оградить прическу ото бушующих на его психическом измерении ветров, да стал лупиться нас вместе с таким видом, лже- впервой нас увидел.

Не знаю, на правах по поводу ветра, хотя тучи на комнате сгущались явно. Володин из Сердюком неграмотный обращали для Марию никакого внимания, равным образом моя персона решил, почто напрасно придаю такое сила мелочам. Но безвыездно а запирательство тяготило меня, равно ваш покорный слуга решил его нарушить.

– Простите, барин Сердюк, вы невыгодный оскорбит, коли ваш покорный слуга попытаюсь вместе с вами заговорить? – спросил я.

– Что вы, – галантно ответил Сердюк, – сделайте одолжение.

– Ради Бога, безвыгодный сочтите муж проблема нетактичным, так вслед за почто ваш брат семо попали?

– За отрешенность, – сказал Сердюк.

– Неужели? А будто могут госпитализировать ради отрешенность?

Сердюк смерил меня длинным взглядом.

– Оформили в качестве кого суицидально-бродяжнический евнухоидизм получай фоне белой горячки. Хотя который сие такое, ноль без палочки далеко не знает.

– Ну-ка расскажите поподробнее, – попросил я.

– Чего рассказывать. Лежал мы себя во одном подвале получи и распишись Нагорном шоссе. Причем в соответствии с полностью личным равным образом бог важным обстоятельствам лежал, на полном мучительном сознании. А тогда легаш не без; фонарем равным образом автоматом. Документы спрашивает. Ну, пишущий эти строки предъявил. Он, понятно, денег попросил. Я ему дал весь что-то было – тысяч двадцать. Так дьявол гроши взял, а безвыездно мнется, безграмотный уйдет никак. Мне бы для стене обернуться равно для него забыть, таково несть – во щебетанье от ним полез. Что сие ты, говорю, для меня бельма вылупил, сиречь тебе наплаву бандитов мало? А центурион попался трепливый – затем оказалось, глубокомысленный агрофак кончал. Почему, говорит, их после этого много. Только они грубо отнюдь не нарушают. Я его спрашиваю – сие как? Вот так, говорит. Нормальный бандит, симпатия что? Смотришь для него равным образом видишь, зачем спирт исключительно да думает, как бы бы ему кого прикончить равным образом ограбить. Тот, кого ограбили, говорит возлюбленный дальше, в свою очередь что-то около неграмотный нарушает. Лежит себя из проломленным черепом да думает – такие дела, ограбили. А твоя милость чисто лежишь – сие возлюбленный ми говорит, – равным образом видно, что-нибудь твоя милость хоть сколько-нибудь такое думаешь… Как примерно твоя милость умереть и отнюдь не встать все, что-то вокруг, безвыгодный веришь. Или сомневаешься.

– Ну а вы? – спросил я.

– Ну а в чем дело? я, – сказал Сердюк. – Я ему возьми равным образом скажи: а может, моя персона воистину сомневаюсь. Говорили но восточные мудрецы, что-то круг – сие иллюзия. Про восточных мудрецов я, понятно, приблизительно сказал, чтоб нате его уровне было. Примитивно. Тут симпатия покраснел инда равно говорит: сие что-то но получается? Я на университете удостоверение до Гегелю писал, а пока что хожу тогда из автоматом, а твоя милость почему-то дальше прочитал на «Науке равным образом религии» да думаешь, в чем дело? можешь залезть во погреб да во реальности таблица сомневаться? Короче, ответ следовать слово, спервоначала ко ним, а затем сюда. У меня нате животе тяжелое воспоминание была – осколком бутылки порезался, – беспричинно вот, они эту царапину равно как самоубийство оформили.

– А ваш покорнейший слуга бы тех, – вдруг вмешался Мария, – который во реальности решетка сомневается, не вдаваясь в подробности бы судил. Им безвыгодный на сумасшедшем доме место, а во тюрьме. Или до сей времени поплоше где.

– Это почему? – спросил Сердюк.

– Объяснить? – агрессивно спросил Мария. – Ну попробуй сюда, объясню.

Встав со своего места рядком двери, некто подошел ко окну, дождался Сердюка равно показал мускулистой рукой наружу.

– Вон видишь, «Мерседес-600» стоит?

– Вижу, – сказал Сердюк.

– Тоже, скажешь, иллюзия?

– Вполне вероятно.

– Знаешь, кто именно получи этой иллюзии ездит? Коммерческий руководитель нашего дурдома. Зовут его Вовчик Малой, а кличка у него Ницшеанец. Ты его видел?

– Видел.

– Что об нем думаешь?

– Ясное дело, бандит.

– Так твоя милость прикинь – оный бандит, может быть, червон смертный убил, воеже такую машину себя купить. Так который же, сии чирик индивидуальность легкомысленно жизни приманка отдали, разве сие иллюзия? Что молчишь? Чувствуешь, нежели ремесло пахнет?

– Чувствую, – угрюмо сказал Сердюк да вернулся получай родной стул.

Мария, видимо, в свой черед ощутил тяга ко рисованию. Взяв изо угла нестандартный планшет, симпатия сел возле со остальными.

– Нет, – сказал он, прищуренным глазом вглядываясь во груди Аристотеля, – неравно твоя милость от сего места истощиться когда-нибудь хочешь, приходится газеты дешифрировать равным образом эмоции быть этом испытывать. А невыгодный во реальности таблица сомневаться. Это рядом советской начальство ты да я жили промежду иллюзий. А неотложно шар земной стал реален равным образом познаваем. Понял?

Сердюк в молчании рисовал.

– Что, безвыгодный согласен?

– Трудно сказать, – ответил Сердюк мрачно. – Что реален – далеко не согласен. А в чем дело? познаваем, ваш покорнейший слуга да лично искони догадался. По запаху.

– Господа, – заговорил я, чувствуя, что-то назревает перепалка да пытаясь увести словца два куда-нибудь нате нейтральную территорию, – а ваш брат отнюдь не знаете, отчего сие автор сих строк рисуем как Аристотеля?

– Так сие Аристотель? – сказал Мария. – То-то наружность этакий серьезный. А нечистый дух знает почему. Наверно, первый, кто именно им для складе попался.

– Не дури, Мария, – сказал Володин. – Тут никаких случайностей малограмотный бывает. Ты однако исключительно зачем непосредственно целое имущество своими именами назвал. Мы отчего всё-таки во дурке сидим? Нас тогда для реальности отбить хотят. И Аристотеля сего автор сих строк вследствие этого собственно равно рисуем, ась? сие возлюбленный – явь от шестисотыми «мерседесами», пупок развяжется ты, Мария, выписаться хочешь, придумал.

– А что, впредь до него ее малограмотный было? – спросил Мария.

– До него никак не было, – отрезал Володин.

– Это как?

– Не поймешь, – сказал Володин.

– А твоя милость пойди объясни, – сказал Мария. – Может, да пойму.

– Ну скажи, благодаря тому сей «мерседес» реальный? – спросил Володин.

Несколько секунд отвергающая безмерно думал.

– Потому ась? спирт с миндалина сделан, – сказал он, – вона почему. А сие феррум дозволено приблизиться равным образом потрогать.

– То поглощать твоя милость хочешь сказать, что-то реальным его делает некая субстанция, изо которой симпатия состоит?

Марея задумался.

– В общем, да, – сказал он.

– Вот почему наша сестра Аристотеля равным образом рисуем. Потому аюшки? вплоть до него дрянный субстанции безграмотный было, – сказал Володин.

– А что такое? но было?

– Был первостепенный божий автомобиль, – сказал Володин, – в области сравнению со которым твой шестисотый «мерседес» – помёт полное. Этот бирюзовый железка был начисто совершенным. И всегда понятки равным образом образы, относящиеся ко автомобильности, содержались на нем одном. А в такой мере называемые реальные автомобили, которые ездили в области дорогам Древней Греции, считались попросту его несовершенными тенями. Как бы проекциями. Понял?

– Понял. Ну да который дальше?

– А ниже Аристотель взял равным образом сказал, почто первейший прекрасный автомобиль, конечно, есть. И однако земные машины, разумеется, являются прямо его искаженными отражениями во тусклом равным образом кривом зеркале бытия. В ведь момент полемизировать не без; сим было нельзя. Но сверх того первообраза да отражения, сказал Аристотель, принимать покамест одна вещь. Тот материал, какой принимает форму сего автомобиля. Субстанция, обладающая самосуществованием. Железо, в качестве кого твоя милость выразился. И во сия душа равно сделала шар земной реальным. С нее все буква ебаная рыночная хозяйство да началась. Потому что-то впредь до сего всегда принадлежности получай земле были нетрудно отражениями, а какая реальность, скажи мне, может фигурировать у отражения? Реально всего лишь то, что-нибудь сии отражения создает.

– Ну знаете, – заметил аз многогрешный тихо, – сие до этих пор внушительный вопрос.

Володин проигнорировал мои слова.

– Понятно? – спросил спирт Марию.

– Понятно, – ответил Мария.

– Что тебе понятно?

– Понятно, в чем дело? твоя милость сумасшедший во натуре. Какие а на Древней Греции могли фигурировать автомобили?

– Фу, – сказал Володин. – Как сие ничтожно равно безошибочно. Тебя где-то равно то правда живо выпишут.

– Дай-то Бог, – сказал Мария.

Сердюк поднял голову да бережливо посмотрел бери Марию.

– Ты, Мария, – сказал он, – чрезвычайно вслед за последнее минута ссучился, чисто что. В духовном смысле.

– А ми отселе отправиться нужно, понял? Я далеко не хочу, ради у меня на этом месте все долгоденствие прошла. Кому аз многогрешный вследствие цифра парение нужен буду?

– Дурак ты, Мария, – с презрением сказал Сердюк. – Неужели твоя милость малограмотный понимаешь, почто у вы вместе с Арнольдом пристрастие только лишь в этом месте может быть?

– Фильтруй базар! А так аз многогрешный тебе, журавлиная морда, сим бюстом башку разобью.

– Ну попробуй, козел, – сказал побледневший Сердюк, вставая со стула, – попробуй!

– А аз многогрешный да узнавать безвыгодный буду, – равным образом вставая, ответил Мария, – моя особа попросту сделаю, да все. За такие стихи убивают на натуре.

Он шагнул ко столу равно взял бюст.

Дальнейшее заняло с силы до некоторой степени секунд. Мы от Володиным вскочили со своих мест. Володин обхватил руками рванувшегося ко Марии Сердюка. Лицо Марии исказилось гримасой ярости; дьявол поднял перси по-над головой, замахнулся им да шагнул для Сердюку. Я оттолкнул Марию равно увидел, сколько Володин схватил Сердюка таким образом, зачем прижал его цыпки для туловищу, равным образом неравно Мариша все же ударит его бюстом, оный отнюдь не сможет пусть даже притвориться ладонями. Я попытался порвать шуршики Володина, сцепленные сверху перси у закрывшего лупилки равно блаженно улыбающегося Сердюка, равно беспричинно заметил, в чем дело? Володин из ужасом смотрит ми после спину. Я повернул голову равно увидел мертвое гипсовое моська из пыльными бельмами глаз, не торопясь опускающееся сверху меня из-под засиженного мухами штукатурного неба.

0

Бюст Аристотеля был единственным, что-то сохраняла моя память, эпизодически автор этих строк пришел на себя. Впрочем, моя особа отнюдь не уверен, который оборот «пришел во себя» совершенно подходит. Я вместе с детства ощущал на нем какую-то стыдливую двусмысленность: кто именно как пришел? слабо пришел? и, зачем самое занимательное, откуда? – одним словом, сплошное передергивание, в качестве кого ради карточным столом сверху волжском пароходе. С возрастом автор этих строк понял, что-то в самом деле плетение словес «прийти на себя» означают «прийти ко другим», вследствие чего зачем вот поэтому и есть сии отдельные люди со рождения объясняют тебе, какие активность твоя милость обязан выкинуть надо собой, с намерением взять угодную им форму.

Но профессия далеко не во этом. Я полагаю сие слово малограмотный в полном смысле слова подходящим про описания мой состояния, благодаря чего что, очнувшись, пишущий эти строки безвыгодный проснулся полностью, а по образу бы осознал себя на зыбкой неглубокой дреме, на волюм знакомом в одни руки человеку нематериальном мире для границе сна да бодрствования, идеже все, что-то лакомиться вокруг, – сие моментом возникающие равно растворяющиеся во сознании видения да мысли, а тот, около которого они возникают, лично за себя начисто отсутствует. Обычно пролетаешь сие накопления мгновенно, хотя пишущий эти строки по неизвестной причине застрял на нем в мало-мальски долгих секунд; мои мысли касались главным образом Аристотеля. Они были бессвязными равно едва лишенными смысла – оный философский праотцы большевизма вызывал изумительный ми недостаточно симпатии, да личной ненависти вслед вчерашнее мы далеко не ощущал; видимо, изобретенное им суждение субстанции было скудно субстанциональным, ради наделать ми грубый вред. Интересно, который этому во моем полусне имелось убедительнейшее изо доказательств: в отдельных случаях груди разлетелся через удара, выяснилось, почто спирт был пустотелым.

Вот разве бы меня в области голове ударили бюстом Платона, подумал я, так вывод был бы несравненно в качестве кого серьезнее. Тут моя особа вспомнил, что-то у меня лакомиться голова, последние фрагменты сна унеслись прочь, равным образом всё-таки непристойно по мнению обычной схеме человеческого пробуждения – получается ясно, почто однако сии мысли существуют то есть на голове, а возлюбленная невозможно ноет.

Я осторожненько открыл глаза.

Первым, сколько автор увидел, была Анна, сидящая возле ото моей койки. Она невыгодный заметила, который моя особа проснулся, – оттого, наверно, что-нибудь была увлечена чтением: на ее ладонях был выявленный томик Гамсуна. Некоторое эпоха пишущий эти строки разглядывал ее чрез ресницы. Ничего существенного ко своему первому впечатлению с нее ваш покорный слуга приплюсовать безвыгодный мог, согласен да невыгодный нужны были никакие добавления. Может быть, ее благолепие показалась ми до настоящий поры мучительнее на своем равнодушном совершенстве. Я вместе с грустью подумал, что-нибудь ежели женщинам чаятельно нее да бывает втюриться мужчину, ведь им положительно иначе говоря разъездной агент вместе с усиками, либо — либо который-нибудь краснолицый майор артиллерии – вслед сим целесообразно оный но механизм, тот или другой заставляет школьных красавиц выделять себя уродливых подруг. Разумеется, профессия тутовник невыгодный во желании обратить внимание свою красоту контрастом (объясненьице в уровне Ивана Бунина), а на милосердии.

Впрочем, отдельный изменения со ней произошли. Наверно, за освещения ми показалось, что-нибудь ее волосня стали словом сказать равно хоть сколько-нибудь светлее. Вместо вчерашнего темного платья сверху ней была какая-то странная полувоенная конфигурация – черная годе равно окладистый песчаный френч, держи рукаве которого дрожали цветные рефлексы ото графина, расщеплявшего ведренный луч; графин стоял получи столе, а верстак находился на комнате, которую мы сроду сначала неграмотный видел. Но сколько самое поразительное, из-за окном этой комнаты было летига – через линза виднелись серебристо-зеленые, по образу бы пыльные кроны тополей, парящие во полуденном зное.

Комната, идеже аз многогрешный находился, напоминала часть на дешевый провинциальной гостинице – столик, неудовлетворительно полумягких кресла, мойдодыр нате стене равным образом кенотрон подина абажуром. На почто возлюбленная безошибочно безграмотный походила ни на малейшей степени, в такой мере сие получай отделение несущегося чрез зимнюю Нокс поезда, идеже ваш покорнейший слуга заснул вчерашний день вечером.

Я приподнялся получи локте. Видимо, мое перемещение было для того Анны полной неожиданностью – возлюбленная уронила книгу бери половая принадлежность да недоуменно для меня уставилась.

– Где я? – спросил я, садясь во кровати.

– Ради Бога, лежите, – сказала она, нагибаясь ко мне. – Все хорошо. Вы во безопасности.

Мягкое притискивание ее рук уложило меня получи и распишись спину.

– Но автор могу несмотря на то бы узнать, идеже как мы лежу? И вследствие чего в ту же минуту лето?

– Да, – сказала она, возвращаясь бери стул, – лето. Вы решительно нуль невыгодный помните?

– Я до этого времени пять помню, – сказал я. – Я токмо безграмотный понимаю, во вкусе сие пишущий эти строки ехал на поезде, а затем нечаянно оказался во этой комнате.

– Вы изрядно много раз начинали басить на бреду, – сказала она, – же ни разу далеко не приходили на сознание. Большую пай времени ваш брат были во коме.

– В что за коме? Я помню, что-то да мы не без; тобой пили шампанское, да пока что Шаляпин пел… Или ткачи… А дальше данный чудаковатый господин… Товарищ… Словом, Чапаев. Чапаев взял равно отцепил вагоны.

Наверно, безграмотный менее минуты Аннюня косо смотрела ми во глаза.

– Как сие странно, – сказала симпатия наконец.

– Что странно?

– Что вас помните не что такое? иное это. А потом?

– Потом?

– Ну да, потом. Ну, например, – побоище получи и распишись станции Лозовая помните?

– Нет, – сказал я.

– А то, что такое? заранее было?

– Раньше?

– Ну да, раньше. Вы тем безграмотный менее подо Лозовой поуже эскадроном командовали.

– Каким эскадроном?

– Вы, Петя, почти Лозовой архи отличились. Не зайди вам тут-то со своим эскадроном вместе с левого фланга, всех бы перебили.

– Какое настоящее число?

– Третье июня, – сказала она. – Я знаю, что такое? такие случаи бывают, быть ранениях на голову, но… Было бы понятно, разве бы ваша сестра общо потеряли память, а такая странная селективность удивляет. Хотя вообще-то ваш покорный слуга безвыгодный медик. Может, сие в свою очередь на порядке вещей.

Я поднял щипанцы ко голове равным образом вздрогнул – ми показалось, почто мои ладони легли получи и распишись обросший короткой щетиной биллиардный шар. Я был пострижен наголо, равно как быть тифе. Была вновь какая-то странность, какой-то плешивый заусенец нате коже. Я провел согласно нему пальцами да понял, что такое? сие продолговатый шрам, наискось переходящий полный череп. Ощущение было такое, как ми держи кожу приклеили гуммиарабиком кус кожаного ремня.

– Шрапнель, – сказала Анна. – Хоть знак равно внушительный, сие пустяки. Вас только лишь царапнуло пулей. Кость ажно далеко не задело. Но контузило, похоже, прилично.

– Когда сие случилось? – спросил я.

– Второго апреля.

– И что, из тех пор ваш покорный слуга неграмотный приходил на сознание?

– Несколько раз. Буквально возьми сколько-нибудь мгновений, равным образом все.

Я закрыл тараньки равным образом некоторое времена пытался узнать во своей памяти взять в некоторой степени изо того, что до нежели говорила Анна. Но на праздник черноте, несравненно ваш покорнейший слуга глядел, отнюдь не было ничего, опричь вспыхивающих ради веками полос равным образом пятен.

– Ничего безграмотный помню, – сказал аз многогрешный равным образом уже крата ощупал голову. – Совершенно. Помню всего лишь сон, кто ми снился: зачем в среднем на Петербурге, на каком-то мрачном зале, меня бьют согласно голове бюстом Аристотеля, равным образом весь круг разок спирт рассыпается возьми части, хотя после по сию пору происходит снова… Готика… Но нынче моя особа понимаю, на нежели дело.

– У вам не вдаваясь в подробности подсиживающий бред, – сказала Анна. – Вчера ваша милость полдня вспоминали какую-то Марию, во которую попал снаряд. Правда, хватит бессвязная хроника – мы эдак равным образом далеко не поняла, кем вы должно сия девушка. Вы, видимо, встретили ее получай дорогах войны?

– Никогда безвыгодный знал дрянный Марии. Если, конечно, безграмотный расчислять одного недавнего кошмара…

– Успокойтесь, – сказала Анна, – автор этих строк безграмотный собираюсь вы для ней ревновать.

– Очень жаль, – ответил я, сел равно свесил лапти для пол. – Пожалуйста, малограмотный принимайте вслед шокирование то, который ваш покорный слуга беседую не без; вами во одном белье.

– Вам воспрещается вставать.

– Но автор этих строк пленительно себя чувствую, – ответил я. – Я бы хотел получить душ да одеться.

– Не может состоять да речи.

– Анна, – сказал я, – в один из дней моя особа командую эскадроном, у меня обязан фигурировать денщик.

– Разумеется, симпатия у вам есть.

– Пока я здесь вместе с вами говорим, он, вероятно, заново напился, равно как свинья. Не могли бы вам подослать его сюда? И покамест – идеже находится Чапаев?

Самое интересное, в чем дело? выше- прислужник (это был безглагольный желтоволосый детинушка со длинным туловищем да короткими кривыми ногами кавалериста – несуразное сочетание, делавшее его похожим получи и распишись перевернутые клещи) поистине оказался пьян. Он принес ми одежду – серо-зеленый кителек сверх эполет (зато со нашивкой из-за рана возьми рукаве), синие галифе из двойным красным лампасом да пару отличных коротких ичиг с мягкой кожи. Кроме этого, бери траходром были брошены косматая черная папаха, сабля со гравировкой «Петру Пустоте вслед доблесть», сумка не без; браунингом равным образом саквояж поле Эрнена, рядом виде которого ми чуток неграмотный сделалось дурно.

Ничего с его содержимого малограмотный пропало, всего только кокаину во банке было поменьше. Кроме того, ваш покорнейший слуга обнаружил на саквояже ничтожный бинокль равно записную книжку, сверху третья часть исписанную, без участия всяких сомнений, моей рукой. Большая пакет заметок была ми всецело непонятна – они касались лошадей, сена да людей, чьи имена ми ни ложки отнюдь не говорили. Но, в дополнение этого, ми попались для штифты ряд фраз, очень похожих бери те, ась? ваш покорнейший слуга имею манера записывать:

«Христианство равным образом др. религ. дозволительно исследовать по образу множество разноудаленных объектов, излуч. опред. энерг. Как ослепительно сияет изображение распятого Бога! И равно как идиотически кликать хр. примитивной системой! Если вдуматься, во революцию Россию вверг безвыгодный Распутин, а его убийство».

И еще, двумя страницами ниже:

«В жизни однако „успехи“ нужно сопоставлять со тем интервалом времени, нате котором они достигаются; коли текущий промежуток до перебора долог, так относительная достижений оказываются обессмысленными во большей иначе говоря меньшей степени; что ни попало с достижений (во всяком случае, практических) в действительности равным нулю, неравно отнести его ко длине всей жизни, в силу того что что-нибудь задним числом смерти далеко не имеет значения ничего. Не упустить изо виду для заглавие получи и распишись потолке».

Про подпись получи и распишись потолке я, похоже, навсегда забыл. Были времена, если моя особа изводил объединение книжке на месячишко держи такие заметки, равно каждая с них казалась полной смысла равным образом имеющей значение, которое всенепременно достаточно востребовано на будущем. Но в некоторых случаях сие грядущее наступило, записные книжки бог знает куда делись, вслед окном пошла решительно другая жизнь, равно где-то вышло, зачем во конце концов аз многогрешный оказался бери промозглом Тверском бульваре от револьвером во кармане пальто. Хорошо еще, подумал я, который встретил старого друга.

Одевшись (денщик никак не принес портянок, равным образом ми пришлось разодрать держи них простыню), автор этих строк некоторое период колебался, а после безвыездно но часть папаху – возлюбленная воняла какой-то дрянью, хотя бритая единица казалась ми куда уязвимым местом. Шашку автор оставил возьми кровати, а ракетница вынул изо кобуры да спрятал на ширма – переварить далеко не могу трогать людей видом оружия, несомненно равным образом вывинчивать быстрее. Посмотрев для себя на гладь по-над умывальником, моя особа остался доволен – шапка придала моему небритому лицу какую-то одичалую гордость.

благодать стояла внизу, у подножия широкой полукруглой лестницы, за которой моя персона спустился изо своей комнаты.

– Что сие после дом? – спросил я. – Похоже получай брошенную усадьбу.

– Так равно есть, – сказала она. – У нас после этого штаб. Да равным образом далеко не всего-навсего руководящий орган – пишущий сии строки в этом месте живем. С тех пор, вроде ваша милость командовали эскадроном, Петр, многое изменилось.

– Так идеже а Чапаев?

– Сейчас его вышел на городе, – сказала Анна, – только спирт лихо надо вернуться.

– А зачем это, кстати, после город? – спросил я.

– Он называется Алтай-Виднянск. Кругом горы. Даже отнюдь не понимаю, равно как во таких местах появляются города. Все ватага – до некоторой степени офицеров, чета каких-то странных личностей с Петербурга равным образом местная интеллигенция. Жители насчет войну равным образом революцию во лучшем случае черт знает что слышали. Ну да большевики мутят получай окраинах. В общем, дыра.

– Что а если на то пошло пишущий сии строки после этого делаем?

– Дождитесь Чапаева, – сказала Анна. – Он всё-таки объяснит.

– Тогда, от вашего позволения, аз многогрешный прогуляюсь по мнению городу.

– Вам ни за что нельзя, – неуклонно сказала Анна. – Подумайте сами, ваш брат только лишь ась? пришли на себя. С вами может совершиться который-нибудь припадок, другими словами ваш покорнейший слуга никак не знаю что. Вдруг ваша сестра потеряете понимание из первых рук получай улице?

– Очень тронут вашей заботой, – сказал я, – однако если бы возлюбленная искренна, вас придется основать ми компанию.

– Вы малограмотный оставляете ми другого выхода, – сказала симпатия со вздохом. – Куда не что такое? иное ваша сестра хотите пойти?

– Если на этом месте убирать какая-нибудь ресторация, – сказал я, – знаете, на правах сие естественным путем иногда на провинции, из чахлой пальмой на кадке равным образом теплым хересом на графинах? Было бы во самый раз. И чтоб подавали кофе.

– Здесь питаться одно место, – сказала Анна, – же пальмы в дальнейшем нет. И хереса, думаю, тоже.

Город Алтай-Виднянск состоял главным образом изо небольших деревянных домов во одинокий равно банан этажа, отстоявших баста на обрез света побратим ото друга. Вокруг были высокие дощатые заборы, выкрашенные в основном на фисташково-коричневый цвет, вслед ними зеленели старые запущенные сады, равно у себя были под отнюдь не видны вслед плотной завесой листвы. Ближе ко центру, гораздо пишущий сии строки не без; Анной спустились за суровый мощеной улице, шагом марш каменные здания – в качестве кого правило, в свою очередь малограмотный перед этим двух этажей; мы отметил пару живописных чугунных решеток равным образом пожарную каланчу, во которой было как бы трудноуловимо немецкое. В целом сие был классический глухой городок, отнюдь не снятый девственного очарования, безгласный да светлый, со головой нырнувший на цветущую сирень. Вокруг него со всех сторон поднимались горы, равно симпатия по образу бы лежал нате дне образованной ими чаши – центральная форум не без; убогим памятником Александру Второму была его самым низким местом. Ресторан «Сердце Азии», куда ни на есть привела меня Анна, своими окнами выходил по образу однова получи и распишись текущий памятник. Я подумал, что-нибудь до этого времени сие что-то около равно просится во какую-нибудь поэму.

В ресторане было наплевательски равно тихо; пальмы во кадке далеко не было, зато на углу зала стояло урод медведя не без; алебардой во руках. Зал был почти не пуст. За одним изо столиков выпивали двушничек офицера кончено запущенного вида – рано или поздно наш брат из Анной проходили мимо, они подняли бери меня глазищи да в тот же миг но холоднокровно отвели. Я, признаться, плохо понимал, обязывает ли моего теперешний модальность раскрывать по части ним стрельбу с браунинга другими словами нет, но, клеймящий согласно спокойной реакции Анны, такого типа необходимости никак не было; для тому но лычки не без; их мундиров были спороты. Мы из Анной сели после окружающий столик, равно моя особа заказал шампанского.

– Вы хотели нахлебаться кофе, – сказала Анна.

– Верно, – сказал я. – Обычно автор отроду неграмотный пью днем.

– Так во нежели а дело?

– Исключительно на вас.

Аннуся хмыкнула.

– Очень мило, Петр. Но моя особа хочу мгновенно позвать вы об одолжении. Ради Бога, никак не начинайте заново вслед за мной ухаживать. Перспектива романа не без; раненым кавалеристом на городе, идеже бывают остановка со водным путем да керосином, всецело меня малограмотный привлекает.

Ничего иного мы равным образом никак не ждал.

– Ну что-то ж, – сказал я, когда-никогда податчик поставил бутылку для стол, – разве вы приятно примечать вот ми раненого кавалериста, милости прошу. Но кого, на таком случае, моя особа в долгу замечать на вас?

– Пулеметчицу, – сказала Анна. – Если вы желать правильнее – льюисистку. Я предпочитаю циркульный «льюис».

– Знаете, по образу драгун моя персона ненавижу вашу профессию. Нет околесица мрачнее планы на будущее атаки держи пулемет на конном строю. Но потому что спич на по рукам в рассуждении вас, моя персона поднимаю настоящий фужер ради пулеметное дело.

Мы чокнулись.

– Скажите, Анна, – спросил я, – а аюшки? сие вслед офицеры вслед за соседним столом? Какая общий влияние во этом городе?

– Вообще-то, – сказала Анна, – столица занят красными, хотя на нем глотать равным образом белые. Или допускается сказать, почто спирт занят белыми, только на нем убирать да красные. Так ась? прикрываться кризис миновал нейтрально. Примерно в качестве кого автор сейчас.

– А идеже выше- полк? – спросил я.

– Дивизия, ваша милость хотели сказать. Наша соединение рассеяна на боях. Сейчас у нас вовсе крошечку людей, далеко не более трети эскадрона. Но ввиду тогда нигде кто в отсутствии крупных вражеских сил, мы, позволяется считать, на безопасности. Здесь глухомань, тишина. Ходишь за улицам, знаешь ли вчерашних врагов да думаешь – ужели та причина, за которой да мы не без; тобой пытались прикончить союзник друга просто-напросто порядочно дней назад, реальна?

– Я вам понимаю, – сказал я. – На войне злоба грубеет, да нужно глянуть получай цветущую сирень, равным образом кажется, зачем посвистывание снарядов, дикие выкрики всадников, пороховая гарь, ко которой примешивается сладковатый дух регулы – до сей времени сие нереально, весь сие мираж, сон.

– Именно, – сказала Анна. – Вопрос на том, сколько реальна цветущая сирень. Может быть, сие подобный но сон.

Однако, подумал я, так улучшать эту тему малограмотный стал.

– А скажите, Анна, какая в тот же миг условия получи фронтах? Я имею на виду точка соприкосновения положение.

– Честно говоря, никак не знаю. Как не долго думая стали говорить, неграмотный на курсе. Газет после этого нет, а слухи самые разные. Да равным образом потом, знаете, поперек середыша всё-таки это. Берут равно отдают какие-то непонятные города из дикими названиями – Бугуруслан, Бугульма равно еще… вроде его… Белебей. А идеже сие все, который берет, который отдает – далеко не жуть ясно, равно главное, невыгодный одиноко интересно. Война, конечно, идет, однако басить по части ней из чего явствует своего рода mauvais genre. В целом моя особа бы сказала, почто на воздухе чувствуется усталость. Какой-то падение энтузиазма.

Я погрузился на молчание, обдумывая ее слова. Где-то километров возьми улице заржала лошадь, по времени долетел тихий кваканье возницы. Водан изо офицеров вслед соседним столом попал в конечном счете иглой во вену. Он тщетно пытался свершить сие последние пяток минут, поодаль отклоняясь назад, с тем быть свидетелем близкие спрятанные подо питание шуршики – постоянно сие эпоха его стулья балансировал получай двух задних ножках, равно когда ми казалось, ась? возлюбленный несомненно упадет. Спрятав ширка во никелированную коробочку, некто убрал ее на кобуру. Судя по части маслянистому блеску, что за единый вздох а приобрели его глаза, на шприце был морфий. Минуту либо — либо двум возлюбленный покачивался сверху стуле, а в дальнейшем бухнулся локтями получай стол, взял своего товарища вслед за руку равным образом не без; непередаваемой искренностью на голосе сказал:

– Я не долго думая подумал, Николай… Знаешь, благодаря чего большевики побеждают?

– Почему?

– Потому, в чем дело? на их учении глотать живая, горячая, – некто закрыл тараньки равным образом горько зашевелил пальцами, подыскивая подходящее слово, – полная экстаза равно неги склонность ко человеку. Большевизм, если бы во хмелю его до самого конца, ловок взбодрить какую-то высшую надежду, дремлющую на сердце, нешто нет?

Второй корнет сплюнул держи пол.

– Знаешь, Жорж, – сказал симпатия мрачно, – повесили бы они у тебя тетку на Самаре, поговорил бы твоя милость о ту пору по отношению высшей надежде.

Первый ага закрыл штифты равно серия секунд молчал. Потом сразу сказал:

– Говорят, во городе а еще что-л. делает видели барона Юнгерна. Он ехал получи и распишись лошади, на красном халате не без; золотым наперекрест для груди, равно ни живой души безвыгодный боялся…

благодать во таковой пора закуривала сигарету – услышав сии слова, симпатия вздрогнула, да серничек малость безвыгодный выпала изо ее пальцев. Я подумал, аюшки? ее надлежит завладеть разговором.

– Скажите, Анна, а что, собственно, происходило весь сие время? Я имею во виду, потом того дня, в некоторых случаях ты да я выехали с Москвы?

– Мы воевали, – сказала Анна. – Вы недурно зарекомендовали себя на боях, ужас сблизились со Чапаевым. Говорили из ним ночи напролет. Ну а после вам ранило.

– Интересно, что касается нежели а сие да мы со тобой говорили?

Аня выпустила на подволок тонкую струйку дыма.

– Почему бы вас малограмотный дождаться его самого? Я догадываюсь об примерном содержании ваших бесед, только далеко не хотела бы впадать во подробности. Это касается токмо вы двоих.

– Но несмотря на то бы на общих чертах, Анна, – сказал я.

– Чапаев, – сказала она, – единственный с самых глубоких мистиков, которых автор этих строк придет час знала. Я полагаю, в чем дело? на вашем лице дьявол эврика благодарного слушателя и, возможно, ученика. Больше того, моя персона подозреваю, что-нибудь несчастье, которое от вами произошло, некоторым образом связано из вашими беседами.

– Ничего безграмотный понимаю.

– Это неудивительно, – сказала Анна. – Он ряд однажды пытался басить со мной, да моя персона в свою очередь ни ложки малограмотный поняла. Единственное, во нежели моя персона уверена, сие на том, что-нибудь следовать небольшую толику часов возлюбленный станет уканыкать доверчивого собеседника поперед полного сумасшествия. Мой мужик ужас необычный человек.

– Так симпатия ваш дядя, – сказал я, – вишь оно что. А пишущий эти строки уж начал полагать, что-нибудь вы вместе с ним связывают цепи иного рода.

– Да как бы вы… Впрочем, думайте, что такое? вы угодно.

– Ради Бога, извините, – сказал я, – же со временем ваших слов относительно раненом кавалеристе мы решил сколько вас, возможно, интересуют кавалеристы здоровые.

– Еще единственный нелюбезный пассаж, равным образом аз многогрешный сполна потеряю для вы интерес, Петр.

– Значит, вам его так-таки ко ми испытываете. Это утешает.

– Не цепляйтесь для словам.

– А вследствие этого мы далеко не могу зацепляться ко словам, которые ми нравятся?

– Просто с соображений безопасности, – сказала Анна. – За ведь время, в эту пору ваш брат лежали вне сознания, вам изо всех сил поправились, равно они могут безграмотный перетерпеть вашего веса.

Она безоговорочно могла вслед себя постоять. Но что ни говори сие было незначительно слишком.

– Моя милая Анна, – сказал я, – моя персона никак не понимаю, для чего ваша милость эдак стараетесь меня оскорбить. Я нацело по правилам знаю, что-то ваш брат притворяетесь. На самом деле ваш брат ко ми неравнодушны – аз многогрешный сие понял сразу, эпизодически пришел во себя да увидел вам недалеко своей кровати. И ваша милость безвыгодный представляете, по что такое? ваш покорный слуга был тронут.

– Я боюсь, в чем дело? вам будете разочарованы, кабы пишущий эти строки расскажу вам, зачем ваш покорнейший слуга затем сидела.

– Вот как? Какие а могут оказываться мотивы, с целью мотать срок у кровати раненного, опричь искренней… ну, далеко не знаю – заботы?

– Право же, ми неловко. Но ваша сестра самочки напросились. Жизнь в этом месте скучна, а ваш абсурд был чрезвычайно живописен. Признаться, ваш покорный слуга приходила когда повиноваться – приходила нетрудно через скуки. То, почто вам говорите сейчас, вызывает кайфовый ми куда-нибудь слабее интереса.

Такого ваш покорный слуга безвыгодный ожидал. Чтобы начаться во себя, пишущий эти строки как черепаха сосчитал до самого десяти. Потом снова раз. Это никак не помогло – аз многогрешный ощущал для ней ясную равно чистую вражда высшей пробы.

– Вы неграмотный дадите ми одну изо ваших сигареток?

Аннушка протянула ми публичный портсигар.

– Благодарю, – сказал я. – С вами архи занятно беседовать.

– Вы находите?

– Да, – сказал я, чувствуя, в чем дело? штакет дрожит на моих пальцах, равным образом раздражаясь с сего до сей времени сильнее. – Ваши болтовня будят мысль.

– Каким образом?

– Вот, например, небольшую толику минут отворотти-поворотти ваш брат подвергли сомнению осязаемость сирени, на которой утопает нынешний город. Это внезапно да с из тем весть по-русски.

– Что но ваш брат видите на этом характерно русского?

– А великодержавный племя сыздавна понял, что-то бытие – сие сон. Вы знаете спица в колеснице трепотня «суккуб»?

– Да, – сказала Аннуся со улыбкой, – кажется, приближенно называется демон, кто принимает женское обличье, так чтобы заворожить спящего мужчину. А какая тута связь?

Я снова разок сосчитал предварительно десяти. Мои чувства отнюдь не изменились.

– Самая прямая. Когда возьми Руси говорят, что такое? однако бабы суки, термин «сука» в этом месте уменьшительное через «суккуб». Это пришло изо католицизма. Помните, наверно – Лжедмитрий Второй, Маруся Мнишек, повсеместно поляки, одним словом, смута. Вот оттоле равным образом повелось. Кстати, да панмонголизм того а происхождения – в духе разок не далее как ради сие думал… Да… Но моя особа отвлекся. Я хотел всего только сказать, почто самочки скороговорка «все бабы суки», – ваш покорный слуга повторил сии стихи из искренним наслаждением, – означает, во сущности, сколько бытие лакомиться сон, равно сирень, во вкусе ваша сестра сказали, нам лишь только снится. И всё-таки с-суки тоже. То поглощать пишущий эти строки хотел высказать – бабы.

Аннушка затянулась сигаретой. Ее скулы крохотку порозовели, равным образом автор отнюдь не был в силах невыгодный отметить, что-нибудь сие вусмерть по рукам для ее бледному лицу.

– Я вишь думаю, – сказала она, – накапать вас шампанским во морду другими словами нет?

– Даже малограмотный знаю, – ответил я. – Я бы держи вашем месте невыгодный стал. Мы временно вновь безвыгодный так близки.

В соседний секунда веерочек прозрачных капеж врезался ми во ряшка – ее фиал был приблизительно полон, да симпатия выплеснула изо него шипучее не без; экий силой, в чем дело? получи подождите аз многогрешный ослеп.

– Извините, – недоуменно сказала Анна, – только ваш брат сами…

– Ничего, – ответил я.

Шампанское обладает одной удобной особенностью – кабы схватить бутылку на руки, затянуть горло большим пальцем равным образом крепко встряхнуть ее изрядно раз, из-под пальца начинает смертным боем пенная струя, на которую уходит прагматично по сию пору содержание бутылки. Мне кажется, который оный способ был наслышан до этот поры Лермонтову – у него принимать строка, во которой явственно отражен индивидуальный эмпирия подобного рода: «так мхом покрытая фляжка вековая хранит струю кипучего вина». Конечно, хоть в гроб ложись основывать догадки насчёт внутреннем мире человека, который, решив изменить домашние взоры ко Злу, во результате написал поэму касательно каком-то летающем гусарском полковнике. Так который ваш покорный слуга отнюдь не стану утверждать, что-нибудь Лермонтов обливал женщин шампанским, хотя нахожу такую вероятие шибко высокой, учитывая его постоянную мандраж вопросами пола равным образом те нескромные, так целиком и полностью непобедимые ассоциации, которые сия действие вызывает с головы раз, эпизодически ее объектом становится красивая невеста женщина. Должен признаться, аюшки? аз многогрешный стал их жертвой на полной мере.

Большая дробь шампанского попала Анне держи френч равным образом юбку. Я целил на лицо, так во концевой время какое-то странное безупречность заставило меня отговаривать струю вниз.

Оглядев особенный потемневший нате грудь френч, возлюбленная пожала плечами.

– Вы идиот, – сказала симпатия спокойно. – Вам поляна на доме к душевнобольных.

– Не ваша милость одна в такой мере думаете, – сказал я, ставя пустую бутылку возьми стол.

Наступила гнетущая тишина. Пускаться дальнейшие выяснения отношений казалось нелепым; безмолвно отбывать заключение кореш назло друга было до этих пор глупее. Я думаю, Анночка ощущала ведь но самое; похоже, закачаешься во всех отношениях этом ресторане токмо жирная черная муха, методично бившаяся что до пыльное суданка окна, знала, сколько действовать дальше. Положение иисус из назарета единовластно с офицеров, сидевших после соседним столом (я ко этому моменту успел совсем пренебрегать об их существовании, же уверен, аюшки? на широком смысле они равным образом отнюдь не знали, который действовать дальше), оный именно, какой-никакой делал себя укол.

– Милостивый государь, – услышал ваш покорнейший слуга его охваченный чувства голос, – добрый государь, ваша сестра позволите предложить вас вопрос?

– Сделайте милость, – сказал я, оборачиваясь ко нему.

Он держал на руках раскрытое черное кошелек и, говоря, поглядывал во него, кажется немного погодя была бомба со текстом.

– Позвольте представиться, – сказал он, – подъесаул Овечкин. Случайно эдак вышло, в чем дело? ваш покорнейший слуга услыхал пакет вашего разговора. Я, разумеется, безвыгодный подслушивал. Просто ваша сестра говорили громко.

– И сколько же?

– Вы истинно полагаете, который безвыездно женский пол – мираж?

– Вы знаете, – ответил я, стараясь беседовать по образу дозволительно вежливее, – сие весть сложная тема. Коротко говоря, неравно ваш брат находите миражом огульно настоящий поднебесная – кстати, обратите напирать нате глубокое асаб слов «мир» равно «мираж» – в таком случае кто в отсутствии никаких поводов соединять женщин на какую-то особую категорию.

– Значит, как-никак мираж, – сказал дьявол печально, – автор этих строк таково да думал. А во в этом месте у меня фото. Поглядите-ка.

Он протянул ми фотографию. На ней была запечатлена девка не без; ординарным лицом, сидящая рядом горшка из геранью. Я заметил, сколько Анюра как и глянула сверху фотографию краем глаза.

– Это моя наречённая Нюра, – сказал штабс-капитан. – То питаться была невеста. Где симпатия сейчас, безвыгодный имею понятия. Вспомню былые день – да совершенно на пороге глазами, что живое. Каток в Патриарших, сиречь в летнее время во усадьбе… А держи самом деле по сию пору ушло, ушло безвозвратно, да даже если бы сего ввек отнюдь не было, что такое? изменилось бы на мире? Понимаете, на нежели ужас? Никакой разницы.

– Понимаю, – сказал я, – понимаю, поверьте.

– Выходит, равно симпатия мираж?

– Выходит, так, – отозвался я.

– Ага, – сказал возлюбленный с удовольствием равно оглянулся держи своего соседа, который-нибудь улыбался равно курил. – То убирать потребно ли ваш покорный слуга вам уразумевать на томище смысле, мягкосердечный государь, в чем дело? моя наречённая Нюра сука?

– Что?

– Ну как, – сказал подъесаул Овечкин, равно заново оглянулся получай своего товарища. – Если общежитие снедать сон, так да по сию пору слабый пол нам токмо снятся. Моя приданница Нюра – женщина, следовательно, возлюбленная в свой черед снится.

– Допустим. И аюшки? дальше?

– А отнюдь не ваш брат ли только лишь аюшки? сказали, зачем сучка – сие уменьшительное с болтология «суккуб»? Допустим, Нюра волнует меня в духе дама равно присутствие этом является миражом – вы изо сего малограмотный долженствует из необходимостью, ась? возлюбленная сука? Следует. А знаете ли вы, снисходительный государь, какие последствия имеют подобные слова, сказанные публично?

Я хозяйственно посмотрел получай него. Ему было полет подле тридцати; у него были пшеничные усы, высоконький лбишко от залысинами да голубые глаза, да закачаешься по всем статьям этом ощущалась такая сосредотачивание провинциального демонизма, зачем пишущий эти строки почувствовал раздражение.

– Послушайте, – сказал я, неприметно запуская руку на сборник равно берясь из-за рукоять пистолета, – вы, льгота же, преувеличиваете. Я никак не имел чести состоять знакомым вместе с вашей невестой. Никаких мнений получи и распишись ее итог у меня отнюдь не может быть.

– Никто невыгодный смеет совершать допущений, – сказал штабс-капитан, – с которых вытекает, аюшки? моя обрученка Нюра сука. Мне архи грустно, а аз многогрешный вижу лишь только одиночный парад изо сложившегося положения.

Буравя меня глазами, возлюбленный положил руку для кобуру равно неторопливо расстегнул ее. Я еще хотел стрелять, хотя вспомнил, аюшки? у него вслед за тем лежит коробочка со шприцем. Это, на конце концов, делалось смешным.

– Вы хотите учинить ми укол? – спросил я. – Спасибо, хотя автор сносить неграмотный могу морфий. По-моему, возлюбленный отупляет.

Штабс-капитан отдернул руку ото кобуры равно оглянулся получи своего компаньона, полного молодого человека из багровым ото жары лицом, тот или иной хозяйственно следил следовать нашим разговором.

– Отойди, Жорж, – сказал тот, всей тяжестью вылезая по причине стола равно вытягивая с ножен шашку, – этому господину микротравма сделаю ваш покорнейший слуга сам.

Бог знает, что такое? случилось бы ужотко – наверно, после помедли автор этих строк застрелил бы его, не без; тем меньшим сожалением, почто цветок его лица отчетливо указывал получай слабость для апоплексии, равно навряд ли ему суждена была долгая жизнь. Но тута случилось непредвиденное.

От дверей раздался громовой окрик:

– Всем простаивать возьми месте! Одно движение, равным образом аз многогрешный стреляю!

Я оглянулся. У входа стоял высочайший коренастый лицо на серой паре равным образом малиновой косоворотке. Его личико было волевым равно сильным – если бы бы его невыгодный портил кошеный вспять капельный подбородок, оно пышно смотрелось бы держи античном барельефе. Он был брит наголо, а на руках у него было по мнению револьверу. Оба офицера замерли возьми месте; сбритый барин бурно подошел ко нашему столу равно остановился, приставив приманка револьверы ко их головам. Штабс-капитан амором заморгал.

– Стоять, – сказал господин. – Стоять… Спокойно…

Неожиданно его лик исказила гримаска ярости, равным образом возлюбленный банан раза заподряд нажал получи и распишись курки. Они щелкнули вхолостую.

– Вы слышали для русскую рулетку, господа? – спросил он. – Ну!

– Слышали, – ответил цейхмейстер из багровым лицом.

– Можете считать, что-то в ту же минуту вам обана во нее играете, а аз многогрешный являюсь чем-то почитай крупье. Доверительно сообщу, который на третьем гнезде каждого барабана целесообразно первостепенный патрон. Если ваша сестра меня поняли, давай ми смыслить в качестве кого дозволительно быстрее.

– Каким образом? – спросил штабс-капитан.

– Поднимите шуршалки вверх, – сказал обритый господин.

Офицеры подняли руки; рында упавшей в павел шашки заставил меня поморщиться.

– Вон отсюда, – сказал незнакомец, – равно бог прошу безграмотный осматриваться согласно дороге. Я плохо сие переношу.

Офицеры безвыгодный заставили его воспроизводить сии фразы двукратно – они покинули залец от проворным достоинством, оставив потом себя недопитое солнцедар да дымящуюся на пепельнице папиросу. Когда они вышли, патрон положил близкие наганы сверху выше- столик равным образом наклонился ко Анне, которая глядела получай него, вроде ми показалось, адски благосклонно.

– Анна, – сказал он, поднося для губам ее ладонь, – какая сие просвет – глядеть вы здесь.

– Здравствуйте, Григорий, – сказала Анна. – Вы сыздавна на городе?

– Только аюшки? прибыл, – сказал выбритый господин.

– Это ваши рысаки после окном?

– Мои, – сказал выбритый господин.

– И ваш брат всенепременно меня прокатите?

Котовский улыбнулся.

– Григорий, – сказала Анна, – пишущий эти строки вам люблю.

Котовский повернулся ко ми равно протянул ми руку.

– Гришака Котовский.

– Петруха Пустота, – ответил я, пожимая его руку.

– А, в такой мере ваша милость дубань Чапаева? Тот, которого ранило перед Лозовой? Много относительно вы слышал. Сердечно взыграла душа примечать вам во по-хорошему здоровье.

– Он вновь никак не радикально выздоровел, – сказала Анна, смерив меня коротким взглядом.

Котовский сел ко столу.

– А в чем дело? у вас, собственно, приключилось со этими господами?

– Мы поспорили в отношении метафизике сна, – сказал я.

Котовский расхохотался.

– И подмывает вы бросать для такие темы во провинциальных ресторанах. Впрочем, автор этих строк слышал, ась? получай Лозовой всё-таки в свой черед началось из какого-то разговора на станционном буфете?

Я пожал плечами.

– Он сносно об этом малограмотный помнит, – сказала Анна. – У него частичная вред памяти. Это случается присутствие сильной контузии.

– Надеюсь, что-нибудь ваша милость бегло совсем оправитесь через ранения, – сказал Котовский равно взял со стола единовластно с своих револьверов. Выдвинув дамара вбок, спирт сколько-нибудь однажды взвел да спустил курок, бесшумно выругался да подозрительно покачал головой. Я со удивлением заметил, ась? патроны вставлены умереть и малограмотный встать безвыездно гнезда барабана.

– Черт бы взял сии тульские наганы, – сказал он, поднимая держи меня взгляд. – Никогда воспрещено получай них полагаться. Однажды аз многогрешный еще попал ради них во эдакий переплет…

Он бросил наган вспять для питание равным образом потряс головой, чисто отгоняя ото себя черные мысли.

– Как Чапаев?

милостивая махнула рукой.

– Пьет, – сказала она. – Черт знает что-то творится, ажно страшно. Вчера выбежал в улицу на одной рубахе, от маузером на руке, выстрелил три раза во небо, в дальнейшем подумал немного, выстрелил три раза на землю равным образом поезжай спать.

– Высоко, высоко, – пробормотал Котовский. – А ваша милость отнюдь не боитесь, почто некто во таком состоянии может допустить во деятельность керамический пулемет?

Нюня покосилась бери меня, да автор моментально почувствовал себя совсем лишним следовать сим столом. Видимо, мои спутники разделяли сие эмоция – затянувшаяся остановка сделалась невыносимой.

– Кстати, Петр, сколько сии господа думают что касается метафизике сна? – спросил к концу Котовский.

– Так, – ответил я, – пустое. Они неумны. Простите, так ми так и подмывает получай новейший воздух. У меня разболелась голова.

– Да, Григорий, – сказала Анна, – давайте проводим Петра домой, а вслед за тем сейчас решим, нежели прибрать ко рукам вечер.

– Благодарю, – сказал я, – а ваш покорный слуга дойду один. Тут недалеко, равным образом моя особа помню дорогу.

– Увидимся позже, – сказал Котовский.

Нюня инда малограмотный посмотрела бери меня. Не успел аз многогрешный вскочить по причине стола, в качестве кого они завели живой разговор. Дойдя до самого дверей, пишущий эти строки оглянулся: Аннуша гулко хохотала равно похлопывала Котовского ладонью в соответствии с руке, ровно упрашивая как ножом отрезало бросать хоть сколько-нибудь нестерпимо смешное.

Выйдя изо ресторана, автор увидел легкую рессорную коляску, во которую были впряжены двоечка серых рысака. Видимо, сие был фиакр Котовского. Завернув ради угол, ваш покорный слуга уходи наверх соответственно улице, согласно которой пишущий сии строки не без; Анной положительно как-то спустились.

Было вблизи трех часов дня, да стояла невыносимая жара. Я думал по части том, наравне по сию пору изменилось не без; момента пробуждения – с мой спокойного равно умиротворенного настроения никак не осталось равным образом следа; самым неприятным было то, что-то с головы у меня казаться отнюдь не выходили рысаки Котовского. Мне было смешно, аюшки? такая мелюзга способна повлиять сверху меня угнетающе, точнее, ваш покорный слуга хотел настать во свое нормальное состояние, идеже такие добро кажутся смешными, да никак не мог. На деле моя особа был в глубину уязвлен.

Причина, конечно, была малограмотный во Котовском вместе с его рысаками. Причина была на Анне, на неуловимом равно невыразимом свойстве ее красоты, которая со первого момента заставила меня додумать равным образом припаять ей глубокую равным образом тонкую душу. Невозможно было ажно подумать, ась? какие-то рысаки способны выработать их обладателя привлекательным на ее глазах. И тем малограмотный меньше труд обстояло в частности так. Вообще, думал я, самое странное, ась? ваш покорнейший слуга полагаю, примерно женщине нужно как бы иное. Да равным образом который же? Какие-то богатства духа?

Я звонко засмеялся, равным образом через меня шарахнулись двум гуляющих по части обочине курицы.

Вот сие сейчас интересно, подумал я, чай если бы неграмотный обманывать самому себе, мы то есть что-то около равным образом думаю. Если разобраться, моя персона полагаю, будто бы кайфовый ми присутствует нечто, способное улыбнуться эту женщину равно вооружить меня на ее глазах гораздо превыше любого обладателя туман рысаков. Но так-таки во таком противопоставлении еще заключена невыносимая клюковка – допуская его, ваш покорный слуга непосредственно низвожу перед уровня испарения рысаков то, зачем не без; моей точки зрения подобает существовать про нее несравненно выше. Если с целью меня сие предметы одного рода, не без; что за стати возлюбленная должна тянуть какие-то различия? И потом, аюшки? это, собственно, такое, аюшки? надо составлять про нее выше? Мой домашний мир? То, что такое? мы думаю равным образом чувствую? От отвращения для себя автор этих строк застонал. Полно морочить самого себя, подумал я. Уже счета полет моя главная заморочка – наравне отменить через всех сих мыслей равно чувств самому, оставив частный эдак называемый скрытый подлунный мир получи тот или иной помойке. Но аж даже если предоставить возможность нате миг, аюшки? некто представляет какую-то ценность, добро бы бы эстетическую, сие синь порох безвыгодный меняет – всё-таки прекрасное, зачем может являться во человеке, недостижимо другим, ибо который реально оно заумно инда тому, на колтун оно есть. Разве можно, уставясь сверху него внутренним взором, сказать: видишь оно, было, очищать да будет? Разве допускается а именно располагать им, будто не запрещается сказать, что такое? оно вместе принадлежит кому-то? Как ваш покорный слуга могу верстать из рысаками Котовского то, который малограмотный имеет ко ми никакого отношения, то, почто ваш покорный слуга легко видел на цвет секунды своей жизни? И или мы могу оговаривать Анну, разве возлюбленная отказывается понимать нет слов ми то, что ваш покорнейший слуга еще искони безвыгодный вижу во себя сам? Нет, сие точно неумно – опять-таки аж во те редкие моменты, эпизодически я, может быть, находил сие главное, моя персона наглядно чувствовал, аюшки? казаться отчаянно его выразить, никак. Ну, бывает, скажет засранец точную фразу, смотря изо окна для закат, да все. А то, что такое? говорю мы сам, глядючи возьми закаты да восходы, уж давнёхонько очень меня раздражает. Никакая особая краса неграмотный свойственна моей душе, думал я, абсолютно с хвоста – пишущий эти строки ищу во Анне то, зачем отродясь безвыгодный было закачаешься ми самом. Единственное, в чем дело? остается ото меня, если пишущий эти строки ее вижу, – сие засасывающая пустота, которую может набиться наравне сельди в бочку всего-навсего ее присутствие, ее голос, ее лицо. Так аюшки? а автор этих строк могу предписать ей за поездки из Котовским сверху рысаках? Себя самого? Говоря другими словами – то, в чем дело? аз многогрешный надо надеяться на близости от нею сыскать опровержение получай какой-то туманный да безрадостный вопрос, мучающий мою душу? Абсурд. Да автор этих строк бы выгодно отличается своевольно поехал возьми рысаках от Котовским.

Я остановился равно сел возьми поистертый указательный гранит в краю дороги. Было не мочь жарко. Я чувствовал себя разбитым равным образом подавленным; малограмотный помню, дай тебе когда-нибудь аз многогрешный бывал себя что-то около отвратителен. Кислая дух шампанского, пропитавшего мою папаху, казалась ми во оный миг подлинной визитной карточкой мой духа. Вокруг было равнодушное оцепенелое лето, круглым счетом черепашьим ходом лаяли псы, а вместе с неба бесконечной пулеметной очередью пахнуло раскаленное солнце. Как только лишь ми на голову пришло сие сравнение, ваш покорный слуга вспомнил, почто Аннуша называет себя пулеметчицей; почувствовав нате своих глазах слезы, моя персона спрятал мурло на ладони.

Через малость минут моя особа встал равно трогай в будущем на гору. Мне получается легче; более того, по сию пору мысли, всего только почто промчавшиеся чрез мою душу и, казалось, тотально меня раздавившие, сразу стали источником тонкого наслаждения. Печаль, охватившая меня, была невыразимо сладка, равно аз многогрешный знал, аюшки? еще вследствие минута буду мучаться пригласить ее во себя опять, а симпатия никак не придет.

Вскоре автор дошел поперед усадьбы. Я заметил, ась? умереть и никак не встать дворе привязаны до некоторой степени лошадей, которых безвыгодный было раньше. Кроме того, изо трубы по-над одним изо флигелей поднимался дым. Дойдя прежде ворот, моя персона остановился. Улица шла ужотко ввысь равным образом терялась во створожившийся зелени из-за поворотом; на невыгодный было приметно ни одного дома, приближенно что-то полностью расплывчато было, гораздо симпатия ведет. Мне безвыгодный желательно пустынно видеть, и, зайдя изумительный двор, моя особа как черепаха побрел вкруг здания.

– Давай, – кричал самцовый октава держи втором этаже, – подставляй лоб, дура!

Наверно, с годами играли на карты. Я дошел впредь до края дома, повернул вслед за девятина равно оказался получай заднем дворе. Он оказался сверх ожидания живописным – во нескольких метрах через стены земной шар ныряла вниз, создавая естественное углубление, скрытое на тени нависших надо ним деревьев. Там журчал водотеча равным образом видны были крыши двух сиречь трех хозяйственных построек, а поодаль, бери небольшом пустыре, возвышался немаленький зарод сена – ровно такой, как бы изображают получи безмятежный сельских картинках на «Ниве». Мне предисловий сил перевелся до чего захотелось попихаться во сене, равно ваш покорный слуга направился для стогу. И вдруг, от случая к случаю предварительно него осталось итого червон шагов, откуда-то через дерева выскочил засранец из винтовкой да безгласно преградил ми путь.

Передо мной стоял оный самый башкир, тот или иной прислуживал нам на ресторане штабного вагона, а после отцепил через поезда вагоны вместе с ткачами, – лишь только неотложно его лик покрывала редкая черная бородка.

– Послушайте, – сказал я, – автор сих строк так-таки знакомы, да? Я не мудрствуя лукаво хотел наваляться на сене, равным образом все. Обещаю вы отнюдь не курить.

Башкир коврижки невыгодный отреагировал получи мои слова; его шары смотрели держи меня сверх всякого выражения. Я нашел попытку обвести его, равно в то время дьявол шагнул назад, поднял винтовку да приставил мужской половой орган ко моему горлу.

Я повернулся да побрел назад. Признаться, во повадках сего башкира было кое-что такое, почто серьёзно меня напугало. Когда симпатия направил для меня штык, дьявол ухватил винтовку, что копье, ровно бы хоть безвыгодный догадываясь, что такое? с нее позволено выстрелить, равно ото сего движения повеяло такого типа дикой полский силой, ась? стелющийся во моем кармане браунинг показался ми бесхитростный детской хлопушкой. Впрочем, всё-таки сие были нервы. Дойдя накануне ручья, автор оглянулся. Башкира ранее отнюдь не было видно. Я сел для корточки у ручья равно век отмывал на нем свою папаху.

Вдруг пишущий эти строки заметил, что такое? нате звук воды, точно бы для тон какого-то странного инструмента, накладывается приглушенный равно конец лестный голос. В ближайшем сарае (судя за торчавшей надо крышей трубе, во дни оны сие была баня) бог знает кто напевал:

– Тихо иду на белой рубахе по части полю… И журавли, как крести колоколен…

Что-то во сих словах тронуло меня, да автор этих строк решил посмотреть, кто такой сие поет. Выжав воду изо папахи, моя персона засунул ее после пояс, подошел ко сараю равным образом не принимая во внимание стука распахнул дверь.

Внутри стоял просторный питание изо свежеоструганных досок да двум лавки. На столе стояла огромная бутыль вместе с мутноватой жидкостью, швыряло равным образом лежало до некоторой степени луковиц. На ближайшей лавке задом ко ми сидел засранец во чистой белой рубахе навыпуск.

– Прошу прощения, – сказал я, – у вам во бутылке нехотя безграмотный водка?

– Нет, – сказал человек, оборачиваясь, – сие самогон.

Это был Чапаев.

Я вздрогнул ото неожиданности.

– Васильюшка Иванович!

– Здорово, Петька, – сказал симпатия со широкой улыбкой. – Я смотрю, твоя милость уж в ногах.

Я абсолютно малограмотный помнил момента, когда-никогда наш брат перешли сверху «ты». Но моя особа отнюдь не помнил равным образом многого другого. Чапаев глядел получи и распишись меня со легким лукавством; возьми его фрукт падала влажная завиток волос, а рубаха была расстегнута поперед середины живота. Вид у него был совсем потрепанный равно поперед таковой степени никак не походил в оный образ, что сохранила моя память, в чем дело? мало-мальски секунд автор колебался, думая, зачем сие ошибка.

– Садись, Петька, садись, – сказал Чапаев да кивнул получи и распишись соседнюю лавку.

– А вы, Васюра Иванович, неужели никак не на отъезде? – спросил я, садясь.

– Час взад вернулся, – сказал он, – равным образом моментально на баню. В жару суп дело. Да ась? твоя милость оборона меня спрашиваешь, твоя милость ради себя скажи. Как себя чувствуешь?

– Нормально, – сказал я.

– А ведь встал, виргата папаху – равно во город. Ты героя будет ломать. Что вслед сообщение шелковица эдакий идет, ась? у тебя мнемозина отшибло?

– Так да есть, – сказал я, стараясь отнюдь не оборачивать заинтересованность сверху его буффонаду не без; этими ненатуральными просторечиями. – А который сие вы успел сказать?

– Да Семен, который же. Твой денщик. Ты хотя почто ли неграмотный помнишь ничего?

– Помню только, как бы получи подкидыш на Москве садились, – сказал я, – а остальное наравне обрезало. Даже малограмотный помню, возле каких обстоятельствах ваша сестра стали давать имя меня получай «ты».

Чапаев порядком минут смотрел ми на лик сощуренными глазами, смотря в духе бы насквозь меня.

– Да, – сказал спирт наконец, – вижу. Плохо дело. Я думаю, зачем ты, Петька, легко воду мутишь.

– Какую воду?

– Хочешь – мути, – загадочно сказал Чапаев, – деяние молодое. А бери «ты» пишущий сии строки вместе с тобой перешли получи станции Лозовая, вскоре преддверие боем.

– Что вслед за баталия такой, – сказал автор да наморщился. – Какой однова еще слышу, а вспомянуть ни аза безграмотный могу. Только вершина сохнуть начинает.

– Ну раз в год по обещанию сохнуть начинает, малограмотный думай. Ты ж пьяный хотел? Так выпей!

Чапаев опрокинул бутыль на стакан, наполнил его предварительно краев равным образом подвинул мне.

– Благодарствуйте, – сказал автор от иронией равным образом выпил. Несмотря нате страшный расплывчатый отлив, рака оказался превосходным – кажется, спирт был настоян для каких-то травах.

– Луку хочешь?

– Сейчас нет. Но невыгодный исключаю, аюшки? вследствие некоторое эпоха дойду прежде состояния, рано или поздно смогу да ажно захочу подкрепляться косорыловка луком.

– Чего элегичный такой? – спросил Чапаев.

– Так, – ответил я, – мысли.

– Какие до сей времени мысли?

– Неужели вам, Васильюшка Иванович, что правда интересно, по части нежели автор думаю?

– А что-то ж, – сказал Чапаев, – конечно.

– Я, Василей Иванович, думаю по отношению том, что такое? пристрастие прекрасной нежный пол – сие получи самом деле денно и нощно снисхождение. Потому почто бытийствовать достойным такого склада любви нетрудно нельзя.

– Чиво? – наморщась, спросил Чапаев.

– Да короче паясничать, – сказал я. – Я серьезно.

– Серьезно? – спросил Чапаев. – Ну ладно. Тогда вероятно – снисхождение ввек иногда ото что-то одного для чему-то другому. Вот что на данный овражек. От что для чему сие твое снисхождение сходит?

Я задумался. Было понятно, пупок развяжется возлюбленный клонит. Скажи я, что-то говорю что до снисхождении прелести для безобразному равным образом страдающему, спирт моментально задал бы ми урок что касается том, осознает ли себя красивость равным образом может ли возлюбленная быть красотой, осознав себя во этом качестве. На данный вопрос, доводивший меня почитай впредь до безумия долгими петербургскими ночами, ответа аз многогрешный безвыгодный знал. А коли бы во виду имелась красота, малограмотный осознающая себя, в таком случае насчёт каком снисхождении могла шагать речь? Чапаев был точно безвыгодный прост.

– Скажем так, Васильюшка Иванович, – безграмотный снисхождение почему-то для чему-то, а действие снисхождения, сцапанный лично во себе. Я бы хоть сказал, онтологическое снисхождение.

– А енто логическое снисхождение идеже происходит? – спросил Чапаев, нагибаясь да доставая из-под стола покамест сам до себе стакан.

– Я безграмотный соглашаться апострофировать кого во таком тоне.

– Тогда ну-кася пока что выпьем, – сказал Чапаев.

Мы выпили. Несколько секунд мы вместе с сомнением смотрел бери луковицу.

– Нет, – сказал Чапаев, отирая усы, – твоя милость ми скажи, идеже оно происходит?

– Если вы, Вася Иванович, во состоянии баять серьезно, скажу.

– Ну скажи, скажи.

– Правильнее сказать, в чем дело? никакого снисхождения получай самом деле нет. Просто такая наклонность воспринимается в духе снисхождение.

– А идеже возлюбленная воспринимается?

– В сознании, Васюра Иванович, на сознании, – сказал моя персона со сарказмом.

– То есть, по-простому говоря, на голове, да?

– Грубо говоря, да.

– А страстишка идеже происходит?

– Там же, Васюра Иванович. Грубо говоря.

– Вот, – сказал Чапаев удовлетворенно. – Ты, значит, спрашивал об том, в качестве кого это… Всегда ли пристрастие – сие снисхождение, так?

– Так.

– Любовь, значит, происходит у тебя на голове, да?

– Да.

– И сие снисхождение тоже?

– Выходит, так, Василей Иванович. И что?

– Так как бы а ты, Петька, дошел поперед подобный жизни, сколько конечно меня, своего боевого командира, всякий раз ли то, почто происходит у тебя на голове, – сие то, ась? происходит у тебя во голове, сиречь никак не всегда?

– Софистика, – сказал автор да выпил. – Софистика чистой воды. Да да вообще, моя персона отнюдь не понимаю, к чему автор этих строк мучаю себя? Ведь всегда сие сделано было со мной на Петербурге, да невеста прекрасная юница на темно-бордовом бархатном туалет приближенно но ставила порожний ремер получай скатерть, да моя персона определённо в такой мере но лез из-за платком во карман…

Чапаев во всё горло прокашлялся, заглушив выше- голос. Я втихомолку договорил, обращаясь туманно для кому:

– Чего а автор этих строк хочу ото этой девушки? Разве ваш покорный слуга малограмотный знаю, который на вчерашний день возбраняется возвратиться? Можно умело подделать до сей времени его внешние обстоятельства, да не заманить кого куда и калачом возбраняется отдать обратно себя прежнего, никак…

– Ой равным образом привет твоя милость брехать, Петька, – сказал Чапаев равным образом ухмыльнулся. – Бокал, платье.

– Вы что, царь Иванович, – спросил я, из трудом сдерживаясь, – Толстого перечитывали недавно? Опроститься решили?

– Нам Толстых перечитывать незачем, – сказал Чапаев. – А ежели твоя милость ради Анки горюешь, беспричинно аз многогрешный тебе скажу, что-то ко всякой бабе кровный упрощенчество нужен. По Анке сохнешь, да? Угадал?

Его бельма превратились на двум узких хитрых щелочки. Потом симпатия глядишь стукнул кулаком соответственно столу.

– Да твоя милость отвечай, от случая к случаю тебя комдив спрашивает!

Мне четко было никак не перешибить его сегодняшнего настроения.

– Неважно, – сказал я, – давайте, Васильюшка Иванович, до этих пор выпьем.

Чапаев тихомолком засмеялся да налил что другой стакана.

Дальнейшие изрядно часов моя особа помню смутно. Я чрезвычайно опьянел. Кажется, беседа уходите по части войне – Чапаев вспоминал первую мировую. Получалось у него будет правдоподобно: дьявол говорил по отношению немецкой кавалерии, относительно каких-то позициях надо рекой, относительно газовых атаках да мельницах, бери которых сидят пулеметчики. В одном месте дьявол аж пришел на сильное подстрекательство равно закричал, сверкая для меня глазами:

– Эх, Петька! Да твоя милость знаешь хоть, в духе мы воюю? Ты сего видеть далеко не можешь! Всего лакомиться три чапаевских удара, понял?

Я автоматично кивал, да слушал невнимательно.

– Первый затрещина – где!

Он очень стукнул кулаком объединение столу, так, ась? флакон крохотку невыгодный опрокинулась.

– Второй – когда!

Он вторично со принудительно опустил вампир получи и распишись доски стола.

– И незаинтересованный – кто!

В остальной ситуации аз многогрешный оценил бы его спектакль, только жара равно косорыловка перед того разморили меня, что, невзирая для его выкрики равно удары до столу, моя особа лихо заснул неуклонно в лавке, а эпизодически проснулся, вслед окном было уж малопонятно да слышно было, что так вдалеке блеют овцы.

Подняв голову со стола, ваш покорный слуга оглядел комнату. У меня было ощущение, что такое? автор нахожусь во каком-то питерском трактире интересах кучеров. На столе появилась керосиновая лампа. Чапаев однако беспричинно но сидел наизворот со стаканом во руке, отчего-то напевал себя подо украшение лица равно глядел на стену. Его тараньки были примерно этак но мутны, на правах табуретовка на бутылке, которая сделано опустела наполовину. Поговорить со ним на его тоне, ась? ли, подумал моя особа равно из преувеличенной развязностью стукнул кулаком соответственно столу.

– А вишь ваша сестра скажите, Вася Иванович, лишь только на правах в духу. Вы багровый тож белый?

– Я? – спросил Чапаев, переводя возьми меня взгляд. – Сказать?

Он взял со стола двум луковицы равно принялся не проронив ни слова фильтровать их. Одну спирт ободрал поперед белизны, а со другой снял всего-навсего минимальный интеллигенция шелухи, обнажив красно-фиолетовую кожицу.

– Гляди, Петька, – сказал он, кладя их сверху княжение до собой. – Вот прежде тобой двум луковицы. Одна белая, а другая красная.

– Ну, – сказал я.

– Посмотри получи белую.

– Посмотрел.

– А ныне бери красную.

– И чего?

– А в эту пору получай обе.

– Смотрю, – сказал я.

– Так что за твоя милость непосредственно – румяный alias белый?

– Я? То очищать как?

– Когда твоя милость возьми красную луковицу смотришь, твоя милость красным становишься?

– Нет.

– А от случая к случаю для белую, становишься белым?

– Нет, – сказал я, – никак не становлюсь.

– Идем дальше, – сказал Чапаев. – Бывают карточная игра местности. А сей княжение – упрощенная локальная учение координат сознания. Вот красные. А чисто белые. Но или оттого, что-то да мы со тобой сознаем красных равно белых, я приобретаем цвета? И ась? сие на нас, зачем может получить их?

– Во ваша милость загнули, Васильюшка Иванович. Значит, ни красные, ни белые. А который тут-то мы?

– Ты, Петька, до нежели насчёт сложных вещах говорить, разберись со простыми. Ведь «мы» – сие сложнее, нежели «я», правда?

– Правда, – сказал я.

– Что твоя милость называешь «я»?

– Видимо, себя.

– Ты можешь ми сказать, который ты?

– Петруся Пустота.

– Это твое имя. А который тот, кто такой сие название носит?

– Ну, – сказал я, – допускается сказать, в чем дело? ваш покорный слуга – сие душевнобольная личность. Совокупность привычек, опыта… Ну знаний там, вкусов.

– Чьи но сие привычки, Петька? – прозорливо спросил Чапаев.

– Мои, – пожал ваш покорнейший слуга плечами.

– Так твоя милость ж только лишь почто сказал, Петька, сколько твоя милость да питаться круг привычек. Раз сии привычки твои, ведь выходит, сколько сие привычки совокупности привычек?

– Звучит забавно, – сказал я, – но, на сущности, где-то равно есть.

– А какие привычки бывают у привычек?

Я почувствовал раздражение.

– Весь настоящий беседа достаточно примитивен. Мы так-таки начали от того, который пишущий эти строки согласно своей природе. Если угодно, ваш покорный слуга полагаю себя… Ну скажем, монадой. В терминах Лейбница.

– А кто такой о ту пору тот, кто такой полагает себя этой мандой?

– Монада равным образом полагает, – ответил я, надежно решив содержать себя во руках.

– Хорошо, – сказал Чапаев, заковыристо прищуриваясь, – про «кто» автор сих строк затем поговорим. А сейчас, товарищ милый, ну-кася вместе с «где» разберемся. Скажи-ка мне, идеже сия дура живет?

– В моем сознании.

– А сознательность твое где?

– Вот здесь, – сказал я, постучав себя по мнению голове.

– А умный твоя где?

– На плечах.

– А плечища где?

– В комнате.

– А идеже комната?

– В доме.

– А дом?

– В России.

– А Российская империя где?

– В беде, Васильюшка Иванович.

– Ты сие брось, – прикрикнул симпатия строго. – Шутить будешь, когда-никогда правитель прикажет. Говори.

– Ну как бы где. На Земле.

Мы чокнулись равно выпили.

– А Земля где?

– Во Вселенной.

– А Вселенная где?

Я не уходите подумал.

– Сама во себе.

– А идеже каста самочки на себе?

– В моем сознании.

– Так что-то же, Петька, выходит, твое чувство – во твоем сознании?

– Выходит так.

– Так, – сказал Чапаев равно расправил усы. – А об эту пору приколись! меня внимательно. В каком оно находится месте?

– Не понимаю, Василей Иванович. Понятие места да лакомиться одна с категорий сознания, где-то что…

– Где сие место? В каком месте находится идея места?

– Ну, скажем, сие решительно никак не место. Можно сказать, зачем сие ре…

Я осекся. Да, подумал я, вона куда-нибудь возлюбленный клонит. Если ваш покорный слуга воспользуюсь словом сказать «реальность», некто по новой сведет по сию пору для моим мыслям. А попозже спросит, идеже они находятся. Я скажу, аюшки? у меня на голове, и… Гамбит. Можно, конечно, предпринимать на цитаты, хотя чай любая с систем, возьми которые автор этих строк могу сослаться, подумал одновременно мы со удивлением, иначе обходит эту смысловую дыра стороной, иначе затыкает ее парой сомнительных латинизмов. Да, Чапаев капли невыгодный прост. Конечно, снедать надежный линия довершить произвольный спор, классифицировав собеседника, – шиш безвыгодный овчинка выделки стоит заявить, аюшки? все, для чему некто клонит, сказочно известно, называется так-то равным образом так-то, а человеческая понятие ранее издавна ушла вперед. Но ми позор было подобный самодовольной курсистке, на промежутке посередь пистонами одну крошку полиставшей сдержанный учебник. Да да ко тому но никак не аз многогрешный ли самовольно говорил давеча Бердяеву, заведшему блуждающий беседа об греческих корнях русского коммунизма, аюшки? философию точнее было бы крестить софоложеством?

Чапаев хмыкнул.

– А несравнимо сие поначалу может оставить человеческая мысль? – спросил он.

– А? – потерянно сказал я.

– Вперед чего? Где сие «впереди»?

Я решил, что такое? за рассеянности заговорил вслух.

– Давайте, Васюня Иванович, в области трезвянке поговорим. Я но малограмотный философ. Лучше выпьем.

– Был бы твоя милость философ, – сказал Чапаев, – ваш покорный слуга б тебя выше, нежели удобрение на конюшне чистить, невыгодный поставил бы. А твоя милость у меня эскадроном командуешь. Ты ж все-все подо Лозовой понял. Чего сие со тобой творится? От страха, что-нибудь ли? Или через радости?

– Не помню ничего, – сказал я, ощутив снег нате голову странное напряжённость всех нервов. – Не помню.

– Эх, Петька, – вздохнул Чапаев, разливая сивуха соответственно стаканам. – Не знаю даже, в качестве кого вместе с тобой быть. Сам себя пойми сначала.

Мы выпили. Механическим движением ваш покорный слуга взял со стола луковицу равным образом откусил больший кусок.

– Не уродиться ли нам посопеть пизда сном? – спросил Чапаев, закуривая папиросу.

– Можно, – ответил я, кладя луковицу сверху стол.

Пока автор спал, прошел секундный косохлест – откос оврага, каковой поднимался для зданию усадьбы, был сырым да скользким. Как выяснилось, пишущий эти строки был полностью пьян – еще около добравшись накануне его конца, автор поскользнулся равно повалился на мокрую траву. Моя вершина запрокинулась, да моя особа увидел по-над лицом небо, полное звезд. Это было по того красиво, что такое? порядком секунд моя особа не проронив ни звука лежал получи и распишись спине, смотря вверх. Чапаев дал ми руку да помог встать. Когда да мы вместе с тобой выбрались бери ровное место, ваш покорнейший слуга который раз посмотрел наверх равно глядишь подумал, что такое? окончательный крата видел звездное бог нечистый дух знает когда, даже если всегда миг оно было надо головой – будет было нетрудно увеличить ее. Я засмеялся.

– Ты чего? – спросил Чапаев.

– Так, – сказал автор равно показал пальцем вверх. – Красота.

Чапаев поглядел выспрь равно покачнулся.

– Красота? – переспросил спирт задумчиво. – А что-нибудь такое красота?

– Ну как, – сказал я. – Как что. Красота – сие совершеннейшая объективация воли в высшей ступени ее познаваемости.

Чапаев до текущий поры ряд секунд глядел во небо, а затем перевел зрение возьми большую лужу напрямую у наших ног равно выплюнул на нее окурок. Во вселенной, отраженной на ровной поверхности воды, произошла настоящая катастрофа: весь созвездия содрогнулись равным образом получай минута превратились во размытое мерцание.

– Что меня спокон века поражало, – сказал он, – этак сие звездное небосклон около ногами равным образом Иммануил Кант в середине нас.

– Я, Вася Иванович, всецело невыгодный понимаю, по образу сие человеку, какой-никакой путает Канта не без; Шопенгауэром, доверили коноводить дивизией.

Чапаев трудно посмотрел получи и распишись меня равным образом сейчас открыл рот, воеже хоть сколько-нибудь сказать, только шелковица давно нас донесся удар колес в соответствии с мостовой равным образом лошадиное ржание. Кто-то подъезжал для дому.

– Наверно, сие Котовский из Анной, – сказал я. – Вашей пулеметчице, Васёна Иванович, похоже, нравятся сильные обида на косоворотках.

– А что, Котовский на городе? Так что-нибудь ж твоя милость молчишь!

Он повернулся равным образом бурно поезжай вперед, абсолютно оборона меня забыв. Я неторопливо поплелся следом, дошел прежде угла на родине равным образом остановился. У подъезда стояла повозка Котовского, а самолично Котовский по образу однова помогал Анне сойти получи и распишись землю. Увидев подходящего Чапаева, Котовский отдал честь, шагнул ему навстречу, равно они обнялись. Последовало ряд громких восклицаний равным образом шлепков, в духе бывает, в отдельных случаях встречаются два человек, весь круг изо которых хочет показать, сколько бредет чрез пески этой жизни, невыгодный теряя бодрого мужества. Не теряя сего самого бодрого мужества, они побрели для дому, а Аннюня задержалась у коляски. Подчиняясь неожиданно возникшему импульсу, автор езжай ко ней – объединение дороге моя персона крохотку никак не упал покамест раз, споткнувшись в отношении незначительный снарядный ящик, да у меня мелькнула мысль, сколько мы пожалею насчёт своем порыве.

– Анна, прошу вас! Постойте!

Она остановилась да повернула ко ми голову. Боже, в качестве кого симпатия была хороша во эту минуту!

– Анна, – алогично заговорил я, прижав зачем-то грабки для груди, – поверьте, зачем мне… Мне на свет не глядел бы инда взгадывать касательно том, в качестве кого ваш покорнейший слуга вел себя во ресторане. Но сознайтесь, зачем ваша сестра самочки дали ми повод. Я понимаю, зачем настоящий неусыпно самоутверждающийся суфражизм – далеко не неграмотный ваше нынешнее качество, сие легко приверженность определенной эстетической формуле, равно в таком случае возникающее…

Она сразу оттолкнула меня руками.

– Уйдите, Петр, про Бога, – сказала она, наморщившись. – От вы луком пахнет. Я готова возражение все, так никак не это.

Повернувшись, мы кинулся во дом. От моих щек, вероятно, не грех было прикуривать, да всю в сторону предварительно своей комнаты – непонятно, в качестве кого аз многогрешный ее эврика на темноте, – автор последними словами проклинал Чапаева не без; его самогоном да луком. Кинувшись возьми кровать, ваш покорнейший слуга погрузился во состояние, близкое ко коме – вероятно, на манер той, с которой автор вышел утром.

Через некоторое времена на комнату постучали.

– Петька! – позвал по поводу двери визг Чапаева, – твоя милость где?

– Нигде! – пробормотал моя особа во ответ.

– Во! – случайно заорал Чапаев, – молодец! Завтра признательность объявлю хуй строем. Все чай понимаешь! Так что такое? огульно раут дурнем прикидывался?

– Как вы понимать?

– А твоя милость самолично подумай. Ты ась? немедленно до лицом видишь?

– Подушку, – сказал я, – да плохо. И далеко не полагается ми опять двадцать пять объяснять, который возлюбленная находится на моем сознании.

– Все, ась? да мы со тобой видим, находится на нашем сознании, Петька. Поэтому сказать, который наше понимание находится где-то, нельзя. Мы находимся нигде прямо-таки потому, сколько блистает своим отсутствием такого места, для которое позволительно было бы сказать, почто автор сих строк во нем находится. Вот посему автор сих строк нигде. Вспомнил?

– Чапаев, – сказал я, – ми полегче одному побыть.

– Ну в качестве кого знаешь. Чтоб завтрашний день был у меня во вкусе огурец. В зюйд выступаем.

Скрипя половицами, возлюбленный ушел к черту возьми рога до коридору. Некоторое срок автор этих строк думал по-над его словами – поначалу оборона сие «нигде», а позднее оборона непонятное выступление, которое некто наметил получай нижеприведённый полдень. Конечно, допускается было бы выступить изо комнаты да разжевать ему, что-то пуститься в путь аз многогрешный никуда безвыгодный смогу, потому что нахожусь «нигде». Но готовить сего безвыгодный желательно – держи меня навалилась страшная сонливость, да однако отсюда следует притворяться неважным да скучным. Я заснул, да ми медленно снились тонкие щупальцы Анны, ласкающие рубчатый туловище пулемета.

Проснулся моя особа оттого, зачем во портун заново постучали.

– Чапаев, моя особа но просил меня безграмотный трогать! Дайте успокаиваться на пороге боем!

– Это безграмотный Чапаев, – сказал альт по причине двери. – Это Котовский.

Я приподнялся в локтях.

– Что вы угодно?

– Мне делать нечего со вами поговорить.

Я вынул пугач изо кармана да положил его получай кровать, накрыв одеялом. Черт знает, что-нибудь ему нужно. У меня было предчувствие, который сие а именно связано от Анной.

– Входите, прошу вас.

Открылась дверь, равным образом вошел Котовский. Выглядел спирт сполна по-иному, нежели днем, – пока что сверху нем был шлафор из кистями, из-под которого торчали полосатые пижамные штаны. В одной руке дьявол держал дикирий со тремя горящими свечами, а во другой породы у него была чека шампанского да двушничек бокала – быть взгляде получи шампунь моя догадка, что-то Аннушка нажаловалась ему получай меня, окрепла.

– Присаживайтесь.

Я указал ему сверху кресло.

Поставив шипучка равным образом свещник получи и распишись стол, дьявол сел.

– У вы позволено курить?

– Сделайте одолжение.

Закурив, Котовский ес какой-то чудной знак – провел растопыренной пятерней по-над своим черепом, что откидывая невидимую пейс щетина со лба. Я подумал, сколько эдак видел поуже сие движение, равным образом зараз вспомнил идеже – на бронепоезде Чапаева. Почти беспричинно но поправляла приманка состриженные копна Анна. У меня мелькнула мысль, почто обана они принадлежат для какой-то странной секте, возглавляемой Чапаевым, равным образом каста бритоголовость связана из их ритуалами, хотя во вытекающий но минута моя особа понял, сколько однако да мы вместе с тобой принадлежим для этой секте, постоянно мы, кому довелось нарезаться на текущий единовременно свалившейся получай Россию свободы равным образом неотменно сопровождающих ее вшей. Я засмеялся.

– Что сие вы? – спросил Котовский, подняв бровь.

– Да вот, подумал что касается нашей нынешней жизни. Бреемся, дай тебе безвыгодный завшиветь. Кто бы был в силах себя сие изобразить полет высшая оценка назад? Непостижимо.

– Удивительно, – сказал Котовский, – моя персона вроде однажды думал по части томище а самом. О том, почто сотворилось со Россией. Поэтому ко вы равно зашел. Своего рода импульс. Хочу поговорить.

– О России?

– Именно, – сказал он.

– Что но шелковица говорить, – сказал я, – совершенно в высшей степени ясно.

– Нет, моя персона имею на виду – кто такой виноват?

– Не знаю, – сказал я, – а вас сколько думаете?

– Интеллигенция. Кто а еще.

Он протянул ми напиханный бокал.

– У интеллигента, – сказал дьявол вместе с мрачной гримасой, – особенно у российского, каковой всего лишь да может обитать бери содержании, поглощать одна гнусная полудетская черта. Он отроду неграмотный боится обрушиваться для то, что такое? слепо что ему праведным равным образом законным. Как ребенок, какой-никакой неграмотный ужас боится учинить худо своим родителям, вследствие этого аюшки? знает – ниже угла никак не поставят. Чужих людей симпатия опасается больше. То а да не без; сим мерзким классом.

– Не основательно успеваю следовать вашей мыслью.

– Интеллигент, равно как бы симпатия ни измывался по-над устоями империи, которая его породила, офигительно знает, в чем дело? на ней все ж таки жив был высоконравственный закон.

– Вот как? Отчего?

– Да оттого, в чем дело? коли честный распоряжение во ней был бы мертв, некто отродясь никак не посмел бы унижать ее база ногами. Я видишь перечитывал без году неделю Достоевского, равно знаете, почто подумал?

У меня автоматично дернулась щека.

– Что? – спросил я.

– Добро соответственно своей природе всепрощающе. Подумайте, всех сих нынешних палачей вперед ссылали на сибирские села, идеже они целыми не ноне завтра охотились получи и распишись зайцев равным образом рябчиков. Нет, интеллектуал безвыгодный боится попирать святыни. Интеллигент боится едва одного – дотрагиваться темы зла равно его корней, оттого в чем дело? объективно полагает, который в этом месте его могут разом въебурить телеграфным столбом.

– Сильный образ.

– Со злом запиливать приятно, – неотступно продолжал Котовский, – риску никакого, а доход очевидна. Вот из каких мест берется огромная сонмище добровольных подлецов, которые осознанно путают верхушка не без; понизу равным образом правое со левым, понимаете? Все сии расчетливые сутенеры духа, сии испитые Чернышевские, исколотые Рахметовы, растленные Перовские, накокаиненные Кибальчичи, однако эти…

– Понимаю.

Котовский отхлебнул шампанского.

– Кстати, Петр, – сказал возлюбленный небрежно, – раз в год по обещанию медянка у нас об этом фраза зашла. Я слышал, у вы был кокаин.

– Да, – сказал я, – действительно. Раз ужак дьявол самоуправно всплыл во разговоре.

Сунув руку во саквояж, моя персона вынул с него банку да поставил в стол.

– Угощайтесь.

Котовского отнюдь не требуется было уговаривать. Белые дорожки, которые возлюбленный насыпал получай плоскость стола, скоренько походили для пара недостроенных шоссе. Совершив весь необходимые манипуляции, дьявол откинулся на кресле. Выждав с вежливости минуту, ваш покорнейший слуга спросил:

– И зачастую ваш брат в рассуждении России думаете?

– Когда на Одессе жил, первый попавшийся число думал безграмотный не в таковой мере трех раз, – сказал некто глухим голосом. – До того доходило, что такое? экстравазат с носу шла. Потом бросил. Не хочу через что-то зависеть.

– А в чем дело? а сейчас? Достоевский попутал?

– Да нет, – сказал он. – Одна внутренняя драма.

Мне во голову пришла неожиданная мысль.

– Скажите, Григорий, а вам куда дорожите своими рысаками?

– А что? – спросил он.

– Мы могли бы произвести обмен. Пол этой банки ради вашу коляску.

Котовский вскинул бери меня животрепещущий взгляд, попозже поднял со стола банку, заглянул на нее да сказал:

– Право же, ваша милость искуситель. Зачем вас мои рысаки?

– Кататься. Зачем а еще.

– Ну аюшки? же, – сказал Котовский, – согласен. У меня во багаже по стечению обстоятельств равно как присест очищать аптечные весы…

– Берите получай глаз, – сказал я, – дьявол ми легко и просто достался.

Вынув с кармана халата седоволосый портсигар, дьявол высыпал изо него папиросы, кроме достал перочинный панга равно его лезвием, на правах куцый лопаткой, переложил тама пакет порошка.

– Не рассыплете?

– Не беспокойтесь, данный папиросница у меня от Одессы. Специальный. Рысаки ваши.

– Благодарю вас.

– Выпьем ради нашу сделку?

– Охотно, – сказал мы равно поднял бокал.

Допив шампанское, Котовский встал, спрятал портсигарчик во ширма равным образом поднял подсвечник.

– Что же, благодарение следовать беседу. И, Бога ради, простите ми сие пастьба вторжение.

– Покойной ночи. А ваша милость позволите распатронить вас вопрос? Раз полоз вас относительно сие упомянули самочки – зачем сие вслед за внутренняя драма, с которой помогает кокаин?

– Перед драмой России возлюбленная меркнет, – сказал Котовский, по-быстрому афористично кивнул равно вышел из-за дверь.

Некоторое момент автор пытался заснуть, только ми сие безвыгодный удалось. Сначала ваш покорнейший слуга думал по части Котовском – он, следует сказать, произвел получи меня приятное впечатление. В нем чувствовался стиль. Потом мои мысли вернулись для разговору от Чапаевым. Я стал воображать об этом его «нигде» равным образом по отношению нашем разговоре. На центральный взор всегда было несложно. Он предлагал ми поплатиться возьми вопрос, существую ли пишущий эти строки вследствие этому миру не так — не то оный вселенная существует по причине мне. Конечно, до сей времени сводилось для банальной диалектике, же была на этом одна пугающая сторона, получи которую симпатия виртуозно указал своими для начальный зырк идиотскими вопросами в отношении месте, идеже постоянно сие происходит. Если целый подсолнечная существует кайфовый мне, так идеже тут существую я? А коли ваш покорнейший слуга существую на этом мире, в таком случае где, на каком его месте находится мое сознание? Можно было бы сказать, думал я, аюшки? общество со одной стороны существует изумительный мне, а от иной стороны мы существую во этом мире, равным образом сие без труда полюса одного смыслового магнита, да середина был во том, что такое? текущий магнит, эту диалектическую диаду неоткуда было повесить.

Ей неоткуда было существовать!

Потому что такое? с целью ее существования нужен был тот, во чьем сознании симпатия могла бы возникнуть. А ему определённо круглым счетом но неоткуда было существовать, вследствие этого что-то что бы ни «где» могло выступить исключительно во сознании, про которого прямо-таки неграмотный было иного места, нежели созданное им самим… Но идеже оно было впредь до того, равно как создало пользу кого себя сие место? Само во себе? Но где?

Мне предисловий из чего явствует крайне доходить до нас одному. Накинув получи и распишись плечища китель, ваш покорнейший слуга вышел на коридор, увидел на голубоватом сиянии светившей с окна луны ограждение ведущей внизу лестницы равно направился для выходу.

Распряженная мальпост стояла подле с дверей. Я пару крат обошел вокруг, любуясь ее плавными линиями – казалось, месячный мир придавал им дополнительное очарование. Недалеко через меня фыркнула лошадь. Я оглянулся да увидел Чапаева – возлюбленный стоял рядом лошади со щеткой во руке равным образом расчесывал ей гриву. Подойдя для нему, автор этих строк остановился рядом. Он посмотрел держи меня. Интересно, подумал я, а разве ваш покорный слуга спрошу его в отношении том, идеже находится сие его «нигде», что-нибудь возлюбленный ответит? Ему неминуемо придется ввести сие термин само при помощи себя, равно его месторасположение во разговоре окажется вничью далеко не паче моего.

– Не спится? – спросил Чапаев.

– Да, – сказал я. – Не объединение себе.

– Чего, пустоту сначала отнюдь не видел?

Я понял, который одно слово «пустота» симпатия называет в частности сие «нигде», которое моя персона впервой на жизни осознал малость минут назад.

– Нет, – ответил я. – Никогда.

– А ась? ж твоя милость тогда, Петька, видел? – проникновенно спросил Чапаев.

– Давайте сменим тему, – сказал я. – Где мои рысаки?

– В конюшне, – сказал Чапаев. – А не без; каких сие пор они твои, а безграмотный Котовского?

– Уже подле четверти часа.

Чапаев хмыкнул.

– Ты со Гришей поосторожней, – сказал он. – Не эдак дьявол прост, по образу кажется.

– Я уж понял, – ответил я. – Знаете, Васюра Иванович, малограмотный идут у меня изо головы ваши слова. Умеете вам на порочный круг загнать.

– Верно, – сказал Чапаев, из силом проводя щеткой за спутанным конским волосам, – умею. А далее наравне наделить с пулемета…

– Но ми кажется, – сказал я, – ась? моя персона да могу.

– Попробуй.

– Хорошо, – сказал я. – Я как и задам прогрессия вопросов в отношении местоположении.

– Задавай, задавай, – пробормотал Чапаев.

– Начнем до порядку. Вот ваша милость расчесываете лошадь. А идеже находится буква лошадь?

Чапаев посмотрел в меня со изумлением.

– Ты что, Петька, совершенно охренел?

– Прошу прощения?

– Вот она.

Несколько секунд ваш покорнейший слуга молчал. К такому повороту ваш покорнейший слуга целиком далеко не был готов. Чапаев опасливо покачал головой.

– Знаешь, Петька, – сказал он, – шел бы твоя милость скорее спать.

Глупо улыбнувшись, аз многогрешный побрел вспять на дом. Кое-как добравшись поперед кровати, аз многогрешный повалился получи нее равным образом стал долго рушиться во первоочередной кошмар, фатальность которого ощутил уже держи лестнице.

Он далеко не заставил себя долготно ждать. Мне стал грезиться голубоокий белобрысый человек, найтованный петлями ко странному креслу, похожему держи зубоврачебное. Во сне аз многогрешный ясно знал, что-то его дом – Сердюк равным образом то, сколько происходит со ним сейчас, задолго нужно приключиться со мной самим. К рукам Сердюка шли разноцветные провода, подключенные для стоящей бери полу динамо-машине угрожающего вида; у меня хватило трезвости догадаться, который эту машину достраивает мои ум. Ручку аппаратура крутили пара склоненных по-над ней человека во белых халатах. Сначала они вращали ее медленно, да лицо во кресле всего-навсего вздрагивал равным образом покусывал губы, да понемножку их движения убыстрились, равным образом соответственно телу примотанного ко креслу одна вслед разный стали проступить волны крупной дрожи. Наконец некто ранее безграмотный во силах был молчать.

– Прекратите! – попросил он.

Но его мучители стали коптеть уже быстрее.

– Выключите динамо, – заорал спирт сколько было сил, – выключите динамо! Динамо! Ди-на-мо!! ДИ-НА-МО!!!

0

– Следующая пункт – «Динамо», – сказал альт во динамике.

Сидящий в пику транзитник – бог странного вида лох из рябым да круглым лицом, на грязном ватном халате да чалме со следами зеленой колер – поймал нелепый взор Сердюка, сделано небольшую толику минут наведенный ему на глаза, почесал ухо, приложил двоечка пальца для чалме равным образом во всё горло сказал:

– Хайль Гитлер!

– Гитлер хайль, – уважительно ответил Сердюк да отвел взгляд.

Совершенно туманно было, зачем сие после душа равным образом благодаря этому возлюбленный ездит во метро, имея харю, от которой позволяется кататься соответственно меньшей мере на «БМВ».

Прямо по-над головой человека на халате висел хвалебный плакат, для котором во времена оны было написано: «Хлеб – ваше богатство». Буквы «х» равным образом «л» были стерты, а на конце предложения был добавлен восклицательный знак. Сердюк душевно вздохнул, покосился о десную да стал дешифрировать книгу, лежащую нате коленях у соседа за лавке. Это была затрепанная брошюра, обернутая на газету, нате которой было написано шариковой ручкой: «Японский милитаризм». Видимо, книжка была каким-то полусекретным советским пособием. Бумага была желтой ото старости, рондо странным; во тексте присутствовало уймища набранных курсивом японских слов.

«Социальный долг, – прочел Сердюк, – сплетается у них вместе с чувством естественного человеческого долга, рождая пронзительную пыл драмы. Такой должок выражен чтобы японцев на понятиях „он“ равно „гири“, окончательно безграмотный ушедших до сейте поры на прошлое. „Он“ – сие „долг благодарности“ ребенка ко родителям, вассала для сюзерену, гражданина для государству. „Гири“ – „обязанность, обязательство“, требующие с каждого человека орудовать во согласии от его положением равным образом местом на обществе. Это вот и все призвание в соответствии с отношению ко себя самому: выполнение чести равно добродетели своей личности, своего имени. Должно являться готовым приходить себя на жертву умереть и никак не встать кличка „он“ да „гири“, своего рода социального, профессионального да человеческого кодекса поведения».

Сосед, видимо, заметил, в чем дело? Сердюк читает его книгу, равно поднял ее ко самому лицу, кроме того полуприкрыв ее, круглым счетом что такое? телекс стал сполна невидимым. Сердюк закрыл глаза.

«Потому равно живут нормально, – подумал он, – сколько всегда миг оборона обязанность помнят. А безграмотный бухают без участия конца, во вкусе у нас».

Неизвестно, что-нибудь происходило на его голове на ход следующих нескольких минут, но, когда-никогда подкидыш остановился возьми «Пушкинской», Сердюк вышел изо вагона со сложившимся во душе желанием выпить, аж отнюдь не выпить, а нажраться. Но сие готовность поначалу было неоформленным равно неосознанным да воспринималось на качестве смутной тоски по части чему-то недостижимому равно как бы бы утерянному, а свою настоящую форму обрело исключительно тогда, при случае Сердюк оказался до длинной батареей бронированных киосков, с смотровых щелей которых минус выражения глядели держи вражескую территорию похожие кавказские лица.

Остановиться возьми каком-нибудь конкретном напитке было трудно. Ассортимент был большой, только какой-то второсортный, во вкусе получи выборах. Сердюк до второго пришествия колебался, нонче неграмотный увидел на одном с киосков бутылку портвейна около названием «Ливадия».

При первом взгляде в эту бутылку Сердюк прямо вспомнил одно забытое утро изо юности: заваленный какими-то ящиками переулок умереть и невыгодный встать дворе института, паргелий нате желтых листьях равным образом хохочущие однокурсники, передающие побратим другу бутылку такого а портвейна (правда, из символически прочий этикеткой – о ту пору единаче никак не были поставлены точки надо «i»). Еще Сердюк вспомнил, зачем во оный закоулок, потаенный со всех сторон через наблюдателей, следует было прокладывать себя дорогу посередь прутьев ржавой решетки, пачкавшей куртку. Но главным кайфовый во всем этом был безвыгодный портвейн да безграмотный решетка, а получи и распишись минуту мелькнувшие во памяти да отозвавшиеся печалью во грудь необозримые внутренние резервы равным образом маршруты, которые заключал на себя тут-то мир, простиравшийся нет слов совершенно стороны округ отгороженного решеткой угла двора.

А вслед за ради сим воспоминанием пришла совсем невыносимая парадокс – по отношению том, в чем дело? общество самопроизвольно до себя от тех пор абсолютно невыгодный изменился, попросту вкусить его около тем углом, лещадь которым сие не принимая во внимание всяких усилий удавалось тогда, нельзя: коврижки нынче безграмотный прорваться средь прутьев, никак, так точно равным образом некуда чище протискиваться, благодаря чего что-то часть пустоты ради решеткой ранее давным-давно заполнен оцинкованными гробами со жизненным опытом.

Но даже если не велено было узнать подлунная по-под тем но углом, его, безо сомнения, позволяется было испытать около тем а градусом. Сунув на амбразуру киоска деньги, Сердюк подхватил выскочившую оттеда зеленую гранату, пересек улицу, расчетливо прошел средь луж, на которых отражалось предвечернее весеннее небо, сел для лавку назло зеленого Пушкина равно зубами сорвал из бутылки пластмассовую пробку. Портвейн оказался таким но согласно правилам в вкус, на правах да прежде, да сие было лишним доказательством того, что такое? реформы безграмотный затронули глубинных основ русской жизни, пройдясь шумным ураганчиком всего лишь до самой ее поверхности.

В до некоторой степени длинных глотков прикончив бутылку, Сердюк бережно кинул ее во кусты вслед за гранитным бордюром. Туда двинулась интеллигентная старушка, давно сего делавшая вид, в чем дело? читает газету. Сердюк откинулся получи спинку лавки.

Опьянение в области своей природе безлико равным образом космополитично. В наступившем вследствие изрядно минут кайфе малограмотный присутствовало ни аза с того, который обещала равно подразумевала прайс от кипарисами, античными арками равным образом яркими звездами во темно-синем небе. Никак отнюдь не ощущалось, который портвейн левобережный, равным образом аж мелькнула на голове догадка, ась? до скорого свидания нынешний портвейн правобережным либо вместе каким-нибудь молдавским, окружающий мироздание претерпел бы те но самые изменения.

А изменения не без; скопом произошли, равно изрядно явственные – некто перестал видеться враждебным, равным образом шедшие мимо человеки понемножку превратились с адептов мирового зла во его жертв, даже если никак не догадывающихся в отношении том, ась? они жертвы. Еще после секунду хоть сколько-нибудь стряслось со самим мировым злом – оно в таком случае ли неизвестно куда пропало, так ли прямо перестало фигурировать существенным. Опьянение достигло своего блаженного зенита, сверху мало-мальски минут замерло во высшей точке, а следом нормальный гнёт пьяных мыслей поволок Сердюка отворотти-поворотти во реальность.

Мимо Сердюка выздороветь трое школьников, равным образом долетели ломающиеся голоса, инициативно повторяющие речь «базар». Их уменьшающиеся спины двигались во сторону припаркованного у тротуара японского джипа-амфибии вместе с немаленький лебедкой нате носу. Прямо надо джипом, получи и распишись видоизмененный стороне Тверской, торчал метка «Мак-Дональдса», смахиваемый получи темножелтый серрак невидимой крещеная собственность стены. Сердюк подумал, сколько всё-таки с – спины уходящих школьников, автомобиль равным образом желтая «М» получай красном фоне – чем-то напоминает картину Дейнеки «Будущие летчики». Было аж понятно, нежели в частности – определенностью дальнейшей судьбы персонажей, которая была в корне ясна во обеих случаях. Будущие налетчики еще нырнули во подземельный переход, а Сердюк всё-таки размышлял получи и распишись эту тему: ему вспомнился заатлантический лента «Убить Голландца» со снятым на нынешней Москве Нью-Йорком тридцатых годов – на фильме получи стене одной с гангстерских квартир висела воспроизведение «Будущих летчиков», что такое? придавало фильму темную равно страшноватую многозначность.

Впрочем, что до политике Сердюк размышлял положительно недолго, равным образом бойко его мысли вернулись для прочитанному во метрополитен отрывку.

«Японцы, – подумал Сердюк, – знаменитый народ! Только поразмыслить – двум атомных бомбы в них кинули, острова отняли, а вона выжили ведь… И вследствие чего у нас исключительно нате Америку смотрят? На фиг нам возлюбленная весь нужна, сия Америка? Надо после Японией вышагивать – ты да я но соседи. Бог велел. И им также от нами сестриться желательно – дружно эту Америку да дожмем… И атомную бомбу им вспомним, да Беловежскую пущу…»

Каким-то неуловимым, только непротиворечивым образом сии мысли перетекли во вердикт схватить до этого времени одну. Некоторое промежуток времени Сердюк размышлял, что-нибудь купить. Портвейна в большинстве случаев малограмотный хотелось. После игривого левобережного адажио уместным казалось долгое спокойное медленно – желательно неизвестно почему простого равно безбрежного, вроде океан с «Клуба путешествий» иначе говоря пшеничное степь от акции, сверху которую Сердюк обменял частный ваучер. Несколько минут подумав, симпатия решил побеждать голландского спирта, равно исключительно за дороге для ларьку понял, что такое? остановил бери нем близкий подбор через вспомнившегося фильма.

Но это, конечно, было неважно. Вернувшись получи ту но лавку, дьявол открыл бутылку, налил половину пластмассового стаканчика, выпил и, ловя обожженным ртом воздух, разорвал газету, на которую был завернут коррумпированный в закуску гамбургер. На шары ему попалась странная краб – багряный цветик-семицветик от несимметричными лепестками, вставленный во овал. Под эмблемой было объявление:

«Московское изолирование японской фирмы „Тайра инкорпорейтед“ производит пакет сотрудников нате конкурсной основе. Необходимо опытность английского языка равно знания работы вместе с компьютером».

Сердюк покрутил головой. На помедли ему показалось, почто неподалёку со сим объявлением напечатано другое, украшенное похожим знаком. Он бережно осмотрел газетный басма да понял, во нежели дело. Действительно, овалов было банан – подле не без; окруженным линией цветком было ошейник лука, поклоняющийся из-под хлебной корки окраина посеревшей мертвой плоти со следами ножа равным образом кровоточивый развод кетчупа. Сердюк из удовлетворением отметил, ась? неравные пласты реальности ранее начали смешиваться, чисто выдрал заявление с газеты, слизнул не без; него небольшую толику кетчупа, сложил в два раза равно спрятал во карман.

Дальше постоянно было равно как обычно.

Проснулся Сердюк через тошноты равно серого утреннего света. Главным раздражителем был, конечно, планета – по образу всегда, казалось, аюшки? для нему ради дезинфекции подмешана хлорка. Оглядевшись, Сердюк понял, что-то находится у себя дома, а за день до вечером, согласно всей видимости, были крови (кто именно, возлюбленный никак не помнил). С трудом встав не без; пола, симпатия снял заляпанные грязью куртку равным образом шапку, вышел на переход да повесил их возьми крючок. После сего ему пришла на голову мысль, почто на холодильнике может предстать эль – небольшую толику крат во жизни такое воистину случалось. Но нет-нет да и впредь до холодильника оставалось просто-напросто до некоторой степени метров, сверху стене зазвонил телефон. Сердюк снял трубку равно попытался высказать «алло», хотя ажно испытание развязался язык была связанна от такими страданиями, который взамен сего симпатия простонал во нее как бы чаятельно «ох-е-е-е».

– Охае дзеймас, – бравурно повторила трубка. – Господин Сердюк?

– Да, – сказал Сердюк.

– Здравствуйте. Меня зовут Ода Нобунага, равно ваш покорнейший слуга имел беседу не без; вами минувшее вечером. Точнее, пока ночью. Вы были круглым счетом любезны, что-то нанесли ми звонок.

– Да, – сказал Сердюк, свободной рукой хватаясь вслед голову.

– Я обсудил ваше внушение со господином Есицунэ Кавабатой, равно спирт навеселе хватить вам днесь вместе с целью беседа во три часа дня.

Голос на трубке был незнакомым. Сразу сделалось ясно, что такое? сие иностранец, – добро бы акцента далеко не чувствовалось совершенно, переговорщик делал паузы, будто перебирая полный особенный лексикон во поисках подходящего слова.

– Весьма благодарен, – сказал Сердюк. – А какое предложение?

– Которое ваш брат в канун сделали. Или сегодня, ежели точно.

– А-а! – сказал Сердюк, – а-а-а!

– Запишите адрес, – сказал Ода Нобунага.

– Сейчас, – сказал Сердюк, – секунду. Ручку возьму.

– А благодаря тому у вы блокнота вместе с ручкой вблизи телефона нет? – из явным раздражением на голосе спросил Нобунага. – Деловому человеку надлежит иметь.

– Записываю.

– Метро «Нагорная», появление направо, враз короче несгибаемый забор. Там хорош дом. Вход закачаешься дворе. Точный местоположение – Пятихлебный переулок, помещение пять. Там хорошенького понемножку это… Табличка.

– Спасибо.

– У меня все. Как говорится, саенара, – сказал Нобунага равно повесил трубку.

Пива во холодильнике безвыгодный оказалось.

Поднявшись со станции «Нагорная» возьми зальбанд владенья прежде поперед назначенного срока, Сердюк вмиг а увидел оббитый облупленной жестью забор, только отнюдь не поверил, зачем сие оный самый, по части котором говорил хозяин Нобунага, – ультра- олигодон нынешний стена был неказист равным образом грязен. Некоторое времена некто ходил в соответствии с окрестностям равным образом останавливал редких прохожих, спрашивая, идеже Пятихлебный переулок. Никто, похоже, сего отнюдь не знал, а может, никак не говорил: попадались Сердюку на основном не торопясь плетущиеся черт знает куда старухи во темном.

Места окрест были дикие, сходные получи и распишись заросшие бурьяном остатки разбомбленного во далеком прошлом индустриального района. Из травы тут и там торчало ржавое железо, было числа простора равным образом неба, а держи горизонте чернела место леса. Но вопреки нате сии банальные черты, зона был аспидски необычный. Стоило осмотреть держи запад, туда, идеже зеленел забор, равным образом до глазами открывалась обычная городская панорама. Но стоило вглядеться бери восток, да на равнина зрения по головке не гладили только лишь огромное голое поле, по-над которым торчало изрядно похожих для виселицы фонарей – можно подумать Сердюк попал неуклонно получи секретную границу среди постиндустриальной Россией да изначальной Русью.

Район был безвыгодный изо тех, идеже серьезные иностранные конторы открывают близкие офисы, равно Сердюк решил, ась? сие нимало четвертушка фирмочка, идеже работает серия никак не приспособленных ко жизни японцев (почему-то ему вспомнились сельчане изо «Семи самураев»). Стало ясно, отчего они проявили ко его пьяному звонку такого типа интерес, да Сердюк хоть ощутил бобышка сочувствия равно теплоты для сим недалеким людям, неграмотный сумевшим, на правах равно он, складно зачислиться во жизни – да уж, конечно, мучившие его всю поди мысли относительно том, в чем дело? необходимо было что ни говори побриться, пропали.

Под воссоздание господина Тайра «там бросьте дом» подходило ряд десятков зданий на пашня видимости. Сердюк чего-то решил, сколько ему нужна серая восьмиэтажка со стеклянным гастрономом в первом этаже. И действительно, походив минуты три сообразно ее двору, дьявол заметил для стене латунный квадратик из надписью «ТОРГОВЫЙ ДОМ ТАЙРА» равным образом крошечную кнопку звонка, из первого взгляда незаметную посреди неровностей стены. Примерно на метре через таблички получи и распишись огромных петлях висела грубая железная дверь, крашенная зеленой краской. Сердюк растеряно поглядел соответственно сторонам. Кроме этой двери, табличка могла смотреть вы зачем для чугунному люку на асфальте. Дождавшись, нет-нет да и богослужение покажут лишенный чего двух минут три, Сердюк позвонил.

Дверь открылась приёмом же. За ней стоял неотвратный здоровяк во камуфляже, со черной резиновой палкой во руках. Сердюк кивнул ему, открыл было рот, с тем растолковать причину своего визита, истинно круглым счетом да измерение со открытым ртом.

За дверью был низкий вестибюль, во котором стояли верстак со телефоном да стул, а держи стене сего вестибюля было огромное рельеф из изображением уходящего на необозримость коридора. Вглядевшись на сие витраж что следует, Сердюк понял, в чем дело? сие никакое малограмотный панно, а всамделишный коридор, начинающийся ради стеклянной дверью. Коридор был ужас странным – не без; висящими нате стенах фонарями, через тонкую рисовую бумагу которых просвечивали дрожащие огоньки, да полом, посыпанным толстым слоем желтого песка, сверх которого, одна для одной, лежали узкие циновки изо расщепленного бамбука, соединяясь во кое-что почитай ковровой дорожки. На фонарях ярко-красной краской был нарисован оный но знак, что-нибудь равным образом в объявлении на газете, – цветуечек не без; четырьмя ромбическими лепестками (боковые были длинней), заключенными во овал. Вел коридорчик малограмотный во бесконечность, как бы показалось сначала, а легко мерно (Сердюк стержневой в один из дней видел такую планировку на московском доме) поворачивал вправо, да его следствие оставался невидимым.

– Чего надо? – нарушил тишину охранник.

– У меня вечер со господином Кавабатой, – вернувшись на себя, сказал Сердюк, – на три часа.

– А. Ну где-то заходите скорее. А так они невыгодный любят, в отдельных случаях калитка открыта подолгу.

Сердюк шагнул внутрь, равно охранник, закрыв дверь, повернул похожую получай экситрон рукоять массивного замка.

– Разувайтесь, пожалуйста, – сказал он. – Вон гэта.

– Что? – безвыгодный понял Сердюк.

– Гэта. Ну, тапки ихние. Внутри всего лишь во них ходят. Порядок такой.

Сердюк увидел в полу ряд дымка деревянной обуви, получи и распишись поверхность беда громоздкой равно неудобной, – сие было в некоторой степени почитай высокой ботинки вместе с раздваивающейся веревочной лямкой, притом одеть такую колодку не возбраняется было исключительно получи босую ногу, благодаря тому что ась? лямочка вдевалась посредь большим равно средним пальцами ноги. У него мелькнула мысль, почто недельщик шутит, да некто заметил во углу сколько-нибудь мгла черных лаковых туфель, изо которых торчали носки. Сев держи невысокую лавку, возлюбленный принялся разуваться. Когда сеанс была закончена, возлюбленный поднялся равным образом отметил, ась? гэта сделали его сантиметров держи цифра выше.

– Теперь можно? – спросил он.

– Можно. Берите выступ да заранее сообразно коридору. Комната боец три.

– Зачем фонарь? – удивился Сердюк.

– Принято так, – сказал охранник, снимая со стены единолично с фонарей равно протягивая его Сердюку. – Вы тем невыгодный менее масонская удавка также безвыгодный с холода носите.

Сердюк, за многолетнего перерыва повязавший сим утречком галстук, эврика сей доказательство довольно убедительным. К тому но ему ахти желательно зайти вглубь фонаря, в надежде выяснить, натуральный в дальнейшем огонек либо — либо нет.

– Комната комната три, – повторил охранник, – только лишь цифры затем японские. Это идеже три черточки одна по-над другой. Ну, знаете – равно как триграмма «небо».

– А, – сказал Сердюк, – понял.

– И ни во коем случае никак не стучите. Просто дай понять, аюшки? ваш брат из-за дверью, – кашляните после этого сиречь скажите что-нибудь. И ждите, зачем вас скажут.

По-журавлиному пискляво поднимая сматываем удочки равным образом держа фара во вытянутой руке, Сердюк уходите вперед. Идти было жуть неудобно, циновки раздраженно скрипели перед ногами, равным образом Сердюк даже если покраснел, представив себе, на правах вертухай тихонько смеется, глядючи ему вслед. За плавным поворотом оказалась небольшая полутемная зала от черными балками перед потолком. Сначала Сердюк неграмотный увидел округ никаких дверей, а после понял, который высокие стенные панели равно кушать двери, которые сдвигаются вбок. На одной изо сих панелей висел карточка бумаги. Сердюк поднес для нему фонарь, увидел три нарисованные тушью черточки да понял, в чем дело? сие равно глотать каюта штукенция три.

Из-за двери доносилась тихая музыка. Играл незнаемый струнный приспособление – тембр звуков был необычным, а мелодия, построенная получи странных и, вроде почему-то показалось Сердюку, древних созвучиях, была печальной равно протяжной. Сердюк кашлянул. Никакого ответа за стены никак не последовало. Он кашлянул единаче раз, громче, равно подумал, в чем дело? даже если ему придется бухать до сей времени раз, так его, поскорее всего, вырвет.

– Войдите, – сказал баритон ради двери.

Сердюк двинул перегородку влево, равно увидел комнату, секс которой был застелен простыми темными циновками. В углу комнаты, поджав лещадь себя ноги, сидел бери россыпи разноцветных подушечек босоногий персона во темном костюме. Он играл получи странном инструменте, похожем в длинную лютню из небольшим резонатором, равным образом в прибытие Сердюка невыгодный отреагировал никак. Его лик горестно было перечислить монголоидным – живей во его чертах было отчего-то южное (мысли Сердюка даже если проехались по части совсем конкретному маршруту – спирт вспомнил по отношению своей прошлогодней поездке во Ростов-на-Дону). На полу комнаты стояли одноконфорочная электрическая плитка от объемистой кастрюлей равно черноголовый обтекаемый факс, линия с которого уходили во дыру во стене. Сердюк вошел во комнату, поставил фингал бери павел равно закрыл ради на лицо дверь.

Человек во костюме заключительный крат тронул струну, поднял выспрь воспаленные глаза, провожая вовек уходящую с решетка ноту, равным образом педантично положил собственный инструментарий в пол. Его движения были медленными равным образом куда бережными, словно бы спирт боялся нанести оскорбление неловким сиречь резким жестом кого-то присутствующего на комнате, хотя невидимого Сердюку. Вынув с нагрудного кармана пиджака платок, дьявол смахнул вместе с глаза плач равно повернулся ко Сердюку. Некоторое времена они смотрели корешок бери друга.

– Здравствуйте. Моя семейка Сердюк.

– Кавабата, – сказал человек.

Он вскочил бери ноги, бегом подошел ко Сердюку равным образом взял его следовать руку. Его коряга была холодной равным образом сухой.

– Прошу вас, – сказал возлюбленный равным образом попросту потащил Сердюка ко россыпи подушек. – Садитесь. Прошу вас, садитесь.

Сердюк сел.

– Я… – начал было он, а Кавабата перебил:

– Ничего невыгодный хочу слышать. У нас на Японии принимать традиция, жуть древняя традиция, которая предварительно этих пор жива, – ежели ко вы во жилище входит особа из фонарем во руках, а получи и распишись ногах у него гэта, сие значит, в чем дело? получай улице нощь да непогода, равным образом первое, который ваш брат должны сделать, сие залить ему подогретого сакэ.

С этими словами Кавабата выдернул изо кастрюли толстую бутылку со коротким горлышком. Она была закрыта герметичной пробкой, а для горлышку была привязана длинная нить, следовать которую Кавабата ее равно достал. Откуда-то появились банан маленьких фарфоровых стаканчика из неприличными рисунками – держи них красавицы от экзотично высокими бровями капризно отдавались серьезного вида мужчинам на маленьких синих шапочках. Кавабата наполнил их предварительно краев.

– Прошу, – сказал некто равно протянул Сердюку единолично изо стаканчиков.

Сердюк опрокинул начинка на рот. Жидкость чище итого напоминала водку, разбавленную рисовым отваром. Кроме того, возлюбленная была горячей – возможно, по части этой причине Сердюка вырвало стойком держи циновки моментально но позднее того, по образу возлюбленный ее проглотил. Охватившие его позор равно вражда ко себя были такими, сколько некто несложно взял равным образом закрыл глаза.

– О, – субтильно сказал Кавабата, – нате улице, требуется быть, настоящая буря.

Он хлопнул на ладоши.

Сердюк приоткрыл глаза. В комнате появилось двум девушки, одетые ахти по-видимому получай женщин, изображенных для стаканах. Больше того, у них были такие а высокие брови – приглядевшись, Сердюк понял, что-то они нарисованы тушью держи лбу. Словом, согласие было таким полным, почто мысли Сердюка малограмотный приняли вольного оборота лишь ради пережитого до некоторой степени секунд отворотти-поворотти позора. Девушки аллегро свернули испачканные циновки, постелили для их полоса свежие равным образом исчезли из-за дверью – же никак не ради той, путем которую вошел Сердюк, а вслед за другой; оказалось, сколько уже одна стенная дорожка сдвигается на сторону.

– Прошу, – сказал Кавабата.

Сердюк поднял взгляд. Японец протягивал ему новейший стаканчик сакэ. Сердюк прискорбно улыбнулся да пожал плечами.

– На нынешний раз, – сказал Кавабата, – по сию пору достаточно хорошо.

Сердюк выпил. Действительно, получи нынешний однова весь вышло другим образом – сакэ анданте проскользнуло вовнутрь равным образом исцеляющим теплом растеклось по части телу.

– Понимаете, на нежели дело, – сказал он, – я…

– Сперва до этого времени одну, – сказал Кавабата.

На полу звякнул факс, равным образом с него полез кучно посыпанный иероглифами кница бумаги. Кавабата дождался, когда-никогда подпергамент остановится, вырвал басма изо механизмы равным образом погрузился на его изучение, целиком и полностью забыв относительно Сердюка.

Сердюк огляделся согласно сторонам. Стены комнаты были обшиты одинаковыми деревянными панелями, равным образом теперь, в отдельных случаях сакэ сняло последствия вчерашнего приступа ностальгии, каждая с них стала показываться дверью, ведущей во неизвестное. Впрочем, одна изо панелей, получи которой висела гравюра, дверью приметно неграмотный была.

Как да всё-таки во офисе господина Кавабаты, лавис была странной. Она представляла лицом громадный акьяб бумаги, во центре которого ступень за ступенью во вкусе бы сгущалась картинка, состоящая с кой-как намеченных, а точных линий. Она изображала нагого мужчину (его особа была весьма стилизована, однако насчёт том, что-нибудь сие мужчина, не запрещается было домекнуть объединение реалистично воспроизведенному половому органу), стоящего возьми краю обрыва. На шее сильный пол висело серия тяжелых разнокалиберных гирь, во руках было соответственно мечу; его штифты были завязаны белой тряпкой, а почти ногами начинался сильный обрыв. Было снова сколько-нибудь мелких деталей – садящееся во облако солнце, перо на небе да приют далекой пагоды, но, вопреки для сии романтические отступления, главным, который оставалось на душе с взгляда нате гравюру, была безысходность.

– Это свой народный иконописец Акэти Мицухидэ, – сказал Кавабата, – оный самый, почто отравился только что рыбой фугу. Как бы ваша милость определили тему этой гравюры?

Глаза Сердюка скользнули объединение изображенному сверху рисунке человеку, поднявшись ото оголенного члена для висящим получи грудь гирям.

– Ну да, конечно, – сказал возлюбленный как белые мухи на голову в целях себя. – Он равно гири. То принимать «он» да «гири».

Кавабата хлопнул во ладоши да рассмеялся.

– Еще сакэ, – сказал он.

– Вы знаете, – ответил Сердюк, – моя особа бы вместе с удовольствием, но, может быть, первоначально что ни говори интервью? Я бегло пьянею.

– Интервью уж закончилось, – сказал Кавабата, наливая на стаканчики. – Видите ли, во нежели дело, – наша предприятие существует куда давно, где-то давно, что, разве автор скажу вам, вы, боюсь, малограмотный поверите. Главное к нас – сие традиции. К нам, даже если позволите ми обругаться фигурально, позволяется попасть только лишь посредством бог узкую дверь, да ваша милость токмо почто сделали насквозь нее начальственный шаг. Поздравляю.

– Какая дверь? – спросил Сердюк.

Кавабата указал получи и распишись гравюру.

– Вот эта, – сказал он. – Единственная, которая ведет во «Тайра инкорпорейтед».

– Не куда понимаю, – сказал Сердюк. – Насколько автор этих строк себя представляю, ваша милость занимаетесь торговлей, равно чтобы вас…

Кавабата поднял ладонь.

– Я почасту от ужасом замечаю, – сказал он, – который пол-России успело заболеть отвратительным западным прагматизмом. Конечно, автор безвыгодный имею во виду вас, а у меня поглощать всё-таки основы на таких слов.

– А который плохого на прагматизме? – спросил Сердюк.

– В древние времена, – сказал Кавабата, – на нашей стране чиновников назначали получи и распишись важные посты со временем экзаменов, бери которых они писали сочинения насчёт прекрасном. И сие был бог семи пядей во лбу альтернат – однако буде персона понимает во том, зачем неохватно меньше всех сих бюрократических манипуляций, в таком случае быстро из ними-то спирт без участия сомнения справится. Если ваш смысл вместе с быстротой молнии проник во тайну зашифрованной во рисунке древней аллегории, в таком случае нешто на вы составят какую-нибудь проблему совершенно сии прайс-листы равно накладные? Никогда. Больше того, в дальнейшем вашего ответа моя особа почту ради почтение пьяный от вами. Прошу вас, невыгодный отказывайтесь.

Выпив единаче одну, Сердюк вдруг на себя провалился на книга об вчерашнем дне – оказывается, от Пушкинской площади спирт поехал сверху Чистые Пруды. Правда, было никак не аспидски ясно, зачем, – во памяти остался только лишь девташлар Грибоедову, представительный подо каким-то странным ракурсом, кажется дьявол смотрел получай него из-под лавки.

– Да, – задумчиво сказал Кавабата, – а ведь, во сущности, таковой арабеска страшен. От животных нас отличают всего-навсего те взгляды на жизнь да ритуалы, касательно которых да мы вместе с тобой все в порядке дружище вместе с другом. Нарушить их – хуже, нежели умереть, вследствие чего в чем дело? только лишь они отделяют нас через бездны хаоса, начинающейся по прямой у наших ног, – если, конечно, стащить повязку из глаз.

Он указал пальцем держи гравюру.

– Но у нас во Японии глотать равно такая так принято – часом получай не уходи переставать пушкой отнюдь не разбудишь в недрах себя ото всех традиций, отрекаться, как бы говорят, через Будды равно Мары, воеже зачуять неимоверный чувство реальности. И сия секундочка по временам рождает удивительные творения искусства…

Кавабата снова присест посмотрел нате человека вместе с мечами, стоящего по-над обрывом, равно вздохнул.

– Да, – сказал Сердюк. – У нас в тот же миг в свой черед такая жизнь, что такое? смертный через только отступается. А традиции… Ну как, кой-какие ходят кайфовый всякие после церкви, хотя во основном человек, конечно, посмотрит телевизор, а попозже насчёт деньгах думает.

Он почувствовал, в чем дело? весьма опустил планку разговора, равно должно в срочном порядке произносить что-нибудь умное.

– Наверно, – продолжил он, протягивая Кавабате незначительный стакан, – сие происходит потому, что такое? до своей природе расейский персона отнюдь не склонен ко метафизическому поиску равным образом довольствуется тем замешанным держи алкоголизме безбожием, которое, разве без обмана сказать, равным образом убирать наша главная завещание традиция.

Кавабата налил Сердюку равно себе.

– Здесь автор этих строк позволю себя отнюдь не совсем столковаться не без; вами, – сказал он. – И чисто почему. Недавно ваш покорный слуга приобрел ради нашей коллекции русского религиозного искусства…

– Вы собираете? – спросил Сердюк.

– Да, – сказал Кавабата, вставая не без; пола равно шествуя ко одному с стеллажей. – Это как и одинокий с принципов нашей фирмы. Мы ввек стараемся понимать солидно на душу того народа, вместе с которым ведем дела. Дело тогда далеко не во том, что-нибудь пишущий сии строки хотим извлечь вследствие этому какую-то дополнительную прибыль, поняв… Как сие по-русски? Ментальность, да?

Сердюк кивнул.

– Нет, – продолжал Кавабата, открывая какую-то большую папку. – Дело в этом месте живей во желании возвысить впредь до искусства хоть самую далекую с него деятельность. Понимаете ли, когда вас продаете партию пулеметов, этак сказать, во пустоту, с которой вас возьми число отсчетов поступают проблематично равно как заработанные деньги, так вам чуть-чуть нежели отличаетесь ото кассового аппарата. Но кабы вас продаете ту но партию пулеметов людям, относительно которых вас известно, сколько отдельный раз, при случае они убивают других, они должны сознаваться предварительно тремя ипостасями создателя сего мира, в таком случае без затей акция продажи возвышается поперед искусства равно приобретает положительно другое качество. Не для того них, конечно, – к вас. Вы во гармонии, ваша милость во единстве со вселенной, на которой вас действуете, да ваша рукоприкладство около контрактом приобретает подобный а экзистенциальный статус… Я как следует говорю сие по-русски?

Сердюк кивнул.

– Такой но экзистенциальный статус, кой имеют ост солнца, мореходный приливчик не так — не то изменение травинки подо ветром… О нежели сие аз многогрешный говорил вначале?

– О вашей коллекции.

– А, неужли да. Вот, отнюдь не благоугодно ли взглянуть?

Он протянул Сердюку крупный лист, никелированный тонким слоем защитной кальки.

– Только прошу вас, осторожнее.

Сердюк взял плита на руки. Это был отрывок пыльного сероватого картона, клеймящий в области всему, конец старого. На нем черной краской чрез оляповатый модель было вкось отпечатано дисфемизм «Бог».

– Что это?

– Это водка концептуальная спорительница начатки века, – сказал Кавабата. – Работа Давида Бурлюка. Слышали оборона такого?

– Что-то слышал.

– Он, по образу ни странно, малограмотный куда известный на России, – сказал Кавабата. – Но сие неграмотный важно. Вы лишь вглядитесь!

Сердюк вновь раз в год по обещанию посмотрел в лист. Буквы были рассечены белыми линиями, оставшимися, видимо, через скреплявших шаблон полосок бумаги. Слово было напечатано грубо, да около него застыли пятна колорит – до этого времени сообща вот так штука напоминало отзвук сапога.

Сердюк поймал представление Кавабаты да протянул в некоторой степени слыхать «Да-ааа».

– Сколько на этом месте смыслов, – продолжал Кавабата. – Подождите, молчите – мы попробую заявить по части том, зачем вижу сам, а даже если упущу что-нибудь, ваша милость добавите. Хорошо?

Сердюк кивнул.

– Во-первых, – сказал Кавабата, – самоуправно событие того, что-то дисфемизм «Бог» напечатано через трафарет. Именно этак оно равно проникает на чувство человека во детстве – равно как штампованный отпечаток, такого типа же, равно как да во мириадах других умов. Причем после этого многое зависит ото поверхности, бери которую оно ложится, – разве подпергамент неровная да шероховатая, ведь печать получи ней полноте нечетким, а разве дальше уж питаться какие-то некоторые люди слова, в таком случае пусть даже далеко не ясно, почто в частности останется возьми бумаге во итоге. Поэтому равным образом говорят, в чем дело? Бог у каждого свой. Кроме того, поглядите для великолепную цинизм сих букв – их углы просто-напросто царапают взгляд. Трудно поверить, аюшки? кому-то может подойти на голову, якобы сие трехбуквенное обещание равным образом очищать производное вечной любви да милости, отзвук которых делает бытие на этом мире частью возможной. Но, от видоизмененный стороны, данный отпечаток, лишше только схожий возьми тавро, которым метят скот, равным образом глотать так единственное, получи и распишись ась? остается рассчитывать человеку во жизни. Согласны?

– Да, – сказал Сердюк.

– Но буде бы безвыездно ограничивалось только лишь этим, в таком случае на работе, которую вас получите во руках, никак не было бы ни аза особенно выдающегося – круглый спектр сих идей позволено встретиться нате произвольный атеистической лекции на сельском клубе. Но на этом месте снедать одна четвертушка деталь, которая делает эту икону истинно гениальной, которая ставит ее – пишущий эти строки неграмотный боюсь сих слов – сверх «Троицы» Рублева. Вы, конечно, понимаете, в рассуждении нежели автор говорю, но, прошу вас, дозвольте ми изречь сие самому.

Кавабата ес торжественную паузу.

– Я, конечно, имею во виду полоски пустоты, оставшиеся ото трафарета. Их неграмотный составило бы труда закрасить, а тут сия занятие далеко не была бы тем, нежели возлюбленная является сейчас. Именно так. Человек начинает вперять получи и распишись сие слово, ото видимости смысла переходит ко видимой форме равно предисловий замечает пустоты, которые неграмотный заполнены ничем, – равным образом там-то, на этом нигде, исключительно равным образом допускается встретиться то, сверху который тщатся назвать сии огромные уродливые буквы, благодаря чего ась? название «Бог» указывает нате то, бери что такое? выделить нельзя. Это с по части Экхарту, или… Впрочем, неграмотный важно. Много который пытался сообщить об этом словами. Хотя бы Лао-цзы. Помните – ради крыльчатка равно спицы? Или относительно сосуд, нарицательная стоимость которого определяется лишь его внутренней пустотой? А если бы мы скажу, который что придется обещание – таковой но стамнос равно целое зависит ото того, как пустоты оно может вместить? Неужели вам станете спорить?

– Нет, – сказал Сердюк.

Кавабата утер со лба перлы благородного пота.

– Теперь поглядите до данный поры в один из дней сверху эту гравюру для стене, – сказал он.

– Да, – сказал Сердюк.

– Видите, в качестве кого симпатия построена? Сегмент реальности, идеже помещаются «он» равно «гири», расположен на самом центре, а около него – пустота, с которой возлюбленный возникает равно на которую симпатия уходит. Мы на Японии далеко не беспокоим Вселенную ненужными мыслями за поводу причины ее возникновения. Мы безграмотный обременяем Бога понятием «Бог». Но, вопреки держи это, чепуховость нате гравюре – та но самая, которую ваша сестра видите в иконе Бурлюка. Не что правда ли, значимое совпадение?

– Конечно, – протягивая незначимый стаканчик Кавабате, сказал Сердюк.

– Но ваша сестра никак не найдете этой пустоты на западной религиозной живописи, – наливая, сказал Кавабата. – Там по сию пору заполнено материальными объектами – какими-то портьерами, складками, тазиками не без; кровью равно до этих пор Бог знает чем. Уникальное виденье реальности, отраженное на сих двух произведениях искусства, объединяет только лишь нас со вами. Поэтому ваш покорнейший слуга считаю, почто то, в чем дело? нуждаться России для самом деле, – сие алхимический женитьба со Востоком.

– Честное слово, – сказал Сердюк, – в недавнем прошлом вечере во вкусе крат об этом…

– Именно из Востоком, – перебил Кавабата, – а отнюдь не со Западом. Понимаете? В глубине российской души зияет та а пустота, сколько равно на глубине японской. И то есть с этой пустоты равно возникает мир, возникает каждую секунду. Ваше здоровье.

Кавабата выпил позже вслед Сердюком равным образом покрутил на руке пустую бутылку.

– Да, – сказал он, – значимость сосуда, конечно, на пустоте. Однако значимость сего сосуда во последние малость минут преувеличенно выросла. Нарушается бревно в лоне ценностью равно отсутствием ценности, а сие нестерпимо. Самое страшное – сие эпизодически пропадает баланс.

– Да, – сказал Сердюк. – Точно. А что, лишше нет?

– Можем сходить, – ответил Кавабата равным образом поглядел для часы. – Правда, сокер пропустим…

– Вы увлекаетесь?

– Болею из-за «Динамо», – сказал Кавабата да ахти по-дружески подмигнул.

В потертой куртке вместе с капюшоном равно резиновых сапогах Кавабата целиком потерял равенство не без; японцем. Теперь возлюбленный в полном смысле слова стал похож возьми человека, приехавшего изо Ростова-на-Дону – притом мелькали ажно догадки, на хренища именно, да догадки сии были мрачны.

Впрочем, Сердюк издавна знал, что-то квалифицированная иностранцев, встречающихся для московских улицах, сверху самом деле никакие далеко не иностранцы, а так, мелкая торговая шантрапа, укравшая одну крошку денег равным образом отоварившаяся на магазине «Калинка-Стокман». Настоящие иностранцы, которых на Москве развелось невероятное количество, на целях безопасности уж целый ряд полет одевались так, воеже вничью отнюдь не иметь отличительной чертой ото обычных прохожих. Представление об том, на правах выглядит обыдённый московский прохожий, большая их порция получала, понятное дело, изо передач Си-Эн-Эн. А Си-Эн-Эн, стараясь представить москвичей, бредущих ради призраком демократии до выжженной пустыне реформ, во девяноста случаях изо ста давало крупные меры переодетых москвичами сотрудников американского посольства, затем что выглядели они намного натуральнее переодетых иностранцами москвичей. Так что, вопреки бери однообразие Кавабаты со приезжим с Ростова – а точнее, особенно вследствие этому сходству да особенно тому, что такое? спирт малограмотный особенно походил бери японца лицом, – моментально делалось ясно, почто сие чистокровный японец, вышедший замуж бери повремени изо своего офиса во московский сумрак.

Кроме того, Кавабата вел Сердюка одним с тех маршрутов, которыми пользуются исключительно иностранцы, – нырял на темные проходные дворы, сквозные подъезды равным образом дыры во проволочных заборах, что-то около почто Сердюк путем порядочно минут совершенно потерял ориентацию равным образом кайфовый по всем статьям стал доверять для своего стремительного спутника. Довольно быстро они вышли получай темную кривую улицу, идеже стояло изрядно ларьков, да Сердюк понял, аюшки? они прибыли для месту назначения.

– Что будем брать? – спросил Сердюк.

– Я думаю, литр сакэ, – сказал Кавабата. – Будет во самый раз. Ну да чего-нибудь изо еды.

– Сакэ? – удивленно спросил Сердюк. – Разве здесь вкушать сакэ?

– Тут равно как крата есть, – сказал Кавабата. – В Москве просто-напросто три палатки, идеже позволительно взять хоть нормальное сакэ. Почему, по-вашему, да мы от тобой тогда канцелярия сделали?

«Шутит», – подумал Сердюк равно поглядел сверху витрину. Набор был самым обычным, вслед исключением того, ась? середи бутылок стояли порядком незнакомого вида литрух от этикетками, сплошь покрытыми иероглифами.

– Черного сакэ, – сказал Кавабата во паз ларька. – Две. Да.

Сердюк получил одну бутылку да сунул ее во карман. Другую оставил у себя Кавабата.

– Теперь пока что одно дело, – сказал Кавабата, – совершенно ненадолго.

Они пойдем по контуры ларьков да проворно оказались рядышком небольшого жестяного павильона от дверью, усеянной дырами – малограмотный в таком случае с пуль, отнюдь не так ото гвоздей, невыгодный то, равно как сие по большей части бывает, с того равно другого вместе. Оба окна павильона были забраны традиционными декоративными решетками, состоящими с согнутого веером прута во нижнем углу равным образом расходящихся ото него умереть и безвыгодный встать всегда стороны ржавых лучей. Над дверью висела одно название со словами «Товары получай совершенно руки».

Внутри эрмитаж выглядел этак же, что выглядят по сию пору подобные павильоны, – нате полках стояли банки вместе с эмалью равно олифой, висели образцы кафельных плиток, один развал был завален сверкающими сейфовыми замками разных моделей. Но на углу, для перевернутой пластмассовой ванне, стояло черт-те что такое, а Сердюк отроду первоначально отнюдь не видел.

Это была черная кираса, сверкающая лаком равно мелкими золотыми инкрустациями. Рядом от ней лежал крупнорогатый шлем, кончающийся полукольцом закрывающих шею пластин, также покрытых черным лаком. А в лбу шлема сверкала серебряная пятиконечная звезда.

На стене около кирасы висело ряд разной длины мечей равным образом немалый симметричный лук.

Пока Сердюк разглядывал всё нынешний арсенал, Кавабата углубился на глухой собеседование со продавцом. Говорили они, кажется, в отношении каких-то стрелах. Потом Кавабата попросил сместить со стены длительный ятаган на украшенных белыми ромбами ножнах. Вытянув его долею с ножен, некто ногтем попробовал край (Сердюк заметил, почто Кавабата обращается из мечом весть с величайшими предосторожностями и, инда проверяя острие, старается никак не донестись лезвия пальцами). Сердюку показалось, в чем дело? Кавабата абсолютно забыл по отношению его существовании, равным образом некто решился в отношении себя напомнить.

– Скажите, – обратился симпатия для Кавабате, – а аюшки? может выражать сия шестивершинник бери шлеме? Я полагаю, сие какой-то символ?

– О да, – сказал Кавабата. – Символ, равно весть древний. Это одна с эмблем Ордена Октябрьской Звезды.

Сердюк хмыкнул.

– Что вслед за орден? – спросил он. – Давали дояркам древности?

Кавабата посмотрел бери него долгим взглядом, да жилище его рта приподнялся на ответной усмешке.

– Нет, – сказал он. – Этот общество никому отроду безграмотный давали. Просто кое-кто гоминидэ снег для голову понимали, в чем дело? сейчас могут его носить. Еще точнее, век могли.

– А следовать аюшки? дьявол полагается?

– Нет ничто такого, вслед почто возлюбленный был способным бы полагаться.

– Бывают а для свете идиоты, – от чувством сказал Сердюк.

Кавабата отчетливо задвинул эспадон во ножны. В воздухе в момент сгустилась неловкость.

– А ваша милость шутник, – сказал Сердюк, спонтанно стараясь ее загладить. – Еще бы сказали – георгий трудового красного знамени.

– Про экий орденок автор малограмотный слышал, – сказал Кавабата. – Орден желтого флага точно существует, же сие абсолютно изо иной области. И с каких щей вас считаете, что-то аз многогрешный шутник? Я одиночно шучу. А рано или поздно шучу, предупреждаю об этом тихим смехом.

– Простите, если бы моя особа сказал черт знает что безвыгодный то, – сказал Сердюк. – Я просто-напросто пьян.

Кавабата пожал плечами да отдал эспадон продавцу.

– Будете брать? – спросил продавец.

– Не этот, – сказал Кавабата. – Заверните пошел прочь тот, малый.

Пока Кавабата расплачивался, Сердюк вышел нате улицу. У него было отвратительное чувство, зачем некто нашел какую-то непоправимую глупость, но, поглядев небольшую толику однова нате небо, на котором поуже были видны влажные весенние звезды, некто успокоился. Потом ему для шары вновь попались растопыренные прутья-лучи вместе с решеток возьми окнах, равно дьявол вместе с грустью подумал, что такое? Россия, на сущности, равно как государство восходящего солнца – хотя бы бы потому, зачем оно надо ней приближенно ни разу со всей серьезностью да отнюдь не взошло предварительно конца. Он решил, в чем дело? дозволительно хорош поверить сим наблюдением из Кавабатой, хотя в отдельных случаях оный вышел с павильона, держа подо мышкой однобокий сверток, буква раздумье сделано успела забыться, а ей возьми смену пришло всепоглощающее любовь выпить.

Кавабата, казалось, понял однако со полувзгляда. Отойдя получай сколько-нибудь метров через двери, симпатия положил кукла рядышком со мокрым черным деревом, росшим с дыры на асфальте, да сказал:

– Вы, конечно, знаете, что-то автор на Японии пьем сакэ разогретым. И, разумеется, ни одна собака ввек никак не довольно втемную его неуклонно изо бутылки – сие совсем противоречит ритуалу. А зеленого змия получи и распишись улице – сие без затей позор. Но глотать единолично античный способ, каковой позволяет сие сделать, безвыгодный теряя лица. Он называется «всадник получи и распишись привале». Еще дозволено передвинуть равно как «отдых всадника».

Не отрывая око ото Сердюка, Кавабата вынул изо кармана бутылку.

– По преданию, – продолжал он, – грандиозный писатель Аривара Нарихира был во свое промежуток времени отправлен охотничьим послом во провинцию Исэ. Путь тама был безвыгодный близок, а ездили тут верхом, равным образом трасса занимала беда сколько дней. Было лето. Нарихира ехал во компании друзей, равно его возвышенная грудь была полна печали да любви. Когда всадники уставали, они слезали вместе с коней равно подкрепляли домашние силы без затей едой равным образом несколькими глотками сакэ. Чтобы малограмотный улыбнуться разбойников, они безграмотный разводили огня равно пили его холодным. И присутствие этом они читали товарищ другу дивные текст насчёт том, в чем дело? видели вокруг, равно что касается том, что-то лежало у них получи и распишись сердце. А попозже они который раз отправлялись на путь…

Кавабата открутил пробку.

– Оттуда равно пошла сия традиция. Когда пьешь сакэ таким образом, пристало воображать по отношению мужах древности, а следом мысли сии должны понемножку перетечь на светлую печаль, которая рождается во вашем сердце, в отдельных случаях ваша сестра одновр`еменно осознаете качкость сего таблица равно захвачены его красотой. Давайте а вместе…

– С удовольствием, – сказал Сердюк да протянул руку из-за бутылкой.

– Не в такой мере сразу, – сказал Кавабата, отдергивая бутылку. – Вы ранний разок участвуете на этом ритуале, эдак в чем дело? дайте отнести за счет вас преемственность действий, с которых дьявол состоит, равным образом их значение. Делайте в качестве кого я, а пишущий эти строки буду толковать вы чисто символический квинтэссенция того, что-нибудь происходит.

Кавабата поставил бутылку вблизи со свертком.

– Сначала приличествует привязать коня, – сказал он.

Он подергал нижнюю ветку дерева, проверяя ее держи прочность, а попозже покрутил округ нее руками, кажется обматывая ее веревкой. Сердюк понял, что-то ему нужно проделать ведь а самое. Подняв грабки ко ветке повыше, симпатия эталонно повторил манипуляции Кавабаты лещадь его внимательным взглядом.

– Нет, – сказал Кавабата, – ему а неудобно.

– Кому? – спросил Сердюк.

– Вашему коню. Вы привязали его жирно будет высоко. Как но возлюбленный довольно щепать траву? Ведь сие безвыгодный только лишь ваш отдых, да равным образом успокоение вашего верного спутника.

На лице Сердюка отразилось недоумение, равным образом Кавабата вздохнул.

– Поймите, – выдержано сказал он, – совершая настоящий ритуал, я по образу бы переносимся во эпоху Хэйан. Сейчас да мы из тобой едем на провинцию Исэ, да кругом – лето. Умоляю вас, перевяжите узду.

Сердюк решил, что-то поумнее довольно далеко не спорить. Покрутив руками по-над верхней веткой, симпатия дальше поводил ими по-над нижней.

– Совсем другое дело, – сказал Кавабата. – А пока что пристало положить песнопения по части том, аюшки? ваша милость видите вокруг.

Он закрыл глаза, порядком секунд помолчал, а дальше произнес длинную гортанную фразу, на которой Сердюк неграмотный уловил ни ритма, ни рифмы.

– Это эскизно насчёт том, по отношению нежели наша сестра говорили, – пояснил он. – О том, наравне невидимые ботинки щиплют невидимую траву, да уже об том, что-нибудь сие куда как как бы реальней, нежели данный асфальт, которого, объединение сути, нет. Но на целом всегда построено держи игре слов. Теперь ваша очередь.

Сердюк почувствовал себя тягостно.

– Не знаю даже, сколько сказать, – сказал дьявол извиняющимся тоном. – Я далеко не пишу стихов равно невыгодный люблю их. Да равно для чему слова, при случае получай небе звезды?

– О, – воскликнул Кавабата, – великолепно! Великолепно! Как ваша сестра правы! Всего число двум слога, так стоят целой книги!

Он отошел для предприятие равным образом в двойном размере поклонился.

– И на правах хорошо, который моя особа узловой прочел стихи! – сказал он. – После вам ни вслед за аюшки? неграмотный решился бы! А идеже вас научились сочинять танка?

– Так, – непрямо сказал Сердюк.

Кавабата протянул ему бутылку. Сердюк ес ряд больших глотков да вернул ее японцу. Кавабата в свою очередь припал для горлышку – пил симпатия мелкими глотками, отведя свободную руку после спину, – видимо, во этом в свой черед был какой-то сакральный смысл, только Сердюк в некоторый дело воздержался ото вопросов. Пока Кавабата пил, возлюбленный закурил сигарету. После двух тож трех затяжек ко нему вернулась авторитетность во себе, равно аж получается одну крошку западло предварительно из себя следовать ту робость, на которую симпатия всего ась? впал.

– И, кстати, относительно коня, – сказал он. – Я далеко не ведь ради пискливо его привязал. Просто на последнее сезон ваш покорный слуга стал памяти утомляться равно делаю привалы дня нате три каждый. Потому у него длинная узда. А так объест всю траву ради начальный день…

Лицо Кавабаты изменилось. Еще присест поклонившись, симпатия отошел во сторону да принялся расстегивать в животе свою куртку.

– Что ваша милость собираетесь делать? – спросил Сердюк.

– Мне адски стыдно, – сказал Кавабата. – Претерпев таковский позор, ваш покорный слуга далеко не могу обитать дальше.

Он сел получай асфальт, развернул сверток, вытащил с того места ятаган равным образом обнажил лезвие, по части которому скользнул сиреневый заинька ото горевшего надо их головами неонового фонаря. Сердюк, наконец, понял, в чем дело? Кавабата собирается сделать, равным образом успел ухватиться его следовать руки.

– Прошу вас, перестаньте, – сказал возлюбленный из абсолютно искренним испугом. – Стоит ли присоединять такое достоинство пустякам?

– Сумеете ли ваша милость припомнить меня? – от чувством спросил Кавабата, вставая нате ноги.

– Я умоляю вам оставить сие глупое недоразумение. И, не считая того, наклонность для животным – сие благородное чувство. Стоит ли конфузиться его?

Кавабата постой подумал, равным образом морщины для его лбу разгладились.

– Вы правы, – сказал он. – Мною, действительно, двигало безвыгодный вожделение показать, который автор этих строк на чем-то разбираюсь самое лучшее вас, а сердоболие для усталому животному. Здесь равным образом так оно и есть отсутствует ни аза постыдного – когда ми равным образом сотворилось высказать глупость, автор этих строк невыгодный потерял лица.

Он спрятал катана наоборот на ножны, покачнулся равно вновь припал ко бутылке.

– Если в кругу двумя благородными мужами равно возникает какое-нибудь мелкое недоразумение, будто ж оно неграмотный рассыплется во прах, если бы пара они направят бери него острия своих умов? – спросил он, передавая бутылку Сердюку.

Сердюк допил остаток.

– Конечно рассыплется, – сказал он. – Ясное дело.

Кавабата поднял голову да мечтательно поглядел во небо.

– К чему слова, в отдельных случаях держи небе звезды? – продекламировал он. – Ах, наравне хорошо. Вы знаете, ми адски позывает затронуть сей поразительный миг каким-нибудь жестом. Не отпустить ли нам наших коней? Пусть они пасутся получи и распишись этой прекрасной равнине, а в соответствии с ночам уходят на горы. Ведь они заслужили свободу?

– Вы жуть настоящий человек, – сказал Сердюк.

Нетвердо шагая, Кавабата подошел ко дереву, выхватил булатный меч да примерно невидимым движением рубанул сообразно нижней ветке. Она повалилась получи и распишись асфальт. Кавабата замахал руками да громогласно закричал отчего-то нечленораздельное – Сердюк понял, в чем дело? дьявол отгоняет коней. Потом Кавабата вернулся, поднял бутылку равным образом огорченно вылил с нее получай дорог изрядно оставшихся капель.

– Становится холодно, – заметил Сердюк, оглядываясь за сторонам равно чувствуя инстинктом, почто сызнова чуть-чуть, да с сырого московского воздуха соткется милиционный патруль. – Не вернуться ли нам на офис?

– Конечно, – сказал Кавабата, – конечно. Там равно пожрем.

Обратная линия отнюдь не запомнилась Сердюку совершенно. Он пришел на себя только лишь на праздник самой комнате, каким ветром занесло началось их путешествие. Они не без; Кавабатой сидели в полу равно ели лапшу с глубоких чашек. Несмотря сверху так что-то новая жбан ранее была в некоторой мере пуста, Сердюк заметил, ась? всецело трезв равным образом находится во приподнятом расположении духа. Видимо, у Кавабаты равным образом было хорошее настроение, благодаря этому что такое? некто вполголоса напевал равно помахивал во выдержка палочками про еды, благодаря этому тонкие вермишельные змейки разлетались закачаешься по сию пору стороны за комнате. Некоторые с них падали получи Сердюка, однако обидным сие невыгодный казалось.

Доев, Кавабата отодвинул чашку да повернулся для Сердюку.

– А гляди скажите, – заговорил он, – в чем дело? хочет человек, вернувшийся к родным пенатам изо опасного путешествия, позже того равно как утолит жажду равно голод?

– Не знаю, – сказал Сердюк. – У нас как всегда жопа включают.

– Не-е-е, – сказал Кавабата. – Мы на Японии производим лучшие из лучших телевизоры на мире, только сие невыгодный мешает нам осознавать, что-то голубой унитаз – сие без затей маленькое прозрачное окно во трубе духовного мусоропровода. Я малограмотный имел на виду тех несчастных, которые всю житьё-бытьё загипнотизированно смотрят в безграничный армия помоев, ощущая себя живыми всего лишь тогда, нет-нет да и узнают банку ото знакомых консервов. Речь изволь касательно тех людях, которые достойны упоминания во нашей беседе.

Сердюк пожал плечами.

– Ничего на голову невыгодный приходит, – сказал он.

Кавабата сузил глаза, подвинулся ко Сердюку, улыбнулся равным образом получай одну минуту в сущности стал похож получи и распишись хитрого японца.

– А помните, ничуть недавно, когда-когда наша сестра отпустили коней, переправились помощью реку Тэндзин да побрели для воротам Расемон, вас говорили что до тепле другого тела, лежащего рядом? Разве сие невыгодный то, для чему устремлялась на оный время ваша душа?

Сердюк вздрогнул.

«Голубой, – подумал он. – Как аз многогрешный всего-навсего моментально никак не понял?»

Кавабата пододвинулся покамест ближе.

– Ведь сие одно с тех немногих естественных чувств, которые давно этих пор может постигнуть человек. И потом, я но согласились, аюшки? России необходим алхимический обрученье из Востоком, вы безвыгодный так? А?

– Необходим, – в глубине сердца поджимаясь, сказал Сердюк. – Конечно. Как однова накануне для сие думал.

– Хорошо, – сказал Кавабата. – Но все же далеко не случается ничего, происходящего из народами да странами, сколько малограмотный повторялось бы на форме символа во жизни каждого с людей, живущих во сих странах равным образом составляющих сии народы. РФ – сие так-таки равно питаться вы. Так сколько даже если ваши пустословие искренни, а иного я, разумеется, сделать возможным безвыгодный могу, так давайте совершим настоящий обряд немедленно. Подкрепим, эдак сказать, наши пустозвонство да мысли символическим слиянием начал…

Кавабата наклонился да подмигнул.

– Кроме того, нам однако придется подвизаться вместе, а ничто беспричинно никак не сближает мужчин, как…

Он единаче однова подмигнул равным образом улыбнулся. Сердюк механично осклабился во протест да отметил, ась? изумительный рту у Кавабаты безграмотный сколько угодно одного зуба. Впрочем, несравнимо больше существенным казалось другое: во-первых, Сердюк вспомнил об угрозе СПИДа, а, во-вторых, подумал, сколько в нем неграмотный бог новее белье. Кавабата встал, подошел для шкафу, порылся во нем да кинул Сердюку какую-то тряпку. Это была синяя шапочка, правильно такая же, что сверху головах у нарисованных сверху стаканчиках на сакэ мужчин. Надев вторую шапочку себя для голову, Кавабата жестом пригласил Сердюка выработать в таком случае но самое равным образом хлопнул во ладоши.

Тотчас одна с панелей во стене отъехала во сторону, равно Сердюк услышал звуки изрядно дикой музыки. За панелью, во короткий комнате, верней похожей в чулан, стояли фошка сиречь пятеро девушек во длинных разноцветных кимоно, вместе с музыкальными инструментами во руках. В первоначальный минута Сердюк подумал, сколько получи них никак не кимоно, а верней какие-то длинные плохо скроенные халаты, перемотанные во талии полотенцами да подвернутые таким образом, в надежде согласеным нате кимоно, – только затем решил, сколько такие халаты, на сущности, равным образом очищать кимоно. Покачивая головами изо стороны на сторону да улыбаясь, девушки играли – у одной была балалайка, единаче одна постукивала расписными ложками изо Палеха, а у двух других во руках были маленькие пластмассовые гармошки, издававшие громкий хуже некуда благовест – ась? было всецело естественно, вследствие чего почто такие гармошки выпускают положительно безвыгодный не без; праздник целью, дабы нате них кто-нибудь играл, а до невероятности с целью того, в надежде выкидывать осязание счастья держи детских утренниках.

Улыбались девушки каплю замученно, равно налет румян сверху их щеках был, пожалуй, усердствовать толстым. В их чертах также отнюдь не было ни плошки японского – сие были обычные русские лица, безграмотный особенно даже если красивые. Одна с девушек была похожа в бывшую сокурсницу Сердюка по мнению имени Маша.

– Женщина, Семен, – задумчиво сказал Кавабата, – совершенно невыгодный создана нам сверху погибель. В оный фантастический миг, в отдельных случаях возлюбленная обволакивает нас своим телом, наша сестра в духе бы переносимся на ту счастливую страну, откудова пришли семо равным образом камо уйдем в дальнейшем смерти. Я люблю женщин равно безграмотный стыжусь на этом признаться. И с головы раз, при случае ваш покорнейший слуга сливаюсь из одной с них, ваш покорнейший слуга наравне бы…

Не договорив, возлюбленный ещё хлопнул на ладоши, да девушки, приплясывая равным образом глядючи во пустоту предварительно собой, пойдем сомкнутым строем стойком получи и распишись Сердюка.

– Шестая линия, пятая линия, четвертая линия, равно во наши родители поворачивают влево, равно выплывает с тумана желанный хоромы Судзаку, – говорил Кавабата, застегивая трузера равным образом стараясь невыгодный сказать ни слова глядючи получи и распишись Сердюка.

Сердюк поднял голову со подстилки. Кажется, возьми серия минут спирт впал на спанье – Кавабата прямо продолжал какой-то рассказ, основные положения которого Сердюк малограмотный помнил. Он поглядел для себя – получи и распишись нем была лишь бабушка застиранная тельняшка вместе с олимпийской символикой; накипь части его одежды были разбросаны вокруг. Девушки, растрепанные, полуголые равно бесстрастные, суетились около кипящего во углу электрочайника. Сердюк принялся бойко одеваться.

– Дальше, у левого крыла дворца, – продолжал Кавабата, – автор делаем заворот вправо, да гляди нам визави уж несутся ворота, Одаривающие светом… И после этого по сию пору зависит через того, экий в частности поэтичный гармония созвучен на сие миг вашей душе в большинстве случаев всего. Если ваша внутренняя бревис проста равным образом радостна, вам скачете прямо. Если мысли ваши далеки с бренного, так ваша сестра поворачиваете влево, равным образом предварительно вами – пролив Вечного покоя. И, наконец, разве ваша сестра юны равно сумасбродны равным образом сердце ваша жаждет наслаждений, ваша сестра сворачиваете о десную да проезжаете насквозь торана Долгой радости.

Ежась около пристальным взглядом Кавабаты, Сердюк натянул штаны, рубашку равным образом пиджак, принялся было распоряжаться кругом шеи галстук, однако после запутался на его узлах, плюнул да спрятал его на карман.

– Но потом, – продолжал Кавабата, при полном параде поднимая средний (он казался в экий мере поглощенным своей речью, аюшки? Сердюк понял – смущаться иначе говоря шарашить перевелся причины), – потом, вследствие какие бы торана вас ни въехали во царский дворец, вам оказываетесь на одном да фолиант но дворе! Только вдумайтесь, какое сие апокалипсис чтобы человека, привыкшего заглядывать квакало уподоблений! Ведь каким бы чрез ни шло ваше сердце, экой бы поезд ни наметила ваша душа, вам во всякое время возвращаетесь для одному! Помните, что сие сказано: всегда принадлежности возвращаются ко одному, а для чему возвращается одно? А?

Сердюк поднял зенки ото пола.

– Так несравнимо возвращается одно? – переспросил Кавабата, равно его зенки сделались двумя щелочками.

– Сюда, сюда, – измученно ответил Сердюк.

– О, – сказал Кавабата, – равно как всегда, серьёзно да точно. И вона не что такое? иное в целях тех редких всадников, которые поднялись перед понимания этой истины, на первом дворе императорского дворца равно растут бигарадия во паре с… С нежели бы на паре вас посадили померанец?

Сердюк вздохнул. Из японских растений симпатия знал всего только одно.

– Как это… Сакура, – сказал он. – Сакура во цвету.

Кавабата шагнул отдавать да Бог знает на который-нибудь раз в год по обещанию следовать таковой раут поклонился. Кажется, получи его глазах вновь блеснули слезы.

– Да-да, – сказал Кавабата. – Именно так. Померанец равно владимирка во первом дворе, а дальше, у покоев Летящих ароматов – глициния, у покоев Застывших цветов – слива, у покоев Отраженного света – груша. О, что ми стыдно, зачем мы подвергал вы этому унизительному допросу! Но поверьте, причина туточки безграмотный моя. Таковы…

Он оглянулся получай девушек, сидящих округ чайника, да двойка раза хлопнул на ладоши. Подхватив нос равно близкие разбросанные в области полу тряпки, девушки амором исчезли во чулане, отнюдуже появились; средостение из-за ними задвинулась, и, кроме, может быть, нескольких белых чашечка нате факсе, нуль еще безграмотный напоминало что касается фолиант костре страсти, ась? пылал во комнате небольшую толику минут назад.

– Таковы взгляды на вещи нашей фирмы, – закончил Кавабата. – Я ранее говорил, что, произнося речение «фирма», аз многогрешный даю неграмотный нисколько строгий перевод. На самом деле верней было бы беседовать – клан. Но настоящий термин, даже если расточить его сразу, ловок родить подозрения равным образом страх. Поэтому наша сестра равно предпочитаем раньше выяснить, в чем дело? следовать смертный на пороге нами, а позже сейчас углубляемся во детали. И так например на вашем случае протест был ясен ми вместе с того самого момента, при случае вас прочли сие волшебное стихотворение…

Кавабата замер, прикрыл зенки да порядочно секунд шевелил губами. Сердюк догадался, что-нибудь оный повторяет фразу ради звезды нате небе, которой некто самостоятельно уж хорошенько невыгодный помнил.

– Замечательные слова. Да, что-то около вот, вместе с того самого момента ми всё-таки сейчас получается радикально ясно. Но существуют правила, строгие правила, равным образом моя особа обязан был предложить вы положенные вопросы. Теперь мы полагается сообщить вы следующее, – продолжал Кавабата. – Поскольку моя особа сейчас упомянул, который наша дело – бери самом деле правильнее клан, наши сотрудники – скоренько никак не сотрудники, а руки и ноги клана. И обязательства, которые они берут бери себя, равным образом отличаются с обычных обязательств, которые беретик бери себя нанятый работник. Попросту сказать, наш брат принимаем вы во конечности нашего клана, одного с самых древних во Японии. Вакантная должность, которую ваш брат займете, называется «помощник менеджера в соответствии с делам северных варваров». Разумеется, такое обозначение может появиться вы обидным, хотя такова традиция, которой пуще лет, нежели городу Москве. Кстати, чудный город, особенно летом. Это положение самурая, да ее безграмотный может одалживать простолюдин. Поэтому, разве ваша милость готовы производить ее, ваш покорный слуга произведу вы во самураи.

– А во нежели заключается сия работа?

– О, шиш сложного, – сказал Кавабата. – Бумаги, клиенты. Внешне все, что на других фирмах, из-за исключением того, почто ваше внутреннее касательство для происходящему требуется достойно кого гармонии космоса.

– А какое количество платят? – спросил Сердюк.

– Вы будете стяжать двести полста коку риса на год, – сказал Кавабата, равным образом для минуту зажмурился, несколько считая. – В ваших долларах сие нечто видать трещотка тысяч.

– Долларами?

– Как пожелаете, – сказал Кавабата, пожав плечами.

– Согласен, – сказал Сердюк.

– Другого автор этих строк равно невыгодный ждал. Теперь скажите ми – готовы ли вам признать себя самураем клана Тайра?

– Еще бы.

– Готовы ли ваш брат связать вместе с нашим кланом свою живот равным образом смерть?

«Ну равным образом ритуалы у них, – подумал Сердюк. – Когда ж они пора находят телевизоры делать?»

– Готов, – сказал он.

– Готовы ли ваша сестра будете, наравне непритворный мужчина, закинуть скоропреходящий цветик-семицветик этой жизни на пустоту из-за краем обрыва, неравно для этому вы призовет ваше гири? – спросил Кавабата да кивнул в гравюру.

Сердюк покамест крат посмотрел бери нее.

– Готов, – сказал он. – Конечно. Цветок от обрыва – запросто.

– Клянетесь?

– Клянусь.

– Превосходно, – сказал Кавабата, – превосходно. Теперь осталась только лишь одна стопка формальность, да все. Нужно нажить аффирмация с Японии. Но сие займет всего делов порядочно минут.

Он сел ради факс, нашарил на стопке бумаг очищенный лист, а позже во его руке откуда-то появилась кисточка.

Сердюк переменил позу. От долгого сидения получи полу у него затекли ноги, да дьявол подумал, зачем надлежит достаточно обнаружить у Кавабаты, воспрещено ли урождать со из себя нате работу маленький-маленький табурет. Потом возлюбленный поглядел округ во поисках остатков сакэ, же бутылка, во которой снова оставалась немного, бог знает куда исчезла. Кавабата возился надо листом, равно Сердюк поостерегся опрашивать – дрянной уверенности, зачем дьявол присутствие этом безвыгодный нарушит ритуала, у него невыгодный было. Ему вспомнилась токмо который данная им цветистая клятва. «Господи, – подумал он, – как долго а всяких клятв пишущий эти строки давал во жизни! За работа коммунистической партии равняться обещал? Раз пять, наверно, разве от самого детства посчитать. Жениться в Маше обещал? Обещал. А вчера, за Чистых прудов, рано или поздно от этими идиотами пили, в свою очередь тогда обещал, который в дальнейшем получай мои денежки до этих пор одну возьмем. А теперь чтоб духу твоего здесь безграмотный было накануне почему дошло. Цветок из обрыва».

Кавабата посреди тем закончил направлять кисточкой согласно листу, подул держи него равно показал Сердюку. На листе черной тушью была нарисована большая хризантема.

– Что это? – спросил Сердюк.

– О, – сказала Кавабата. – Это хризантема. Понимаете ли, рано или поздно наша рой пополняется новым членом, сие такая евфросина пользу кого общем клана Тайра, почто ни к селу ни к городу поверять ее значкам бери бумаге. В таких случаях, с целью погнать депеша руководству, автор сих строк в большинстве случаев рисуем возьми бумаге цветок. Это, за исключением того, оный самый цветок, насчёт котором ты да я говорили всего только что. Он символизирует вашу жизнь, принадлежащую в настоящий момент клану Тайра, да наряду из этим равно как бы удостоверяет ваше окончательное признание ее быстротечной эфемерности…

– Понял, – сказал Сердюк.

Кавабата до оный поры разок подул держи лист, после вложил его на просвет факса равным образом принялся вербовать какой-то вусмерть вытянутый номер.

Получилось у него всего-навсего из третьего раза. Факс зажужжал, во его углу замигала зеленая лампочка, равным образом вайя медлительно уполз во черную щель.

Кавабата концентрированно смотрел сверху аппарат, неграмотный шевелясь да безвыгодный меняя позы. Прошло мало-мальски тяжко долгих минут, а позже пагинация зажужжал снова, равным образом откуда-то изо перед его черного дна полез второй басма бумаги. Сердюк мгновенно понял, что-нибудь сие ответ.

Дождавшись, нонче матико вылезет бери всю длину, Кавабата выдернул его изо машины, глянул возьми него равно медлительно перевел штифты бери Сердюка.

– Поздравляю, – сказал он, – от всего сердца вам поздравляю! Ответ самый благоприятный.

Он протянул вайя Сердюку. Сердюк взял его во руку равным образом увидел другой породы конструкция – получай сей крат сие была длинная полусогнутая дручина вместе с какими-то узорами да торчащими около одного края выступами.

– Что это? – спросил он.

– Это меч, – нарядно сказал Кавабата, – эмблема вашего нового статуса во жизни. А ввиду никаких сомнений на таком исходе переговоров у меня никак не было, дозвольте отдать вы ваше, эдак сказать, удостоверение.

С этими словами Кавабата протянул Сердюку оный самый кратковременный меч, тот или другой дьявол купил на жестяном павильоне.

То ли с подачи пристального равным образом немигающего взгляда Кавабаты, так ли через какой-то химической реакции во перенасыщенном алкоголем организме, Сердюк беспричинно осознал всю значительность равным образом помпа момента. Он хотел было быть возьми ногах получи колени, хотя кстати вспомнил, который что-то около делали неграмотный японцы, а средневековые европейские рыцари, согласен равным образом то, если бы вдуматься, неграмотный они сами, а изображавшие их на каком-то ужасно советском фильме актеры из Одесской киностудии. Поэтому симпатия прямо протянул рычаги на первых порах да оглядка взял во них морозный аппарат смерти. На ножнах был рисунок, которого спирт малограмотный заметил раньше. Это были три летящих журавля – золотая проволока, вдавленная на темнокожий лакец ножен, образовывала балдежный да порывистый очерк необычайной красоты.

– В сих ножнах – ваша душа, – сказал Кавабата, все еще смотря Сердюку лично на глаза.

– Какой живописный рисунок, – сказал Сердюк. – Даже, знаете, песню одну вспомнил, оборона журавлей. Как дальше было-то… И на их строю снедать пролет незначительный – бытийствовать может, сие поле интересах меня…

– Да-да, – подхватил Кавабата. – А да нужен ли человеку болий промежуток? Господи Шакьямуне, огульно таковой шар земной со всеми его проблемами мелочёвка поместится в обществе двумя журавлями, зачем после – возлюбленный затеряется в обществе перьями бери крыле любого изо них… Как поэтичен данный вечер! Не пьяный ли нам еще? За в таком случае луг во журавлином строю, которое ваш брат в конечном счете обрели?

От слов Кавабаты возьми Сердюка повеяло чем-то мрачным, однако спирт отнюдь не придал этому значения, подумав, который Кавабата навряд ли знает по части том, сколько песнопения буква – в отношении душах убитых солдат.

– С удовольствием, – сказал Сердюк, – всего лишь чуточку позже. Я…

Вдруг раздался громоподобный бряканье во дверь. Обернувшись, Кавабата крикнул самую малость по-японски, дорожка отъехала на сторону, равным образом с проема выглянуло мужское лицо, также южного типа. Лицо в некоторой степени сказало, да Кавабата кивнул головой.

– Мне придется перестать вы в до некоторой степени минут, – сказал спирт Сердюку. – Кажется, приходят важные вести. Если желаете, полистайте нонче какой-то с сих альбомов, – спирт кивнул нате полку, – иначе прямо побудьте самочки из собой.

Сердюк кивнул. Кавабата ахнуть никак не успеешь вышел равным образом задвинул ради лицом панель. Сердюк подошел ко стеллажам да поглядел получи и распишись вытянутый галерея разноцветных корешков, а после отошел на ракурс да сел для циновку, прислонясь головой ко стене. Никакого интереса ко по всем статьям сим гравюрам у него малограмотный осталось.

В здании было тихо. Было слышно, по образу в круглых цифрах наплаву долбят стену – верно, немного погодя ставили железную дверь. За расцепной панелью едва слышным еле слышно матерились доброжелатель получай друга девушки – они были отнюдь рядом, да приблизительно шиш изо их ругани воспрещено было разобрать, равным образом заглушенные звуки нескольких голосов, накладываясь побратанец возьми друга, сливались на заглушенный успокаивающий шелест, чисто после стеной был роща да шумели возьми ветру листья зацветающих вишен.

Проснулся Сердюк с тихого мычания. Сколько дьявол спал, было неясно, но, клеймящий в области всему, все прошло по совести времени – Кавабата, кой сидел на центре комнаты, успел сменить гардероб равно побриться. Теперь получай нем была сорокаградусная рубаха, а волосы, пока что на днях всклокоченные, были ювелирно зачесаны назад. Он да издавал разбудившее Сердюка голос – сие была какая-то унылая мелодия, вяще похожая держи долгосрочный стон. В руках Кавабаты был длительный меч, какой-никакой симпатия протирал белой тряпочкой. Сердюк заметил, аюшки? рубаха Кавабаты невыгодный застегнута, равно лещадь ней видны безволосая соски равно живот.

Заметив, в чем дело? Сердюк проснулся, Кавабата повернул ко нему лик равным образом мешковато улыбнулся.

– Как спалось? – спросил он.

– Да ваш покорнейший слуга далеко не так с тем спал, – сказал Сердюк, – ваш покорнейший слуга так…

– Вздремнули, – сказал Кавабата, – понятно. Все автор во этой жизни дремлем. А просыпаемся лишь только из ее концом. Вот помните, рано или поздно наша сестра отдавать на канцелярия шли, после родничек переправлялись?

– Да, – сказал Сердюк, – сие изо трубы речонка выходит.

– Труба отнюдь не труба, неважно. Так смотри помните пузыри в этом ручье?

– Помню. Большие пузыри были.

– Поистине, – сказал Кавабата, поднимая нож для высота очи равно затаив дыхание во него вглядываясь, – воистину мiровая таковой подобен пузырям держи воде. Не круглым счетом ли?

Сердюк подумал, в чем дело? Кавабата прав, равным образом ему адски захотелось произносить японцу что-нибудь такое, с намерением оный понял, по экой степени его чувства поняты да разделены.

– Какое там, – сказал он, приподнимаясь держи локте. – Он подобен… сейчас… Он подобен фотографии сих пузырей, завалившейся после ящик да съеденной крысами.

Кавабата сызнова однова улыбнулся.

– Вы форменный поэт, – сказал он. – Тут у меня не имеется никаких сомнений.

– Причем, – увлеченно продолжал Сердюк, – весь может статься, что-нибудь крысы съели ее по того, во вкусе возлюбленная была проявлена.

– Прекрасно, – сказал Кавабата, – прекрасно. Но сие стихотворчество слов, а убирать стихотворство поступка. Надеюсь, что-то ваше последнее буриме без участия слов окажется около заделаться тем стихам, которыми ваша милость радуете меня полный текущий день.

– О нежели сие вы? – спросил Сердюк.

Кавабата тонко положил ятаган получи циновки.

– Жизнь переменчива, – задумчиво сказал он. – Рано ни свет ни заря шишка на ровном месте невыгодный может сказать, зачем ждет его вечером.

– Что-нибудь произошло?

– О да. Вы фактически знаете, сколько производство подобен войне. Так вот, у клана Тайра лакомиться враг, могущественный враг. Это Минамото.

– Минамото? – холодея, спросил Сердюк. – И что?

– Сегодня пришла весть, что такое? на результате коварного предательства держи токийской фондовой бирже «Минамото груп» скупила ревизорский куль акций «Тайра инкорпорейтед». Тут замешан одинокий британский банчок равным образом сингапурская мафия, хотя сие никак не важно. Мы разбиты. А злоумышленник торжествует.

Сердюк некоторое минута молчал, соображая, что-то сие значит. Ясно было всего лишь одно – сие неграмотный значило нисколько хорошего.

– Но я со вами, – сказал Кавабата, – мы, двуха самурая клана Тайра, – пишущий сии строки тем безграмотный менее безвыгодный допустим, дай тебе переменчивые тени, которые отбрасывают безвыездно сии ничтожные пузыри бытия, омрачили свой дух?

– Н-нет, – сказал Сердюк.

Кавабата жестоко захохотал, равным образом его глазищи сверкнули.

– Нет, – сказал он, – Минамото неграмотный увидят нашего унижения да позора. Уходить изо жизни следует так, как бы исчезают вслед облаком белые журавли. И нехай ни одного мелкого чувства далеко не останется во эту прекрасную побудь на месте во наших сердцах.

Он порывисто развернулся держи полу совокупно от циновкой, бери которой сидел, равно поклонился Сердюку.

– Прошу вы об одолжении, – сказал он. – Когда аз многогрешный вспорю себя живот, отрубите ми голову!

– Что?

– Голову, голову отрубите. У нас сие называют последней услугой. И самурай, которого об этом просят, неграмотный может отказать, неграмотный покрыв себя позором.

– Но автор этих строк никогда… В смысле раньше…

– Да сие просто. Раз, равно все. Ш-шш-шу!

Кавабата ахнуть далеко не успеешь махнул руками.

– Но мы боюсь, ась? у меня безвыгодный выйдет, – сказал Сердюк. – У меня капли кто в отсутствии опыта во этой области.

Кавабата задумался. Вдруг рыло его помрачнело, точно бы на голову ему пришла какая-то до чрезвычайности беременная мысль. Он хлопнул ладонью согласно татами.

– Хорошо, что-нибудь автор этих строк поспешно ухожу с жизни, – сказал он, поднимая невиноватый зырк сверху Сердюка. – До в чем дело? а моя персона как-никак невежествен равным образом груб!

Он закрыл физиомордия ладонями да принялся мямлить с стороны во сторону.

Сердюк неслышно встал, нате цыпочках подошел ко перегородке, неясно сдвинул ее во сторону равно вышел на коридор. Бетон удовольствие маленькое холодил босые ноги, равным образом Сердюк предисловий из ужасом понял, что, доколь они не без; Кавабатой бродили объединение каким-то подозрительным темным переулкам во поисках сакэ, его чёботы от носками стояли на коридоре неподалёку входа, в дальнейшем же, идеже некто оставил их днем. А ась? было у него возьми ногах, возлюбленный неграмотный был в состоянии восстановить в памяти совершенно; пунктуально беспричинно но спирт неграмотный был в состоянии воссоздать ни того, равно как они не без; Кавабатой вышли возьми улицу, ни того, в духе вернулись.

«Мотать, прожигать отсюдова немедленно, – подумал он, заворачивая следовать угол. – Главное смотаться, а ранее впоследствии того же мнения будем».

Навстречу Сердюку не без; табуретки поднялся охранник.

– Куда идем-то во такое время? – зевая, спросил он. – Полчетвертого утра.

– Да вот, засиделись, – сказал Сердюк. – Собеседование.

– Ну ладно, – сказал охранник. – Пропуск.

– Какой пропуск?

– На выход.

– Так ваша милость ж меня кроме всякого пропуска впустили.

– Правильно, – сказал охранник, – а чтоб выйти, пропуск нужен.

Горящая сверху столе лампочка бросала безжизненный лучик получи чеботы Сердюка, стоящие у стены. В метре ото них была дверь, а из-за дверью – свобода. Сердюк нашел для ботинкам махонький шаг. Потом уже один. Охранник безразлично поглядел получай его босые ноги.

– Да равно потом, – сказал он, поигрывая резиновой палкой, – у нас чай режим. Сигнализация. До восьми плита заперта. А разинуть – этак враз менты приедут. Базар, протоколы. Так аюшки? отворить неграмотный могу. Только во случае пожара. Или наводнения.

– Так опять-таки мироздание этот, – раболепно сказал Сердюк, – подобен пузырям возьми воде.

Охранник усмехнулся равным образом качнул головой.

– Что ж, – сказал он. – Понимаем, идеже работаем. Но твоя милость равно меня пойми. Вот представь, что-нибудь дружно из этими пузырями сообразно воде уже равным образом установка плывет. И доколь симпатия на одном с пузырей отражается – на одиннадцать запираем, во восемь отпираем. И все.

Сердюк почувствовал на голосе охранника какую-то сомнение да попробовал побудить пока что каплю во томище а направлении.

– Господин Кавабата бросьте весть удивлен вашим поведением, – сказал он. – Казалось бы – предохранение на серьезной фирме, а такие простые шмотки необходимо объяснять. Ведь ясно, почто ежели вкруг мираж…

– Мираж, мираж, – сказал стрелок задумчиво да посмотрел на какую-то точку, откровенно находящуюся далече после стеной. – Знаем. Не коренной табель нате посту. Инструктаж у нас каждую неделю. Но моя особа но безграмотный говорю, что-то каста янус реальна. Сказать, сколько автор этих строк ради нее думаю?

– Ну скажи.

– Я где-то считаю, что-то фиговый субстанциональной двери нет, а кушать итог пустотных по мнению природе элементов восприятия.

– Именно! – обрадовано сказал Сердюк равно ес уже безраздельно шаг для своим ботинкам.

– Но вначале восьми ваш покорный слуга эту сумма отнюдь не отопру, – сказал стрелок равным образом стукнул себя в соответствии с ладони резиновой палкой.

– Почему? – спросил Сердюк.

Охранник пожал плечами.

– Для тебя карма, – сказал он, – на меня дхарма, а нате самом деле безраздельно хрен. Пустота. Да равно ее для самом деле нету.

– Н-да, – сказал Сердюк. – Серьезный у вы инструктаж.

– А твоя милость который думал. Японская занятие безопасности проводит.

– И что такое? а ми делать? – спросил Сердюк.

– Как чего? Ждать поперед восьми. И попроси, чтоб пропуск выписали.

Сердюк до этого времени крат поглядел для круглые закорки охранника, для дубинку на его руках и, медленным темпом повернувшись, побрел назад. У него осталось невыносимое чувство, ась? слова, которые заставили бы охранника раскрыть дверь, целое но существовали, хотя симпатия безвыгодный сумел их найти. «Читал бы сутры, знал бы прикуп», – насупившись подумал он.

– Слышь, – сказал вслед за задом охранник, – твоя милость безо гэта малограмотный ходи. Тут павел бетонный. Почки простудишь.

Вернувшись на туалет Кавабаты, Сердюк тихонько задвинул панелька равным образом заметил, зачем на комнате усильно пахнет перегаром равно женским потом. Кавабата до сей времени таково но сидел нате полу, закрыв харя руками, равно раскачивался с стороны во сторону. Похоже, дьявол да невыгодный заметил, что-то Сердюк неизвестно куда выходил.

– Господин Кавабата, – понизив голос позвал Сердюк.

Кавабата опустил руки.

– Вам плохо?

– Мне адски плохо, – сказал Кавабата. – Мне адски плохо. Если бы у меня была сотняжка животов, ваш покорный слуга разрезал бы их до сей времени невыгодный медля ни секунды. Я в жизнь не во жизни никак не испытывал такого стыда, в духе сейчас.

– Да на нежели а дело? – спросил Сердюк, чутко приседая получи колени наизворот японца.

– Я осмелился канючить вам по отношению последней услуге да целиком далеко не подумал, аюшки? последняя чулочная игла в колеснице невыгодный окажет ее вам, когда автор этих строк совершу сэппуку первым. Чудовищный позор.

– Мне? – спросил Сердюк, поднимаясь в ноги, – мне?!

– Ну да, – сказал Кавабата, в свой черед вставая да устремляя во бельма Сердюку курящийся взгляд. – Кто ж вам-то голову отрубит? Гриша, аюшки? ли?

– Какой Гриша?

– Да охранник. Вы ж от ним токмо не долго думая говорили. Он лишь бубен просадить может своей дубиной. А до правилам отхватить надо, равно далеко не без труда отрубить, а так, с намерением в лоскуте кожи повисла. Представляете, разве покатится, в качестве кого нечистоплотно будет? Да ваш брат присядьте, присядьте.

Во взгляде Кавабаты была такая гипнотическая сила, ась? Сердюк автоматично сел получи циновку – его сил хватило лишь только получи и распишись то, воеже вывести бельма ото лица Кавабаты.

– И вообще, ми кажется, ваша милость далеко не знаете, сколько говорит об сэппуку система что касается прямом равным образом бесстрашном возвращении во вечность, – сказал Кавабата.

– Чего?

– Как чрево распарывать, представляете?

– Нет, – туповато смотря во стену сказал Сердюк.

– Разные способы есть. Самый беспритязательный – горизонтальный надрез. Но сие в такой мере себе. Как у нас говорят, пятерка минут позора, равно гляди будду Амида. Все так же почто дойти собственным умом во Чистую Землю получи и распишись «запорожце». Вертикальный разрез хоть сколько-нибудь получше, же сие манера lower-middle class, ко тому но провинциально. Напоследок дозволено допустить себя что-нибудь получше. Можно покамест крест-накрест. Тут двушник способа – открытый тяжесть равно диагональный. Этого ваш покорный слуга бы равным образом неграмотный советовал – знаете, если бы вверх-вниз разрежете, христианские аллюзии увидят, а ежели соответственно диагонали – андреевский флаг. Еще решат, в чем дело? ваша сестра с подачи черноморского флота. А ваш брат все же малограмотный мореходный офицер, верно?

– Верно, – не принимая во внимание выражения подтвердил Сердюк.

– Вот пишущий эти строки да говорю – ни ко чему. Года двойка вспять во большенный моде был бинарный одинаковый надрез, однако сие объект сложная. Так сколько ваш покорнейший слуга бы советовал долгосрочный перекошенный разрез внизу выспрь направо по правую сторону от небольшим доворотом для центру во конце. С значит эстетической точки зрения штука безупречная, равным образом следом вслед за вами я, скорей всего, поступлю что-то около же.

Сердюк нашел попытку оклематься получи ноги, да Кавабата положил ему бери плечо руку равно усадил бери место.

– К сожалению, целое требуется выделывать второпях, – сказал возлюбленный со вздохом. – Нет ни белых ширм, ни подходящих курений. Нет воинов из обнаженным оружием, ждущих нате краю площадки… Хотя Гриша есть, только каковой дьявол воин. Да равным образом потом, они малограмотный нужны получай самом деле. Это всего бери оный случай, коли шизеку изменит своей клятве равно откажется уделывать сэппуку. Тогда его забивают во вкусе собаку. На моей памяти таких случаев никак не было, так ведь сие весть со вкусом – эпизодически окрест огороженного квадрата ждут народище не без; обнаженным оружием, равным образом феб сверкает бери стали. Вообще-то… Хотите, ваш покорнейший слуга Гришу позову? И покамест Семена со второго этажа? Чтобы было ближе для изначальному ритуалу?

– Не надо, – сказал Сердюк.

– Правильно, – сказал Кавабата. – И правильно. Вы, конечно, понимаете, аюшки? костяк во любом ритуале – безвыгодный его внешнее оформление, а то, нежели симпатия наполнен изнутри.

– Понимаю, понимаю. Все понимаю, – сказал Сердюк, из ненавистью глядючи получай Кавабату.

– Поэтому ваш покорный слуга целиком и полностью уверен, почто до этого времени пройдет отлично.

Кавабата поднял вместе с пола краткий меч, приторгованный во магазинчике, вынул его изо ножен равным образом пару крат рубанул им воздух.

– Сойдет, – сказал он. – Теперь вишь что. Всегда вкушать двум проблемы – малограмотный валиться сверху потом разреза нате спину – сие весть некрасиво, очень, только в этом месте моя персона вы помогу. А вторая – сие безвыгодный привести в волнение позвоночник. Поэтому острие невыгодный должен предаваться олигодон сверх меры далеко. Давайте сделаем смотри что…

Он взял сколько-нибудь бумажек от факсами – внутри них Сердюк заметил акьяб со нарисованной хризантемой, – сбил их на стопку, сложил взяв два раза равно прилежно обернул лезвие, приблизительно что такое? остался шпора сантиметров на семь-десять.

– Вот так. Значит, правой берете после рукоять, а левой – вслед сие место. Втыкать желательно несильно, а то, знаете, застрянет и… Ну а попозже в высоту равным образом направо. А без дальних слов вы, наверно, хотите сосредоточиться. Времени у нас немного, хотя возьми сие хватит.

Сердюк сидел на каком-то оцепенении равно по сию пору глядел на стену. В его голове шевелились вялые мысли что касается том, ась? нужно бы оттолкнуть Кавабату, вымчать на проход и… Но со временем запертая дверь, равно до сего поры текущий Гриша со дубинкой. И еще, говорят, кушать какой-то Семен сверху втором этаже. В принципе дозволено было бы звякнуть во милицию, только здесь оный Кавабата из мечом… Да равно отнюдь не поедет легавка во такое время. Но самым неприятным было вона что-то – каждый с сих способов поведения предполагал, аюшки? настанет такая секунда, от случая к случаю в лице Кавабаты проступит удивление, которое сменится после презрительной гримасой. А во сегодняшнем вечере ведь было несколько такое, что такое? отнюдь не желательно предавать, да Сердюк пусть даже знал аюшки? – ту секунду, нет-нет да и они, привязав лошадей ко веткам дерева, читали корешок другу стихи. И хоть, ежели вдуматься, ни лошадей, ни стихов для самом деле далеко не было, всё-таки но каста миг была настоящей, равным образом ветер, прилетавший из юга равным образом обещавший скорое лето, равно звезды возьми небе – всегда сие в свой черед было, кроме всяких сомнений, настоящим, так глотать таким, каким да необходимо быть. А вона оный мир, какой-никакой ждал вслед отпираемой на восемь утра дверью…

В мыслях Сердюка возникла короткая пауза, да некто мгновенно а стал слышать тихие звуки, прилетавшие со всех сторон. У сидящего из закрытыми глазами близко факса Кавабаты тихонько урчало во животе, равно Сердюк подумал, сколько оный ужак определённо совершит всю процедуру вместе с легкостью равно блеском. А чай мир, тот или иной предстояло побросать японцу – неравно прозреть около сим одно слово весь то, сколько единица был в состоянии учуять да повидать на жизни, – литоринх как следует был неизмеримо привлекательнее, нежели вонючие московские улицы, которые перед коленце Филиппа Киркорова наплывали получай Сердюка каждое утро.

Сердюк понял, вследствие чего спирт нечаянно подумал в рассуждении Киркорове, – по причине стены, идеже сидели девушки, долетала какая-то с его песен. Потом послышались звуки короткого спора, придушенный плач, равно щелкнул тумблер программ. Невидимый задница стал посылать программу новостей, вдобавок Сердюку показалось, аюшки? возьми самом деле арык малограмотный переключался, прямо-таки Киркоров перестал напевать равным образом начал вполголоса говорить. Потом послышался тонизированный шум одной изо девушек:

– Ну точно, смотри! Опять бухой! Смотри, в духе объединение трапу идет! Ну безошибочно говорю, бухой во сиську!

Сердюк думал покамест небольшую толику секунд.

– Да вались оно все, – категорически сказал он. – Давай меч.

Кавабата амором подошел ко нему, встал получи и распишись одно кривизна равным образом рукоятью будущий протянул ему меч.

– Погоди, – сказал Сердюк да расстегнул рубашку по-под пиджаком. – Сквозь майку можно?

Кавабата задумался.

– Вообще такие случаи были. В тысяча четыреста полсотенная четвертом году Такэда Кацуери, проиграв битву возле Окэхадзама, вспорол себя утроба неуклонно через охотничью одежду. Так который нормально.

Сердюк взял на шуршалки меч.

– Не, – сказал Кавабата. – Я но говорю – правой из-за рукоять, а левой там, идеже обернуто. Вот так.

– Просто резать, да все?

– Секундочку, секундочку. Сейчас.

Кавабата пробежал по части комнате, взял нестандартный крупный эспадон да вернулся для Сердюку, встав у него следовать спиной.

– Глубоко не возбраняется безграмотный резать. Вот ми придется глубоко, сие да. У меня-то секунданта неграмотный будет. А вас везучий. Наверно, славно эту житьё прожили.

Сердюк символически улыбнулся.

– Обычно прожил, – сказал он. – Как все.

– Зато умираете в духе воин, – сказал Кавабата. – Ну чего, у меня весь готово. Давайте соответственно счету «три».

– Ладно, – сказал Сердюк.

– Глубокий вдох, – сказал Кавабата, – равным образом поехали. Раз… Два… Два от половиной… И-три!

Сердюк воткнул экскалибур во живот.

Бумага уперлась во майку. Боли особой неграмотный было, так ужас усиленно ощущался мороз через лезвия.

На полу зазвонила факс-машина.

– Вот, – сказал Кавабата. – А в настоящее время ввысь равно вправо. Смелей, смелей… Вот так, правильно.

Сердюк заерзал ногами.

– Теперь быстрее лука для центру, равным образом нате себя обеими руками. Вот так, так… Правильно… Ну до сей времени сантиметрика два…

– Не могу, – еле-еле выговорил Сердюк, – жжет все!

– А твоя милость думал, – сказал Кавабата. – Сейчас.

Он подскочил для факсу да снял трубку.

– Але! Да! Правильно, здесь. Да, девятая модель, двум тысячи прошла.

Сердюк выронил булатный меч держи паркет равным образом зажал обеими руками менструирующий живот.

– Быстрее! – прохрипел он, – быстрее!

Кавабата наморщил моська равным образом жестом велел Сердюку подождать.

– Что? – заорал возлюбленный во трубку. – Да на правах сие три не без; половиной дорого? Я вслед за нее отлично тысяч заплатил годочек назад!

Медленно, по образу во кинотеатре пизда началом сеанса, сверкание на глазах Сердюка померк. Некоторое момент дьявол покамест сидел возьми полу, а впоследствии стал долго обрушиваться на сторону – а накануне того, что его правое плечо коснулось пола, всё-таки ощущения ото тела исчезли; осталась исключительно всепоглощающая боль.

– Да идеже но битая? Где битая? – доносилось с красной пульсирующей темноты. – Две царапины держи бампере – сие тебе битая? Что? Что? Да твоя милость непосредственно козел! Говно, мудак! Что? Да сделай так твоя милость сам по себе держи хуй!

Трубка лязгнула касательно рычаг, равно факс-машина вмиг а зазвонила опять.

Сердюк заметил, в чем дело? так пространство, отколь прилетают телефонные звонки да сквернословие Кавабаты равно идеже общий самую малость происходит, находится с него бог вдалеке да представляет на лицо перед этакий степени незаметный отрезок реальности, что такое? нужно из всех сил сосредотачиваться, воеже присматривать ради происходящим во этом сегменте. Между тем, никакого смысла на этом мучительном сосредоточении – а Сердюк поуже знал: такое фиксация равно глотать бытье – никак не было. Оказалось, ась? весь его долгое, полное тоски, надежды да страха человеческое век было не мудрствуя лукаво мимолетной мыслью, получи побудь на месте привлекшей его внимание. А днесь Сердюк (да равным образом несчастный получи и распишись самом деле далеко не Сердюк) плыл на бескачественной пустоте равным образом чувствовал, ась? приближается для чему-то огромному, излучающему невыносимый жар. Самым ужасным было то, почто сие огромное равным образом пышущее огнем приближалось для нему со спины, да паршивый потенциал увидеть, ась? а сие такое в самом деле, безграмотный было. Ощущение было невыносимым, равно Сердюк стал задорно выслеживать ту точку, идеже остался огулом известный ему мир. Каким-то само собой сие удалось, равно во его голове колоколом ударил бас Кавабаты:

– На островах вначале отнюдь не поверили, сколько вам справитесь. Но моя персона сие знал. А ныне с вашего позволения проявить вас последнюю услугу. Ос-с-с!

Долгое момент потом сего малограмотный было ни аза общий – что-то около сколько хоть фальшиво говорить, почто долгое время, вследствие этого в чем дело? времени равно как малограмотный было. А затем послышался кашель, хруст каких-то половиц, да напев Тимура Тимуровича сказал:

– Да, Сеня. Вот где-то тебя да нашли у калорифера, вместе с розочкой на руке. С кем пил-то нате самом деле, помнишь?

Ответа неграмотный было.

– Танюха Павловна, – сказал Тимурка Тимурович, – пожалуйста, неудовлетворительно кубика. Да.

– Тима Тимурович, – паче чаяния заговорил изо угла Володин, – а фактически сие ароматы были.

– Вот как? – галантерейно спросил Тима Тимурович. – Какие духи?

– А с на дому Тайра. Клянусь. И вел некто себя вместе с ними так, во вкусе примерно смерти искал. Да он, похоже, ее равно искал.

– Почему а некто тут жив остался? – спросил Мура Тимурович.

– Так получи нем но футболка была от олимпийской символикой. Ну, помните, Московская олимпиада, да? Много-много маленьких эмблемочек, да? А резал спирт чрез майку.

– И что?

– Можно считать, что-то сие были магические иероглифы. Я во книге читал, на древности был этакий случай, нет-нет да и одного монаха общей сложности расписали защитными знаками, исключительно оборона ушки забыли. И когда-никогда ко нему пришли благовония Тайра, они сии лопухи равным образом забрали, благодаря чего ась? совершенно остальное было в целях них нетрудно невидимым.

– А на хрен они для нему приходили? В смысле, для этому монаху?

– На флейте недурственно играл.

– Ах, возьми флейте, – сказал Мура Тимурович. – Очень логично. А вы малограмотный удивило, что такое? сии призраки болеют из-за «Динамо»?

– А аюшки? после этого удивительного, – ответил Володин. – Одни призраки болеют из-за «Спартак». Другие следовать ЦСКА. Почему бы третьим безвыгодный таять следовать «Динамо»?

0

– Динама! Динама! Куда пошла, твою мать!

Я вскочил от кровати. Какой-то крохотный на рваном фраке, накинутом напрямую для голое тело, бегал объединение двору из-за лошадью равным образом орал:

– Динама! Стой, дура! Куда пошла!

Под окном фыркали ботинки равным образом толпилось огромное контингент солдат-красногвардейцев, которых сызнова вчерашний день после этого безвыгодный было. Собственно говоря, понять, что-то сие красногвардейцы, не грех было только лишь за их расхристанному виду – они были одеты равно как попало, больше во гражданское, с почему следовало, который запасаться они предпочитали со через грабежей. В центре толпы стоял личность на буденовском шлеме со вкривь и вкось налепленной красной звездой да махал руками, отдавая какие-то распоряжения. Он был потрясно похож для комиссара ивановских ткачей Фурманова, которого моя особа видел бери митинге у Ярославского вокзала, лишь только от всю щеку у него проходил багровый клинковый шрам.

Но моя особа считанные минуты рассматривал эту пеструю публику – мое интерес привлек экипаж, стоявший во центре двора. В него в духе в один из дней впрягали четверку вороных. Это было длинное открытое коляска бери дутых шинах со рессорами равно мягкими кожаными сиденьями, сделанное изо дорогого дерева вместе с сохранившимися следами позолоты. Что-то невыразимо ностальгическое было во этой роскошной вещи, на этом осколке всегда канувшего на несуществование мира, жители которого простодушно надеялись переплыть во завтра в таких во транспортных средствах. Вышло так, почто круиз во завтра удался только лишь самим транспортным средствам, равно ведь ценой превращения во схожесть гуннских боевых колесниц. Именно такие ассоциации рождали три соединенных штангой пулемета «Льюис», укрепленные на задней части ландо.

Я отошел через окна, сел бери ложе равно внезапно вспомнил, почто такие колесницы называются у бойцов непонятным словом сказать «тачанка». Происхождение сего термина было загадочным равным образом темным – натягивая сапоги, автор перебрал на уме постоянно варианты возможной этимологии равно безграмотный эврика далеко не одного подходящего. Правда, ми пришел на голову курьезный каламбур: «тачанка» – «touch Anka». Но за вчерашнего объяснения вместе с Анной, одно воспоминание касательно котором заставило меня не знать куда глаза девать равным образом нахмуриться, распределиться этой шуткой ми было малограмотный не без; кем.

В таких эталонно мыслях пишущий эти строки сбежал кверху в соответствии с лестнице равным образом вышел вот двор. Кто-то сказал мне, в чем дело? Котовский просил меня залететь во штабной амбар, равно моя персона безвыгодный теряя времени отправился туда. На часах у входа стояли пара бойцов на черной форме – нет-нет да и мы проходил мимо, они вытянулись за швам равно отдали ми честь. По их напрягшимся лицам моя особа понял, почто они славно меня знают, – для сожалению, ушиб стерла их имена с моей памяти.

Котовский на едва слышно застегнутом коричневом френче сидел держи столе. Он был во комнате один. Я отметил мертвенную бледнота его лица – казалось, для него был наложен дородный пласт пудры. Он приметно изо всех сил зарядился кокаином со самого утра. Рядом от ним бери столе стоял очевидный цилиндр, на котором клубились равно с расстановкой поднимались в высоту маленькие облачка расплавленного белого вещества. Это была лампа, состоящая изо спиртовки да длинной стеклянной колбы, идеже на подкрашенном глицерине плавали комки воска. Лет пяток взад такие лампы были до чертиков модны во Петербурге.

Котовский протянул ми руку. Я заметил, что такое? его хваталка чуть подрагивает.

– Отчего-то от самого утра, – сказал он, поднимая получи меня ясные глаза, – автор этих строк думаю относительно том, который ждет нас после беспросветный доской.

– Вы полагаете, аюшки? нас тама кое-что ждет? – спросил я.

– Может быть, автор не в масть выразился, – сказал Котовский. – Сказать проще, автор думаю что до смерти равно бессмертии.

– Отчего вы посетило такое настроение?

– О, – сказал Котовский от холодной улыбкой, – на сущности говоря, оно безграмотный покидает меня со одного памятного случая во Одессе… Впрочем, отнюдь не важно.

Он сложил грабли получи и распишись перси да указал подбородком нате лампу.

– Посмотрите получай данный воск, – сказал он. – Проследите вслед тем, почто не без; ним происходит. Он разогревается получи спиртовке, да его капли, приняв причудливые очертания, поднимаются вверх. Поднимаясь, они остывают; нежели они выше, тем протяжнее их движение. И, наконец, во некой точке они останавливаются равным образом начинают ниспадать туда, из каких мест до сим поднялись, сплошь и рядом этак равным образом неграмотный коснувшись поверхности.

– В этом кушать какой-то платоновский трагизм, – сказал автор этих строк задумчиво.

– Возможно. Но моя особа малограмотный об этом. Представьте себе, ась? застывшие капли, поднимающиеся в высоту по части лампе, наделены сознанием. В этом случае у них махом а возникнет дело самоидентификации.

– Без сомнения.

– Здесь-то равным образом начинается самое интересное. Если какой-то с сих комочков воска считает, ась? дьявол – форма, которую симпатия принял, в таком случае возлюбленный смертен, ибо аюшки? вид разрушится. Но когда симпатия понимает, что такое? некто – сие воск, так сколько не без; ним может случиться?

– Ничего, – ответил я.

– Именно, – сказал Котовский. – Тогда возлюбленный бессмертен. Но круглый уловка на том, что-то воску жуть хитроумно понять, в чем дело? возлюбленный воск. Осознать свою изначальную природу чуть было не невозможно. Как приметить то, почто не без; основные положения времен было накануне самыми глазами? Даже тогда, нет-нет да и покамест далеко не было никаких глаз? Поэтому единственное, в чем дело? вощина замечает, сие свою временную форму. И некто думает, зачем симпатия равным образом принимать сия форма, понимаете? А характер произвольна – всякий крат возлюбленная возникает почти действием тысяч равным образом тысяч обстоятельств.

– Великолепная аллегория. Но сколько изо нее следует? – спросил я, вспомнив нашу вчерашнюю беседу касательно судьбах России равно ту легкость, от какой-никакой некто перевел ее в кокаин. Легко могло статься, что-нибудь симпатия несложно хотел почерпнуть осадок порошка да систематически подводил ко этому разговор.

– А нелишне то, который один лишь стезя ко бессмертию для того перлы воска – сие завязать считать, что-нибудь возлюбленная капля, равным образом понять, что-нибудь симпатия равным образом лакомиться воск. Но ибо наша всего ничего самоё способна заприметить исключительно свою форму, симпатия всю свою короткую век молится Господу Воску касательно спасении этой формы, и так каста форма, разве вдуматься, малограмотный имеет ко ней никакого отношения. При этом любая кровинка воска обладает теми а свойствами, который равным образом полный его объем. Понимаете? Капля великого океана бытия – сие равным образом очищать поголовно текущий океан, сжавшийся получай момент вплоть до капли. Но как, скажите, вроде разжевать сие кусочкам воска, лишше лишь боящимся после свою мимолетную форму? Как породить во них эту мысль? Ведь то-то и есть мысли мчат ко спасению alias гибели, благодаря тому что в чем дело? да спасение, равным образом исчезновение – сие тоже, во сущности, мысли. Кажется, Упанишады говорят, аюшки? лоб широк – сие лошадь, впряженная на коляску тела…

Тут симпатия щелкнул пальцами, как во голову ему пришла неожиданная мысль, да поднял нате меня бесстрастный взгляд:

– Кстати, разок олигодон голос у нас зашла по отношению колясках равно лошадях. Вы безграмотный находите, что-то полбанки кокаина вслед пару орловских рысаков…

Резкий грохот, ударивший ми во уши, заставил меня отшатнуться. Лампа, стоявшая недалеко из Котовским, взорвалась, облив пища да карту водопадом глицерина. Котовский соскочил со стола, равно во его руке с ниоткуда, точно бы у фокусника, появился наган.

В дверях стоял Чапаев из никелированным маузером во руке. На нем был стальной китель, перевешанный портупеей, шапка от кривой муаровой лентой да подшитые кожей черные галифе от тройным лампасом. На маркоташки у него блестела серебряная звезда (я вспомнил, почто возлюбленный называл ее «Орденом Октябрьской Звезды»), а близко от ней висел микроскопичный сизо-черный бинокль.

– Хорошо твоя милость говорил, Гриша, ради самую малость воска, – сказал спирт хрипловатым тенорком, – только лишь зачем твоя милость безотлагательно скажешь? И идеже сегодня твой окиян бытия?

Котовский обалдело перевел суждение сверху место, идеже лишь ась? стояла лампа. На карте расплывалось огромное жирное пятно. Слава Богу, жгут спиртовки погас быть взрыве – если на комнате сделано полыхал бы пожар.

– Форма, ланолин – кто именно совершенно сие создал? – спросил Чапаев грозно. – Отвечай!

– Ум, – ответил Котовский.

– А идеже он? Покажи.

– Ум – сие лампа, – сказал Котовский. – Была.

– Если догадливость – сие лампа, гораздо твоя милость пойдешь, когда-никогда симпатия разбилась?

– Что а о ту пору ум? – спросил Котовский растерянно.

Чапаев снова присест выстрелил, равным образом новость превратила стоявшую получи столе чернильницу во хмара синих брызг.

Отчего-то моя особа ощутил мгновенное головокружение.

На белых скулах Котовского выступили пара ярко-красных пятна.

– Да, – сказал он, – вона в настоящий момент понял. Поправил твоя милость меня, царь Иванович. Крепко поправил.

– Эх, Гриша, – сказал Чапаев печально, – который ж ты? Ведь самопроизвольно знаешь, запрещается тебе согрешить сейчас. Нельзя. Потому аюшки? во такие места едешь, идеже тебя еще пустое место никак не поправит. А в духе скажешь, таково до этого времени равно будет.

Не поднимая глаз, Котовский повернулся равно выбежал с амбара получай улицу.

– Сейчас выступаем, – сказал Чапаев, убирая дымящийся маузер на кобуру. – Не потянуться ли нам со тобой во коляске, которую твоя милость в недавнем прошлом у Гришки отыграл? И поговорим заодно.

– С удовольствием, – сказал я.

– Вот аз многогрешный равным образом велел запрячь, – сказал Чапаев. – А Гришка вместе с Анкой нате тачанке поедут.

Вероятно, в области моему лицу пробежала тень, отчего что-нибудь Чапаев крикливо засмеялся равным образом из всех сил хлопнул меня ладонью соответственно спине.

Мы вышли закачаешься двор, пробрались чрез толпу красногвардейцев да оказались у конюшен. Там царила знакомая сердцу каждого кавалериста тревожно-веселая суета, которая завсегда сопровождает начисление отряда, идущего во бой. Бойцы подтягивали седла, проверяли подковы да относительно чем-то припеваючи переговаривались – так вслед этой их веселостью чувствовалась трезвая сложенность да высшее усилие всех струн души. Лошадям, казалось, передавались человеческие чувства – они переминались от айда сверху ногу, кое-где ржали и, норовя выхаркать мундштук, косили темными магнетическими глазами, во которых сияла какая-то помешанная радость.

Я почувствовал, ась? равным образом сверху меня подействовал наркогипноз близкой опасности. Чапаев стал кое-что передавать два бойцам, а моя персона подошел для ближайшему коню, привязанному ко вбитому во стену кольцу, равно запустил щипанцы во его гриву. Отлично помню эту подождите – густые вихры перед моими пальцами, кислый букет новенького кожаного седла, пятнышко солнечного света нате стене хуй моим фасом равным образом удивительное, ни со нежели малограмотный сравнимое ощущеньице полноты, окончательной реальности сего мига. Наверно, сие было ведь чувство, которое пытаются отдать словами «вдохнуть полной грудью», «жить полной жизнью». И взять хоть оно длилось просто-напросто одну короткую секунду, мы во обычный присест успел понять, что-нибудь сия полная равно настоящая долгоденствие в жизнь не неграмотный длится длиннее во силу самой своей природы.

– Петька! – закричал с тылу Чапаев, – пора!

Я похлопал коня согласно шее да уходите для коляске, косясь получи тачанку, идеже ранее сидели милостивая равным образом Котовский. Аня была на белой фуражке из красным околышем да безыскусный гимнастерке, перетянутой ремешком от маленькой замшевой кобурой. Синие брюки вместе с узким красным лампасом были заправлены на высокие шкаренки получи шнуровке. В этом наряде симпатия казалась невмочь юной равным образом походила получай гимназиста. Поймав моего взгляд, симпатия отвернулась.

Чапаев был сделано на коляске. Впереди сидел оный самый бессловесный башкир до прозвищу «Батый», каковой в старину разливал вино с пузырьками во поезде, а дальше чуточку неграмотный заколол меня штыком в своем нелепом посту поблизости стога сена. Как всего ваш покорнейший слуга сел неподалёку из Чапаевым, башкир натянул вожжи, чмокнул, равно я выехали вслед за ворота.

Вслед следовать нами двинулась тачанка не без; Котовским да Анной, а по времени сделано конники. Мы повернули о десную равным образом поехали к верховью в соответствии с улице. Собственно, сие была уж неграмотный улица, а дорога, благодаря чего в чем дело? последним домом в ней была наша усадьба. Круто поднимаясь вверх, симпатия завернула направо равным образом уперлась во зеленую стену листвы.

Мы въехали во близость туннеля, образованного сплетающимися по-над на дороге малограмотный валяется ветками деревьев – деревья сии были изрядно странными да более походили получи и распишись до чертиков разросшиеся кусты. Туннель оказался куда длинным, или, может быть, такое парестезия возникло потому, ась? ехали наша сестра порядочно медленно. Сквозь ветки деревьев просвечивало солнце, сверкающее получай последних каплях утренней росы; растительность листвы была таковой яркой равно слепящей, аюшки? был момент, в некоторых случаях мы пусть даже потерял ориентацию – ми показалось, аюшки? автор черепашьим ходом падаем во неизменный малахитовый колодец. Я прикрыл глаза, равным образом сие вкус прошло.

Заросли округ кончились круглым счетом но внезапно, в духе да начались. Мы оказались в идущей на гору грунтовой дороге. С левого ее края начинался плоский обрыв, а с правой стороны вставала выветрившаяся каменная стена эка красивого бледно-лилового оттенка, на трещинах которой росли местами небольшие деревца. Мы поднимались в соответствии с этой дороге до настоящий поры подле четверти часа.

Чапаев сидел сверху своем месте из закрытыми глазами, сложив ладони для рукояти упертой на павел шашки. Казалось, дьявол в отношении чем-то беспробудно задумался иначе говоря впал на дрему. Вдруг некто открыл штифты равно повернул моська ко мне.

– Тебя сызнова мучают сии кошмары, держи которые твоя милость жаловался?

– Как всегда, Васильюшка Иванович, – ответил я.

– Что, равным образом заново об этой лечебнице?

– О, даже если бы всего лишь в отношении ней, – сказал я. – Знаете, в качестве кого во любом сне, немного погодя совершенно меняется из фантастической легкостью. Сегодня, например, ми снилась Япония. А вчерашнего дня воистину снилась лечебница, да знаете, что такое? произошло? Этот палач, кто по всем статьям в дальнейшем заправляет, попросил меня во всех подробностях осветить нате бумаге то, в чем дело? со мной происходит здесь. Он сказал, почто ему сие нужно к работы. Можете себя представить?

– Могу, – сказал Чапаев. – А зачем бы тебе его безвыгодный послушать?

Я изумленно посмотрел бери него.

– Вы что, не шутя советуете ми сие сделать?

Он кивнул.

– А зачем?

– Ты а лично сказал, что-нибудь на твоих кошмарах по сию пору меняется вместе с фантастической быстротой. А любая однообразная деятельность, для которой твоя милость возвращаешься в сне, позволяет сложить на нем кое-что словно фиксированного центра. Тогда отключка становится побольше реальным. Ничего лучше, нежели вытворять дневник умереть и безвыгодный встать сне, нетрудно никак не придумаешь.

Я задумался.

– Но с целью что-что ми закрепленный средина кошмаров, если бы в самом деле автор этих строк хочу через них избавиться?

– Именно ради того, ради через них избавиться. Потому что-нибудь покончить позволяется всего лишь через отчего-то реального.

– Допустим. И что, пишущий эти строки могу записывать для все-все, что-нибудь тогда происходит?

– Конечно.

– А вроде ми титуловать вам во сих записях?

Чапаев засмеялся.

– Нет, Петька, далеко не необдуманно тебе скворечник сниться. Ну какая разница, в качестве кого твоя милость будешь чествовать меня на записках, которые твоя милость делаешь в сне?

– Действительно, – сказал я, чувствуя себя полным идиотом. – Просто моя персона опасался, что… Нет, у меня истинно хоть сколько-нибудь не без; головой.

– Называй меня любым именем, – сказал Чапаев. – Хоть Чапаевым.

– Чапаевым? – переспросил я.

– А благодаря чего нет. Можешь даже если написать, – сказал симпатия вместе с ухмылкой, – зачем у меня были усы да за сих слов моя персона их расправил.

Бережным движением пальцев некто расправил усы.

– Но ваш покорный слуга полагаю, сколько совет, тот или другой тебе дали, на большей степени относится ко реальности, – сказал он. – Тебе необходимо начить вносить близкие сны, притом силиться деять это, на срок твоя милость их помнишь на подробностях.

– Забыть их невозможно, – сказал я. – В себя придешь, беспричинно понимаешь, что такое? сие просто-напросто видал был, так нонче некто снится… Даже равно непонятно, зачем хотя получи самом деле. Коляска, на которой наша сестра в тот же миг едем, не так — не то оный изразцовый ад, идеже сообразно ночам меня мучают бесы на белых халатах.

– Что действительно возьми самом деле? – переспросил Чапаев равным образом заново закрыл глаза. – На сей задача твоя милость навряд ли ли найдешь ответ. Потому ась? в самом деле никакого самого конъюнктура нет.

– Это как? – спросил я.

– Эх, Петька, Петька, – сказал Чапаев, – знавал мы одного китайского коммуниста в соответствии с имени Цзе Чжуан. Ему зачастую снился нераздельно дремота – почто некто красная бабочка, летающая середь травы. И когда-никогда возлюбленный просыпался, спирт то и дело отнюдь не был в состоянии занять на толк, в таком случае ли сие бабочке приснилось, ась? симпатия занимается революционной работой, в таком случае ли сие нелегал видел сон, во котором некто порхал посредь цветов. Так вот, в некоторых случаях сего Цзе Чжуана арестовали на Монголии ради саботаж, симпатия получи допросе беспричинно да сказал, сколько спирт бери самом деле бабочка, которой однако сие снится. Поскольку допрашивал его самоуправно магнат Юнгерн, а дьявол личность со большим пониманием, нижеуказанный альтернатива был что до том, благодаря тому сия крылатый цветок следовать коммунистов. А дьявол сказал, сколько симпатия совсем безвыгодный следовать коммунистов. Тогда его спросили, вследствие чего во таком случае мотылек занимается вредительский деятельностью. А симпатия ответил, который все, нежели занимаются люди, так безобразно, ась? не имеется дерьмовый разницы, получи и распишись чьей твоя милость стороне.

– И почто со ним случилось?

– Ничего. Поставили его для стенке равно разбудили.

– А он?

Чапаев пожал плечами.

– Дальше полетел, полагается полагать.

– Понимаю, Василько Иванович, понимаю, – сказал ваш покорнейший слуга задумчиво.

Дорога сделала покамест одну петлю, равным образом налево открылся вдохновляющий лик бери город. Я заметил желтую точку нашей усадьбы равным образом ярко-зеленую полосу зарослей, насквозь которые автор сих строк эдак век пробирались. Пологие горные склоны, сходящиеся со всех сторон, образовывали вещь что-то чашеобразного углубления, равно во этой чаше, получи самом ее дне, лежал Алтай-Виднянск.

Сильное чувство производил никак не непосредственно наружность получай город, а не кто иной картина образованной склонами гор чаши; городок был неопрятен равно значительнее лишь напоминал кучу мусора, нанесенного дождевыми потоками во яму. Людей поди отнюдь не было; на дому были полускрыты пока что неграмотный развеявшейся поперед конца утренней дымкой. Я одновременно из удивлением понял, сколько ваш покорнейший слуга – порция мира, расположенного получай дне этой гигантской сточной канавы, идеже подходит какая-то неясная гражданская война, идеже неизвестно кто алчно делит крохотные уродливые домики, подозрительно нарезанные огороды, веревки из разноцветным бельем, с намерением покрепче убедиться сверху этом буквальном дне бытия. Я подумал в отношении китайском сновидце, для которого рассказал Чапаев, равно до этих пор крата посмотрел вниз. Перед с лица словно вкопанный раскинувшегося около мира, около спокойным взглядом изучающего подлунный мир неба делалось невыразимо ясно, аюшки? городишко получи дне ямы на точности похож возьми до этого времени оставшиеся города мира. Все они, думал я, лежат для дне таких но котловин, положим хоть невидимых глазу. Все они варятся на огромных адских котлах получай огне, который, равно как говорят, бушует на центре Земли. И всё-таки они – легко небо и земля варианты одного да того а кошмара, который-нибудь деньги запрещено модифицировать ко лучшему. Кошмара, ото которого дозволяется всего проснуться.

– Если через твоих кошмаров тебя разбудят таким а способом, по образу сего китайца, Петька, – сказал Чапаев, малограмотный открывая глаз, – твоя милость всего лишь навсего попадешь с одного сна во другой. Так твоя милость равно мотался всю вечность. Но если бы твоя милость поймешь, аюшки? начисто безвыездно происходившее из тобой – сие без труда сон, между тем хорэ целиком и полностью неважно, в чем дело? тебе приснится. А в некоторых случаях по прошествии сего твоя милость проснешься, твоя милость проснешься еще по-настоящему. И навсегда. Если, конечно, захочешь.

– А благодаря этому безвыездно происходившее со мной – сие сон?

– Да потому, Петька, – сказал Чапаев, – что-нибудь околесица другого нетрудно невыгодный бывает.

Подъем кончился – ты да я выехали нате широкое плоскогорье. Далеко получи и распишись горизонте, ради линией пологих холмов, поднимались синие, сиреневые да лиловые выступы гор, а пред ними лежало огромное пространство, покрытое травой равно цветами. Их колер были приглушенными да выцветшими, да цветов было приближенно много, аюшки? всеобъемлющий расцветка степи казался никак не зеленым, а веселей каким-то палевым. И сие было столько красиво, что-то возьми изрядно минут пишущий эти строки забыл да по отношению словах Чапаева, да об во всех отношениях получи свете.

Кроме, что ни странно, сего китайца. Глядя бери бледные пятна цветов, плывущие мимо коляски, мы представлял себе, что дьявол порхает в обществе ними, норовя порой объединение старой памяти налепить сверху ограниченный корневище эфедры антиправительственную листовку, равным образом и оный и другой разок вздрагивает, вспоминая, сколько никаких листовок у него сыздавна нет. Да равно который стал бы их читать, аж кабы бы они были?

Вскоре, однако, глаз отвлечь не мог цветами выходит невозможно.

Видимо, Чапаев дал нашему вознице какой-то знак. Мы начали разгоняться, равно целое округ коляски итак укрупняться на цветные полосы. Башкир без милосердия стегал коней, привставая возьми козлах да выкрикивая гортанные пустозвонство держи неизвестном языке.

Дорога, по части которой я ехали, была в полную силу символической. Может быть, получай ней росло больше цветов, нежели на поле, истинно снова виднелись во ее центре объедки какой-то древней колеи – только на целом разгадать об ее существовании было непросто. Несмотря возьми это, нас едва далеко не трясло – равнина было эталонно ровным. Конники на черном, замыкавшие выше- маленький отряд, съехали из дороги, нагнали нашу коляску да образовали двум группы по мнению ее бокам. Теперь они неслись по-над травой одинаковый из нами, врастяжку во длинную дугу, точно бы двушник узких темных крыла, выросших у нашего экипажа.

Пулеметное ландо, на котором сидели Аннуся из Котовским, равным образом прибавило одна нога тут да примерно нагнало нас. Я заметил, аюшки? Котовский тычет своего возницу тростью во спину равно кивает для нашу коляску. Они воочью пустились вместе с нами наперегонки. В какой-то минута им почти что посчастливилось превысить нас. Во всяком случае, они мчались решительно рядом, на нескольких метрах. Я заметил получи и распишись борту тачанки эмблему – круг, перерванный волнистой линией в двум части, черную да белую, на каждой с которых помещался ничтожный фишка противоположного цвета. Кажется, сие был какой-то ориентальный символ. Рядом была крупная надпись, неточно намалеванная белой краской:

СИЛА НОЧИ, СИЛА ДНЯ

ОДИНАКОВА ХУЙНЯ

Наш башкир стегнул лошадей, да тачанка отстала. Мне показалось непостижимым, почто Анночка соглашается ездить на экипаже, расписанном экой непотребщиной. А вследствие момент у меня появилась догадка, за единый вздох а перешедшая на уверенность, сколько в частности возлюбленная равным образом написала сии трепотня для борту ландо. Как мало, во сущности, автор этих строк знал ради эту женщину!

Под неприрученный посвистывание равно гик всадников свой чета мчался в соответствии с степи. Должно быть, пишущий сии строки покрыли таким манером отлично не ведь — не то полдюжины верст – холмы, стоявшие нате горизонте, приблизились настолько, что-то стали конечно различимы выступающие изо них скалы равным образом растущие получай них деревья. Поверхность поля, в области которому неслась наша коляска, сделалась куда ни на есть не в этакий мере ровной, нежели во начале нашей скачки, – от времени до времени нас подбрасывало за облаками во воздушное пространство нераздельно от коляской, равным образом пишущий эти строки сделано стал опасаться, ась? пользу кого кого-то с наших сие кончится сломанной шеей. Тут напоследях Чапаев вытащил с кобуры принадлежащий маузер равным образом выстрелил вверх.

– Ну хватит! – заорал он. – Шагом!

Наша рикша затормозила. Всадники, чисто боясь лечь поперек невидимую черту, которая проходила через шпиндель ее задних колес, несдержанно сбавили движение равно стали объединение одному выводиться у нас после спиной. Ландо вместе с Анной равным образом Котовским в свою очередь отстало, равным образом после сколько-нибудь минут ты да я оказались в некотором расстоянии впереди, как бы во самом начале поездки.

Я заметил впереди отвесный надолба дыма, поднимающийся по вине холмов, – спирт был белым равно густым, какой-никакой бывает, в отдельных случаях на пыл охапками бросают траву равно сырые листья. Что самое странное, спирт около безграмотный расширялся, почему казался похожим возьми высокую белую колонну, подпирающую небо. До сего столба было безграмотный вяще версты; своевольно костерок был скрыт холмами. Еще ряд минут автор ехали вперед, а попозже остановились.

Дорога упиралась во банан невысоких крутых бугра, посредь которыми пролегал ограниченный проход. Эти бугры образовывали сродство естественных ворот да были настоль симметричными, почто казались какими-то древними башнями, ушедшими во землю счета веков назад. Они можно подумать отмечали границу, следовать которой сторона меновщик панно – вслед за тем начинались холмы, переходящие у горизонта во горы. Похоже, из-за этой границей менялся малограмотный всего-навсего барельеф – почувствовав нате своем лице ощутимую волну ветра, мы от недоумением поглядел в без упрека открытый кол дыма, накануне невидимого источника которого было пока что нимало недалеко.

– Отчего наша сестра стоим? – спросил аз многогрешный Чапаева.

– Ждем, – сказал он.

– Кого? Врагов? – спросил я.

Чапаев промолчал. Я одновременно заметил, что такое? забыл на дому шашку равным образом не без; лицом у меня лишь только браунинг, что-то около в чем дело? даже если нам придется вмещать деятельность вместе с конницей, аз многогрешный окажусь на неприятном положении. Впрочем, клеймящий сообразно тому, почто Чапаев продолжал бестревожно работать на коляске, непосредственная положение нам отнюдь не угрожала. Я оглянулся. Ландо, во котором находились Котовский да Анна, стояло рядом. Я увидел белое физиомордия Котовского – сложив шуршалки держи груди, некто пнем сидел для заднем сиденье. В нем было самую малость ото оперного певца до выходом получи и распишись сцену. Анна, которую ваш покорный слуга видел со спины, возилась вместе с пулеметами – ми показалось, ась? симпатия занялась сим безграмотный потому, сколько их полагается было готовиться ко стрельбе, а потому, почто ее тяготило сопредельность сверх меры торжественного Котовского. Сопровождавшие нас всадники, кажется боясь подходить ко земляным воротам, держались совершенно в некотором расстоянии – ми были видны всего-навсего их темные силуэты.

– Так кого наш брат за всем тем ждем? – повторил моя персона кровный вопрос.

– У нас вечер из Черным Бароном, – ответил Чапаев. – Я полагаю, Петр, аюшки? вас запомнится сие знакомство.

– А что-то сие вслед странная кличка? Я полагаю, у него глотать имя?

– Да, – сказал Чапаев. – Его настоящая дом Юнгерн тон Штернберг.

– Юнгерн? – переспросил я. – Юнг-ерн… Что-то моя персона такое слышал… Он, случайно, со психиатрией ни за что отнюдь не связан? Не занимался толкованием символов?

Чапаев смерил меня удивленным взглядом.

– Нет, – сказал он. – Насколько аз многогрешный могу судить, симпатия презирает совершенно символы, для чему бы они ни относились.

– А, – сказал я, – во об эту пору вспомнил. Это тот, тот или другой расстрелял вашего китайца.

– Да, – сказал Чапаев. – Это защитник Внутренней Монголии. Про него говорят, что-то спирт инкарнация бога войны. Раньше некто командовал Азиатской Конной Дивизией, а в ту же минуту – Особым Полком Тибетских Казаков.

– Никогда насчёт таких безграмотный слышал, – сказал я. – А благодаря чего его называют Черным Бароном?

Чапаев задумался.

– Действительно, – сказал он, – ваш покорнейший слуга аж отнюдь не знаю. А вследствие этого бы вас невыгодный осведомиться у него самому? Он еще здесь.

Я вздрогнул равно повернул голову.

В узком проходе средь двумя холмами появился какой-то ненормальный предмет. Приглядевшись, моя персона понял, зачем сие паланкин, аспидски архаичный равным образом странный, находящийся изо кабинки от округлой крышей да четырех длинных ручек, получи и распишись которых эту кабинку носили. Материал, с которого были сделаны репа да ручки, казался позеленевшей через времени бронзой, покрытой множеством крохотных нефритовых бляшек, которые блестели загадочно, равно как кошачьи зеницы на темноте. Вокруг никак не было что ль никого, который был способным бы неощутимо отправить паланкин, – оставалось токмо думать, ась? неведомые носильщики, чьими ладонями поперед блеска были отполированы длинные ручки, успели потеряться вслед за земляными воротами.

Паланкин стоял для изогнутых ножках, которые делали его похожим далеко не так держи какой-то сострадательный сосуд, отнюдь не в таком случае бери крохотную хижину возьми четырех коротких сваях. Сходство со хижиной, впрочем, было ощутимее – его усиливали занавески с тонкой шелковой сетки зеленого цвета. За занавеской угадывался линия незыблемо сидящего человека.

Чапаев выпрыгнул с коляски равно подошел для паланкину.

– Здравствуйте, барон, – сказал он.

– Добрый день, – ответил низкорослый звук через занавески.

– Я опять двадцать пять вместе с просьбой, – сказал Чапаев.

– Полагаю, в чем дело? вас да на сей однова просите невыгодный из-за себя.

– Да, – сказал Чапаев. – Вы помните Григория Котовского?

– Помню, – сказал крик изо паланкина. – А что-нибудь вместе с ним случилось?

– Я хоть твоя милость сколько хочешь безвыгодный могу приписать ему, что-то такое ум. Сегодня поутру некто накануне того меня довел, сколько моя особа полез следовать пистолетом. Все, который не запрещается сказать, автор уж бог не обидел крата ему говорил, беспричинно сколько нужна демонстрация, барон, что-нибудь такое, аюшки? спирт сейчас неграмотный туман бы игнорировать.

– Ваши проблемы, любезный Чапаев, хватит однообразны. Где ваш протеже?

Чапаев повернулся для коляске, идеже сидел Котовский, равным образом махнул рукой.

Занавеска паланкина откинулась, да ваш покорнейший слуга увидел человека полет сорока, блондина со высоким лбом да холодными бесцветными глазами. Несмотря сверху висячие татарские усы да многодневную щетину, его рыло было жуть интеллигентным; одет некто был на странного вида черную безвыгодный так рясу, неграмотный в таком случае шинель, до фасону похожую получай монгольский капот вместе с длинным полукруглым вырезом. Я, собственно, равно далеко не подумал бы никогда, сколько сие шинель, даже если бы безграмотный звездочки со генеральскими зигзагами получи его плечах. На его боку висела тик-в-тик такая а шашка, в качестве кого у Чапаева, только лишь кисть, прикрепленная для ее рукояти, была невыгодный лиловой, а черной. А для тити у него было аж три серебряных звезды, висящих на ряд. Он памяти вылез с паланкина (оказалось, который возлюбленный примерно получи голову меня выше) да смерил меня взглядом.

– Кто это?

– Это мои нарком Петрянка Пустота, – ответил Чапаев. – Отличился во бою в станции Лозовая.

– Что-то слышал, – сказал барон. – Он на этом месте в соответствии с тому но делу?

Чапаев кивнул. Юнгерн протянул ми руку.

– Приятно познакомится, Петр.

– Взаимно, владелец генерал, – ответил я, пожимая его сильную сухую ладонь.

– Зовите меня без затей бароном, – сказал Юнгерн равным образом повернулся для подходящему Котовскому:

– Григорий, сколечко лет…

– Здравствуйте, барон, – ответил Котовский. – Сердечно довольный вы видеть.

– Судя в области вашей бледности, ваш брат таково рады меня видеть, что такое? весь ваша кровопролитие прилила для сердцу.

– Да нет, барон. Это по вине мыслей что до России.

– А, ещё раз ваша милость вслед за старое. Не одобряю. Но, однако, невыгодный будем обезуметь времени. Не вступить в брак ли нам погулять?

Юнгерн кивнул во сторону земляных ворот. Котовский сглотнул.

– Почту вслед за честь, – ответил он.

Юнгерн вопрошающе повернулся для Чапаеву. Тот протянул ему какой-то канцелярский сверток.

– Здесь две? – спросил барон.

– Да.

Юнгерн спрятал роль на объёмистый приёмник своего одеяния, обнял Котовского после плечища равно совершенно потащил для воротам; они исчезли на проеме, равно мы повернулся для Чапаеву.

– Что вслед этими воротами?

Чапаев улыбнулся.

– Не хочу подгаживать вы впечатления.

За воротами негромко хлопнул возобновляемый выстрел. Через один момент во них выросла вековуха лицо барона.

– А пока что вы, Петр, – сказал он.

Я вопрошающе посмотрел в Чапаева. Тот, сощурив глаза, утвердительно кивнул головой, вдобавок каким-то необычайно сильным жестом, чисто вжимая непросматриваемый молодчина себя на груди подбородком.

Я неспешно сделай так для барону.

Признаться, ми из чего можно заключить страшно. Дело было безграмотный на том, что-нибудь автор этих строк ощутил нависшую по-над внешне опасность. Точнее, сие было то есть осязание опасности – однако отнюдь не такого рода, в духе случается до дуэлью не ведь — не то боем, если знаешь, что-то коли равным образом случится самое страшное, ведь весь но оно случится вот поэтому и есть от тобой. Сейчас у меня было чувство, зачем положение угрожает малограмотный ми самому, а моим представлениям что касается себе; нуль страшного ваш покорный слуга неграмотный ожидал, однако видишь оный я, что отнюдь не ожидал ни плошки страшного, нечаянно показался ми канатоходцем по-над пропастью, заметившим во-первых движение усиливающегося ветерка.

– Я покажу вы особенный лагерь, – сказал барон, от случая к случаю мы приблизился.

– Послушайте, барон, ежели ваш брат собираетесь меня разбудить, что сего китайца…

– Ну в чем дело? вы, – сказал магнат равным образом улыбнулся. – Чапаев слыхать понарассказывал вы всяких ужасов. Я безграмотный такой.

Он взял меня почти локоточек равным образом повернул ко земляным воротам.

– Прогуляемся промежду костров, – сказал он, – посмотрим, наравне наши ребята.

– Я безвыгодный вижу никаких костров, – сказал я.

– Не видите? – сказал он. – А ваша милость посмотрите внимательней.

Я ещё поглядел на радость среди двумя оплывшими земляными буграми. И тогда магнат как вместе с неба свалился толкнул меня во спину. Я полетел первым долгом равным образом повалился держи землю; его передвижение было настоль резким, который получи и распишись одну минуту ми показалось, который автор калитка, которую некто сшиб вместе с петель ударом ноги. В нижеперечисленный минута какая-то зрительная графоспазм прошла в области моим глазам; моя особа зажмурился, равным образом во темноте передо мной вспыхнули яркие пятна, как бы сие бывает, когда пальцами побудить держи ставни или — или произвести резкое общее направление головой. Но в некоторых случаях автор этих строк открыл зенки да поднялся в ноги, сии огни далеко не исчезли.

Я безграмотный понимал, идеже ты да я находимся. Холмы, раннелетний пир – безвыездно сие исчезло; окрест была густая тьма, равным образом на этой тьме около нас, елико хватало глаз, горели яркие пятна костров. Они располагались во анормально строгой последовательности, в духе бы на узлах невидимой решетки, разделившей мироздание получай бесконечное цифра квадратов. Расстояние в ряду кострами было черт-те где на полста шагов, таково который с одного ранее малограмотный было различимо тех, который сидел у другого, – не возбраняется было распознать токмо смутные силуэты, так сколечко в дальнейшем засранец да семя ли сие вообще, отметить от уверенностью было нельзя. Но самым странным было то, в чем дело? поле, возьми котором да мы вместе с тобой стояли, как и не в пример изменилось – об эту пору у нас лещадь ногами была отлично ровная плоскость, покрытая чем-то небось короткой пожухшей травы, равным образом нигде в ней малограмотный было ни выступа, ни впадины – сие было чеканно сообразно безукоризненно правильному узору горящих около огней.

– Что но сие такое? – спросил автор этих строк растеряно.

– Ага, – сказал барон. – Теперь, пишущий эти строки полагаю, видите.

– Вижу, – сказал я.

– Это единовластно с филиалов загробного мира, – сказал Юнгерн, – тот, который за моей части. Сюда попадают главным образом лица, около жизни бывшие воинами. Может быть, ваша сестра слышали ради Валгаллу?

– Слышал, – ответил я, чувствуя, наравне нет слов ми растет несуразное детское вожделение уцепиться на кайма бароновой рясы.

– Вот сие симпатия равным образом есть. Только, для сожалению, семо попадают неграмотный исключительно воины, же равно всякая шелупонь, которая бессчётно стреляла присутствие жизни. Бандиты, убийцы – удивительная иногда мразь. Вот оттого равно требуется брести равным образом проверять. Иногда аж кажется, почто работаешь на этом месте чем-то чаятельно лесника.

Барон вздохнул.

– Хотя, как бы автор вспоминаю, – сказал симпатия из легкой печалью во голосе, – на детстве ми равным образом желательно составлять лесником… Вы, Петр, знаете сколько – возьмите-ка меня вслед за рукав. А ведь грясти здесь малограмотный таково просто.

– Не основательно понимаю, – сказал мы не без; облегчением, – но, впрочем, извольте.

Я вцепился во кастор его рукава, да наша сестра айда вперед. Сразу а ваш покорнейший слуга почувствовал одну противоестественность – шел магнат отнюдь не в отдельности быстро, в всяком случае, отнюдь не быстрее, нежели ходил давно этой жуткой трансформации мира, хотя огни, мимо которых да мы вместе с тобой шли, уносились обратно из чудовищной быстротой. Казалось, что такое? я со ним с расстановкой пошли за какой-то платформе, которую от невероятной скоростью не терпится следовать на вывеску скрытый через взора поезд, а курс движения сего поезда определяется тем, во какую сторону поворачивает барон. Впереди возникла пятнышко одного изо костров, понеслась возьми нас да замерла держи месте у наших ног, в отдельных случаях магнат остановился.

Возле костра сидели двоечка человека. Они были мокрыми, полуголыми равно походили сверху римлян – единственной их одеждой были короткие простыни, обернутые вкруг тел. Оба были вооружены – единственный наганом, а следующий двустволкой. И что другой были покрыты отвратительными равным образом обильными воронками огнестрельных ран. Увидев барона, они повалились возьми землю равным образом точь в точь затряслись с нестерпимого, предметно ощутимого ужаса.

– Кто такие? – низким голосом спросил барон.

– Сережи Монголоида бойцы, – сказал единодержавно изо них, малограмотный разгибаясь.

– Как семо попали? – спросил барон.

– Нас сообразно ошибке завалили, командир.

– Я вы безвыгодный командир, – сказал барон. – А сообразно ошибке безлюдно малограмотный валят.

– В натуре, до ошибке, – опечаленно сказал второй. – В сауне. Думали, аюшки? дальше Монголоид условность подписывает.

– Какой договор? – спросил Юнгерн, удивленно поднимая брови.

– Да нам онколь следует было отдавать. «Нефтехимпром» лэвэ в безотзывный бумага сбросил, а счет безграмотный прошла. И, значит, приезжают банан быка с «Ультима Туле»…

– Безотзывный аккредитив? – перебил барон. – Ультима Туле? Понятно.

Нагнувшись, возлюбленный дунул для пламя, да оно мгновенно а уменьшилось во ряд раз, превратившись изо ревущего жаркого факела на невысокий, на малость сантиметров, язычок. Эффект, которых сие оказало в двоих полуголых мужчин, был поразителен – они сделались вполне неподвижными, равно возьми их спинах вмиг выступил иней.

– Бойцы, а? – сказал барон. – Каково? Кто пока что лишь только безвыгодный попадает во Валгаллу. Сережа Монголоид… А по сию пору сие идиотское обычай касаясь меча на руке.

– Что вместе с ними случилось? – спросил я.

– Что положено, – сказал барон. – Не знаю. Но позволительно посмотреть.

Он до этих пор крат дунул в с горем пополам немалый лазурный огонек, равным образом страстность вспыхнуло не без; прежней силой. Барон серия секунд пронзительно глядел во него, сощурив глаза.

– Похоже, будут быками получай мясокомбинате. Сейчас такое уступка сплошь и рядом бывает. Отчасти по вине бесконечного милосердия Будды, более или менее с подачи того, почто во России неустанно малограмотный пей — не хочу мяса.

Меня поразил костер, каковой ваш покорный слуга лишь только немедленно разглядел на подробностях. На самом деле его возбраняется было давать имя костром. В огне неграмотный было ни дров, ни веток – спирт возникал изо оплавленного отверстия на земле, по части форме похожего сверху ровную пятиконечную звезду со узкими лучами.

– Скажите, барон, а благодаря тому настоящий пламя футляр надо пентаграммой?

– Как почему, – сказал барон. – Это все же неиссякающий пыл милосердия Будды. А то, почто ваш брат называете пентаграммой, получи самом деле изображение ордена Октябрьской Звезды. Где ж в этом случае топиться вечному огню милосердия, по образу неграмотный надо этой эмблемой?

– А который сие после награда Октябрьской Звезды? – спросил я, покосившись сверху его грудь. – Я слышал сие слово возле самых разных обстоятельствах, же десятая спица с тех, кто такой употреблял сии слова, безвыгодный потрудился втолковать мне, почто они значат.

– Октябрьская Звезда? – переспросил Юнгерн. – Очень просто. Знаете, как бы от Рождеством. У католиков оно во декабре, у православных во январе, а празднуют безраздельно равно оный а сутки рождения. Вот равно после этого экой но случай. Реформы календаря, ошибки переписчиков – короче, так например да считается, что-нибудь сие было во январе, в самом деле всегда было на октябре.

– А сколько было-то?

– Вы меня удивляете, Петр. Это но одна изо самых известных историй получи и распишись земле. В свое период был единственный человек, некоторый безграмотный был способным обитать так, по образу другие. Он пытался понять, зачем а сие такое – то, сколько происходит вместе с ним из дня во день, да кто именно таковой спирт самопроизвольно – тот, вместе с кем сие происходит. И чисто однова заполночь на октябре, эпизодически возлюбленный сидел подина кроной дерева, возлюбленный поднял соображение нате высота поднебесная равным образом увидел держи нем яркую звезду. В сей время дьявол понял до сей времени поперед такого склада степени, ась? отголосок праздник далекой секунды накануне этих пор…

Барон замолк, подыскивая слова, но, видимо, безвыгодный эврика околесица подходящего.

– Поговорите отпустило не без; Чапаевым, – заключил он. – Он любит оборона сие рассказывать. Главное, в чем дело? имеет принципиальное значение – что-то со пирушка самой секунды футляр таковой полымя милосердия ко во всем живым существам, огонь, какой-никакой даже если в соответствии с служебной необходимости равным образом ведь не велено потушить целиком.

Я поглядел согласно сторонам. Панорама окрест нас была истинно величественной. Мне глядишь показалось, что-то пишущий эти строки вижу одну с самых древних картин получай земле – огромная орда, остановившаяся держи Нокс на поле, жжет костры, да у каждого изо них сидят воины, не без; жадной мечтой глядящие во огонь, во игре которого им чудится золото, симментал равно дамское сословие изо лежащих впереди земель. Вот исключительно куда ни на есть двигалась та орда, среди костров которой шли автор из Юнгерном? И по части нежели могли фантазировать люди, сидевшие у сих костров? Я повернулся ко Юнгерну.

– Скажите, барон, а благодаря чего весь сидят поврозь да отнюдь не ходят наперсник для другу во гости?

– А вам попробуйте сходите, – сказал Юнгерн.

До ближайшего костра было невыгодный чище пятидесяти шагов. Кажется, вблизи него грелось индивидуальность число иначе говоря шесть. Я вопрошающе поглядел получи и распишись Юнгерна.

– Сходите, – повторил он.

Пожав плечами, автор этих строк сделай так вперед. Ничего особенного иначе необычного автор невыгодный ощущал. Я шагал, наверно, постой или — или две, равным образом против всякого чаяния понял, ась? из-за совершенно сие период целиком и полностью безграмотный приблизился ко яркой точке, ко которой начинал кровный путь. Я оглянулся. Юнгерн стоял у огня, на трех либо — либо четырех шагах сзади, равным образом ехидно смотрел получи меня.

– Из того, который сие площадь вернее всего получи и распишись оный мир, каковой вам знаете, – сказал он, – окончательно далеко не следует, сколько сие возлюбленный да есть.

Я заметил, что-нибудь двух застывших фигур у огня сейчас отсутствует – наместо них получи земле остались всего двушничек темных продолговатых пятна.

– Пойдемте отсюда, – сказал Юнгерн, – на конце концов, я хотели наведать моих ребят.

Я вцепился во его рукав, равно мимо нас сызнова понеслись огни – живость нашего движения была такой, который они растягивались на зигзаги равным образом ломаные линии. Впрочем, аз многогрешный был только что-нибудь не уверен, зачем сие какая-то иллюзия: ветра, неизбежного присутствие такого типа скорости, в своем лице ваш покорный слуга безвыгодный ощущал – словно, когда-когда магнат начинал двигаться, на перемещение приходили невыгодный мы, а мiровая около нас. Я всё потерял ориентацию да безвыгодный понимал, много наша сестра несемся. Иногда я замирали получай изрядно секунд, равным образом если на то пошло ми удавалось перетереть сидящих близко ближайшего костра. Большей долею сие были заросшие бородами мужики со винтовками, ужас как соскобленный медный пятак дружок возьми друга, – вроде всего только ты да я оказывались рядом, они валились нате черную землю. Вотан раз, кажется, за винтовок у них на руках оказались копья, а наша препятствие была ультра- короткой, с целью моя персона был в силах произнести наверняка. Я понял, зачем ми напоминали наши перемещения, – как такими сумасшедшими равным образом необъяснимыми зигзагами движется на ночной тьме летучая мышь.

– Вы, надеюсь, понимаете, Петр, – загрохотал на моем ухе баритон барона, – что такое? автор сих строк вместе с вами в ту же минуту безграмотный во таком месте, идеже не возбраняется врать? Или аж составлять далеко не полностью честным?

– Понимаю, – сказал я, чувствуя, ась? через мелькания желто-белых полос да ломаных линий у меня начинает блудить голова.

– Ответьте ми в сам в области себе вопрос, – сказал барон. – Чего вам более лишь хотите во жизни?

– Я? – переспросил ваш покорнейший слуга равным образом задумался.

Это был вопрос, сверху кой несладко было ответить, отнюдь не соврав. Я продолжительно думал, ась? а ми сказать, да никак не был в состоянии застопориться ни для чем, в качестве кого сразу отказ пришел самолично собой.

– Я хочу отыскать свою золотую удачу, – сказал я.

Барон крикливо захохотал.

– Отлично, – произнес он. – Но который сие для того вам такое – золотая удача?

– Золотая удача, – ответил я, – сие от случая к случаю специфический энтузиазм свободной мысли дает реальность узнать красоту жизни. Я справедливо выражаюсь?

– О да, – сказал барон. – Если бы совершенно выражались беспричинно ясное дело равным образом в области существу. Как сие ваш брат пришли для ёбаный отточенности формулировок?

– Это изо мой сна, – ответил я, – вернее сказать, изо мой кошмара. Эти странные трепотня аз многогрешный запомнил окончательно точно. Они были записаны на крупный тетради с на хазе умалишенных, которую автор листал на этом сне, – а листал автор ее потому, зачем после этого необходимо было бытийствовать вещь аспидски важное об мне.

– Да, – сказал барон, поворачивая о десную (при этом неразбериха огней кругом нас совершила какое-то боковое сальто), – весть хорошо, сколько ваш брат самочки об этом заговорили. Вы на этом месте находитесь как потому, в чем дело? Чапаев просил меня растолковать вы одну вещь. Собственно, не позволяется сказать, в чем дело? спирт просил меня втолковать самую малость особое, что такое? дьявол невыгодный был способным бы произносить сам. Он вы безвыездно сейчас сказал – свежий однажды в области дороге сюда. Но ваша сестра перед этих пор по какой-то причине думаете, аюшки? шар земной ваших снов в меньшей степени реален, нежели ведь пространство, идеже вам пьянствуете не без; Чапаевым на баньке.

– Вы правы, – сказал я.

Барон нелюбезно остановился, равным образом приёмом но замерла искусство огней вокруг. Я заметил, почто огни костров приобрели какой-то опасный красноватый оттенок.

– Но благодаря чего ваш брат эдак думаете? – спросил он.

– Да хоть бы бы оттого, который во конце концов ваш покорнейший слуга возвращаюсь на истинный мир, – сказал я. – Туда, идеже я, за вашему выражению, пьянствую вместе с Чапаевым во баньке. Нет, бери интеллектуальном уровне моя особа важно понимаю, в чем дело? ваша милость хотите сказать. Больше того, моя персона хоть замечал, зачем во оный момент, если как нехорошо снится, симпатия до ёбаный степени реален, который блистает своим отсутствием паршивый потенциал понять, зачем сие всего делов всего только сон. Можно круглым счетом а осязать предметы, подщипывать себя…

– Но тем временем каким образом вас отличаете неясный ото бодрствования? – спросил барон.

– А таким, который в отдельных случаях аз многогрешный бодрствую, у меня очищать четкое равно недвусмысленное ощущеньице реальности происходящего. Вот равно как сейчас.

– А сейчас, значит, оно у вы есть? – спросил барон.

– В общем, да, – сказал ваш покорный слуга от некоторой растерянностью. – Хотя ситуация, надлежит признать, необычная.

– Чапаев попросил меня возьми хоть вы не без; собой, ради вас взять разок оказались во месте, которое далеко не имеет никакого связи ни ко вашим кошмарам касательно доме умалишенных, ни для вашим кошмарам об Чапаеве, – сказал барон. – Внимательно поглядите вокруг. В этом месте и оный и другой ваших навязчивых сна одинаково иллюзорны. Стоит ми пустить вы у костра одного, да ваша сестра поймете, что до нежели ваш покорный слуга говорю.

Барон замолчал, что давая ми момент проникнуться эту жуткую перспективу. Я черепашьим ходом оглядел черноту со бесчисленными точками недостижимых огней. Он был прав. Где были Чапаев равным образом Анна? Где был трясинный ночной подлунный мир от кафельными стенами равно рассыпающимися во негодное бюстами Аристотеля? Сейчас их безграмотный было нигде, и, чище того, мы знал, согласно правилам знал, ась? недостает никакого места, идеже они могли бы существовать, отчего что такое? я, в частности я, стоявший неподалёку со сим непонятным человеком (да да человеком ли?), равно был праздник возможностью, тем единственным способом, которым всегда сии психбольницы равным образом гражданские войны приходили на мир. И так а самое относилось ко этому мрачному лимбо, ко его перепуганным обитателям равно для его высокому суровому часовому – целое они существовали лишь только потому, сколько существовал я.

– Мне кажется, – сказал я, – ваш покорный слуга понимаю.

Юнгерн от сомнением посмотрел сверху меня.

– Что но собственно ваша сестра понимаете?

Вдруг сзаду предварительно нас донесся необыкновенный крик:

– Я! Я! Я! Я!

Мы враз обернулись.

Недалеко через нас – метрах на тридцати другими словами болтунья – горел костер. Но некто выглядел решительно неграмотный так, как бы остальные. Во-первых, нимало другим был цветок пламени – оно было тусклым, равным образом через него шел дым. Во-вторых, на костре несколько трещало, да ото него на неодинаковые стороны летели искры. И, в-третьих, данный костерок выбивался изо строгой линейной планировки остальных огней – спирт самоочевидно горел во неположенном месте.

– А ну-кась шагом марш посмотрим, – пробормотал Юнгерн равно рванул меня вслед за рукав.

Люди, сидевшие у костра, абсолютно безвыгодный походили для остальных подопечных барона. Их было четверо; самым беспокойным был грузный дубина во ядовито-розовом пиджаке, не без; торчком каштановых шерсть нате голове, напоминавшей небольшое пушечное ядро. Он сидел получи и распишись земле, обхватив себя руками так, ровно собственное организм вызывало на нем непристойную страсть, равно малограмотный переставая вопил:

– Я! Я! Я!

Интонация его криков менялась – от случая к случаю да мы со тобой со бароном всего только услышали их, на них звучало звериное торжество, а при случае автор подошли ближе, сие «Я» выходит как бы бы вопросительным. Рядом от крикуном сидел жалкий субъект вместе с коком, убранный закачаешься отчего-то кажется матросского бушлата, равным образом парализованно смотрел на пламень – дьявол был неподвижен, равно коли бы его цедилка далеко не начинали когда шевелиться, дозволяется было бы решить, который некто помимо сознания. Похоже, исключительно выбритый на-нет толстяк от аккуратной бородкой был вполне во себя – симпатия из всех сил пихал обеих своих спутников, словно бы пытаясь ввергнуть их во чувство. Отчасти ему сие посчастливилось – нежелательный белокурый из коком черт знает что запричитал да стал раскачиваться, по образу получай молитве. Бритый толстяк принялся было поднимать второго своего спутника да нечаянно поднял тараньки сверху нас. Мгновенно его рыло исказилось ужасом – хоть сколько-нибудь крикнув своим спутникам, спирт вскочил получи ноги.

Барон тихонько выругался. В его руках появилась лимонка; сняв кольцо, некто кинул ее во теплина – симпатия шлепнулась держи землю метрах во пяти ото наших ног. Я рефлекторно прыгнул нате землю равно закрыл голову руками, да все прошло ряд секунд, а взрыва целое никак не было.

– Вставайте, – сказал барон.

Открыв глаза, ваш покорный слуга увидел его склоненную приходится мной фигуру. Я видел барона как бы бы на искаженной перспективе – протянутая ми длань была у самого мой лица, а чутко глядящие бери меня глаза, на которых сливались, отражаясь, огни множества костров, казались двумя единственными звездами получи здешнем небе.

– Благодарю, – сказал я, поднимаясь, – автор этих строк сам. Не сработала?

– Отчего же, – сказал барон, – всегда подходяще сработало.

Посмотрев в ведь место, идеже только лишь что такое? горел костер, ваш покорный слуга вместе с изумлением увидел, что-нибудь ни костра, ни сидящих округ него людей, ни даже если выжженного пятна бери земле передо мной нет.

– Что сие было? – спросил я.

– Так, – сказал барон, – хулиганье. Шаманских грибов наелись. Сами невыгодный знают, камо попали.

– И ваша милость их…

– Да нет, – сказал барон. – Что вы. Просто привел во чувство.

– Я только зачем не уверен, – сказал я, – что-нибудь ранее видел эдак сего толстяка из бородкой. То снедать малограмотный в таком случае сколько почти, мы вовсе уверен.

– Может быть, ваша милость его видели умереть и безграмотный встать сне.

– Может быть, – ответил моя персона да подумал, почто беспричинно да вкушать – таковой обритый владыка недвусмысленно ассоциировался у меня со белыми кафельными стенами равным образом холодным прикосновением иглы ко коже, которые были обычными атрибутами моих кошмаров. Несколько секунд ми казалось, аюшки? ваш покорный слуга даже если могу перебрать в памяти его имя, только дальше мое первый план увлекли какие-то остальные мысли. Юнгерн в среде тем стоял около молча, как взвешивая слова, которые возлюбленный собирался сказать.

– Скажите, Петр, – заговорил возлюбленный наконец, – кто такой ваш брат в соответствии с политическим взглядам? Я полагаю, монархист?

– Разумеется, – ответил я, – а что, мы даю основание с целью каких-то других…

– Да нет, – перебил барон. – Просто автор хочу вызвать пример, каковой вам должны важно понять. Представьте себя непроветренную комнату, на которую набилось зверски бессчетно народу. И целое они сидят получи и распишись разных уродливых табуретах, получи и распишись расшатанных стульях, каких-то узлах равно суммарно держи нежели попало. А те, который попроворней, норовят прилуниться в двуха стула зараз либо — либо насобирать кого-нибудь от места, так чтобы завладеть его самому. Таков мир, во котором ваш брат живете. И вдруг у каждого изо сих людей кушать кровный приватизированный трон, огромный, сверкающий, возвышающийся по-над во всех отношениях сим артелью равным образом по-над всеми другими мирами тоже. Трон нечего сказать богатый – пропал ничего, что такое? было бы неграмотный закачаешься руководящие круги того, который в него взойдет. И, самое главное, престол вовсе правомочный – дьявол принадлежит любому человеку согласно праву. Но возрасти сверху него примерно невозможно. Потому что-нибудь возлюбленный есть расчет на месте, которого нет. Понимаете? Он находится нигде.

– Да, – сказал ваш покорнейший слуга задумчиво, – моя персона на правах крата накануне об этом думал, властелин барон. Я знаю, ась? стало «нигде».

– Тогда вообразите смотри что до чем, – сказал барон. – Здесь, во вкусе автор уж сказал, тот и другой ваших навязчивых состояния – да со Чапаевым, да не принимая во внимание – одинаково иллюзорны. Чтобы угадать на нигде равным образом показаться держи данный престол бесконечной свободы да счастья, стоит снять так единственное пространство, которое до этот поры остается, в таком случае глотать то, идеже ваша милость видите меня равным образом себя самого. Что равно пытаются произвести мои подопечные. Но шансов у них мало, да при помощи какое-то миг им необходимо подражать безнадежный кривизна существования. Так благодаря тому бы вы неграмотный остаться на «нигде» присутствие жизни? Клянусь вам, сие самое лучшее, аюшки? во ней дозволяется сделать. Вы, наверно, любите метафоры – приближенно вот, сие так а самое, что-нибудь побеждать да выписаться с на флэту умалишенных.

– Поверьте, барон, – прочувствованно начал я, прижав руку для груди, хотя возлюбленный невыгодный дал ми договорить.

– И проделать сие нужно по того, что Чапаев использует нестандартный керамический пулемет. Потом, что ваша сестра знаете, неграмотный останется по отношению ко всему ничего, пусть даже «нигде».

– Глиняный пулемет? – переспросил я. – А в чем дело? сие такое?

– Чапаев шиш безграмотный говорил вам?

– Нет.

Юнгерн нахмурился.

– Тогда неграмотный будем усиливаться на эту тему. Пусть во вашей памяти останется пример – истечь с у себя умалишенных бери свободу. И тогда, может быть, на каком-нибудь с своих кошмаров ваша сестра вспомните свой разговор. А немедленно нам пора. Ребята заждались.

Барон взял меня из-за рукав, равно округ нас ещё замелькали беспорядочные полосы света. Я успел сжиться для этому фантастическому зрелищу, да моя один в большинстве случаев неграмотный кружилась. Барон шел вперед, напряженно вглядываясь закачаешься тьму; посмотрев возьми его покошенный отдавать подбородок, рыжие усы да горькую складку во углу рта, мы подумал, зачем возлюбленный в меньшей мере итого ловок напугать кого-нибудь своим внешним видом.

– Скажите, барон, а благодаря тому до сей времени вкруг таково вы боятся? – отнюдь не выдержал я. – Не хочу вам обидеть, так на вашем облике держи мои воззрение вышел ничто страшного.

– Не до сей времени видят в таком случае а самое, в чем дело? вы, – ответил барон. – Своим друзьям автор заурядно показываюсь во виде петербургского интеллигента, которым аз многогрешный воистину бог знает когда был. Но никак не годится деять выводов что касается том, что-нибудь моя персона впрямь эдак выгляжу.

– А почто в этом случае видят остальные?

– Не буду ослаблять вы деталями, – сказал барон. – Скажу только, что-нибудь умереть и невыгодный встать всех шести руках у меня острые сабли.

– Какой а изо ваших обликов настоящий?

– Настоящего у меня, ко сожалению, нет, – ответил барон.

Признаться, пустословие барона произвели держи меня некоторое впечатление. Хотя, впрочем, чуточку подумав, ваш покорный слуга был способным бы о по всем статьям разгадать да сам.

– Почти пришли, – сказал магнат каким-то дачным тоном.

– Скажите, – заговорил я, покосившись в него, – а благодаря тому вам называют черным бароном?

– А, – улыбнулся Юнгерн. – Наверно, ремесло во том, что, когда-когда моя особа воевал во Монголии, инициативный Будда Богдо-Гэгэн Тутухту пожаловал ми имеет право возьми сизо-черный паланкин.

– Почему а ваша сестра тем временем ездите во зеленом?

– Потому что-нибудь правильно приблизительно а ми было пожаловано прерогатива ездить во зеленом паланкине.

– Хорошо, хотя зачем вам тем временем малограмотный называют Зеленым Бароном?

Юнгерн нахмурился.

– Вам невыгодный кажется, что такое? ваша сестра задаете избыток вопросов? – сказал он. – Лучше оглядитесь до сторонам, дай тебе как бы необходимо отметить сие место. Вы его в большинстве случаев никогда в жизни невыгодный увидите. То кушать вы, конечно, можете разобрать его снова, а моя особа с открытой душой надеюсь, который сего со вами невыгодный произойдет.

Я последовал совету барона.

Далеко впереди появился огонь, какой-никакой казался более других. Он безвыгодный несся нате нас от таковой а скоростью, наравне накипь костры, а приближался постепенно, словно бы наш брат равным образом сермяга шли ко нему обычным шагом. Я догадался, сколько сие равным образом вкушать завершающий слабое место нашей прогулки.

– Ваши братва у сего большого костра? – спросил я.

– Да, – ответил барон. – Я бы малограмотный стал чествовать их друзьями. Скорее, сие мои бывшие однополчане. Когда-то мы был их командиром.

– Что, с сражались?

– Да, – сказал барон, – да сие тоже. Но значительнее другое. В свое пора нас с расстреляли на Иркутске, неграмотный скажу, что-то в соответствии с моей вине, однако безвыездно же… И благодаря тому аз многогрешный чувствую из-за них особую ответственность.

– Понимаю, – сказал я. – Если бы моя персона глядишь оказался во таком темном да пустынном месте, ми бы, наверно, аспидски захотелось, с намерением кто-нибудь пришел ми получи помощь.

– Знаете, – сказал барон, – неграмотный забывайте, сколько вам доколь живы. Вся буква тьма равно легкомыслие округ вам – сверху самом деле самый броский свет, кой всего только бывает. А ну-кась постойте.

Я механически остановился, равно барон, малограмотный дав ми времени сообразить, что-то симпатия собирается сделать, энергично толкнул меня на спину.

Но всегда а на текущий разок спирт безграмотный застал меня врасплох. И на оный момент, в некоторых случаях мое пикния падало нате землю, моя персона что бы успел смекнуть расплывчато мгновенный мгновение возвращения назад, на рядовой поднебесная – или, так как уразумевать держи самом деле было ни чуточки нечего, успел понять, на нежели сие регресс заключается. Не знаю, по образу сие описать. Словно бы одну декорацию сдвинули, а другую безграмотный успели мгновенно назначить получи и распишись ее место, равно целую одну секунду ваш покорный слуга глядел на щель в обществе ними. И этой секунды хватило, с намерением вкусить обман, стоявший после тем, сколько автор вечно принимал следовать реальность, испытать простое равно глупое механизм вселенной, ото рычаги от которым малограмотный оставалось ничего, в дополнение растерянности, досады равным образом некоторого стыда вслед себя.

Толчок барона был этак силен, в чем дело? ваш покорнейший слуга успел выгнать в три шеи накануне с лица грабки лишь только во самый конечный пора равно ударился лбом насчёт землю.

Когда автор этих строк поднял голову, передо мной в который раз был всегдашний вселенная – степь, вечереющее небосклон да близкая шеренга холмов. Спина барона покачивалась впереди – симпатия шел для единственному нет слов всей степи костру, надо которым на юпитер поднимался пологий веха белого дыма.

Вскочив возьми ноги, ваш покорный слуга отряхнул испачканные нате коленях брюки, же невыгодный решился направляться вслед за ним следом. Барон подошел ко костру; встречу ему поднялись бородатые мужики во защитной форме равно косматых желтых папахах.

– Здорово, ребята! – оглушительно заорал Юнгерн залихватским командирским басом. – Как оно?

– Стараемся, ваше высокоблагородие! Ничего, живем! Слава Богу! – послышалась разноголосица на ответ. Барона обступили со всех сторон, да возлюбленный целиком и полностью скрылся с виду. Чувствовалось, аюшки? бойцы его любят.

Я заметил, что такое? ко ми через костра по рукам казачок во желтой папахе. У него было вплоть до того зверское лицо, что-нибудь бери не уходите ваш покорнейший слуга испугался, а успокоился, заметив у него во руке граненый стаканчик сине-зеленого стекла.

– Чего, барин, – ощерился он, подойдя, – небось, перетрухнул?

– Да, – сказал я, – лакомиться немного.

– Ну таково поправься, – сказал рубака равно протянул ми стакан.

Я выпил. Это была водка. Почти за единый вздох а ми в сущности следовательно легче.

– Благодарю. Очень кстати.

– Что, – спросил казак, принимая незначимый стакан, – со господином бароном дружитесь?

– Так, – непрямо сказал я, – знакомы.

– Строгий он, – заметил казак. – Все соответственно режиму. Сейчас напевать будут, а в дальнейшем получи и распишись задание отвечать. То принимать они отзываться будут. А автор сделано отстрелялся. Уезжаю сегодня. Навсегда.

Я поглядел нате него – быть ближнем рассмотрении ранее отнюдь не казалось, который во его лице лакомиться самую малость зверское, прямо-таки его внешность были грубыми, обветренными да опаленными горным солнцем. Больше того, невзирая в всю беззастенчивость сего лица, ему было привычно задумчивое равно кажется бы пусть даже мечтательное выражение.

– Тебя по образу зовут-то? – спросил ваш покорный слуга казака.

– Игнатом, – ответил тот. – А тебя, значит, Петром?

– Да, – сказал я, – а отколь твоя милость знаешь?

Игнат немножечко улыбнулся.

– Сам автор этих строк из Дону, – сказал он. – А ты, видать, с столицы?

– Да, – сказал я, – питерский.

– Так ты, Петр, доколь ко костру никак не ходи. Господин магнат безвыгодный любят, рано или поздно подпевать мешают. А выкладывай из тобой на этом месте посидим равно послушаем. А что такое? малограмотный поймешь, эдак ваш покорнейший слуга объясню.

Я пожал плечами равным образом сел для землю, скрестив по-турецки ноги.

Действительно, рядом костра происходило как бы странное. Казаки во желтых папахах расселись полукругом, а барон, капли по образу хормейстер, встал предварительно ними да поднял руки.

– Ой, ведь отнюдь не раут ей-ей неграмотный ве-е-ечер, – запели строгие мужские голоса, – ми ей-ей малым маловато спало-ось…

– Люблю эту песню, – сказал я.

– Как но твоя милость ее барин, вздыхать в области ком можешь, даже если неграмотный слышал никогда? – спросил Игнат, присаживаясь рядом.

– Почему а неграмотный слышал? Это однако бабушка казачья песня.

– Не, – сказал Игнат. – Путаешь. Эту песню властелин магнат с открытыми глазами к нас сочинили, чтоб наш брат пели равно думали. А с намерением нам лучше зарубить получай лбу было, на ней да стихи такие же, на правах во пирушка песне, для которую твоя милость говоришь, равно музыка.

– В нежели а в то время заключается его участие? – спросил я. – Я имею на виду, наравне если на то пошло дозволено отличить ту песню, которая была раньше, ото той, которую повелитель магнат сочинил, ежели дальше равно пустозвонство такие же, да музыка?

– А у праздник песни, которую пан магнат сочинили, лейтмотив ничуть другой. Вот послушай, объясню. Слышь, поют: «мне малым всего ничего спалось правда закачаешься сне привиделось». Это знаешь аюшки? значит? Что как например да малограмотный спалось, а безвыездно в одинаковой степени привиделось равно как бы закачаешься сне, понимаешь? То очищать разницы и звания нет – что-то спи, который отнюдь не спи, целое одно сон.

– Понимаю, – сказал я. – А дальше?

Игнат дождался следующего куплета.

– Вот, – сказал он. – Слушай. «Мне изумительный сне привиделось, так сказать коняга мои черный разрезвился, расплясался, разыгрался подо мной». А после этого суммарно умственность скрыта. Ты особа образованный, знаешь, наверно, лакомиться на Индии такая древняя труд – Ебанишада.

– Знаю, – сказал я, неукоснительно вспомнив что касается недавнем разговоре вместе с Котовским.

– Так смотри немного погодя написано, зачем у человека гений – сие в качестве кого у казака лошадь. Все промежуток времени прежде всего нас движет. Только пан магнат говорят, аюшки? на нынешний день у людей отнюдь другой породы коленкор пошел. Никто из этой своей лошадью совладеть невыгодный может, равным образом потому она, позволено сказать, удила закусила, равно далеко не наездник в настоящее время ей управляет, а возлюбленная его куда как хочет, тама да несет. Так зачем вершник равно не далеким с который-нибудь мысли забыл, что-то симпатия бог весть куда попасть хотел. Куда пристяжная выбредет, со временем да едет. Господин магнат хоть книгу нам обещали отправить специальную, называется «Всадник минус головы» – симпатия чаятельно бы получи специальном примере ради сие написана. Но забывают до этого времени время. Люди страсть до чего занятые. И так контия такое спасибо, что…

– А далее что? – перебил я.

– Дальше? Что дальше. «А есаул-то свой догадлив был, симпатия сумел дремота выше- разгадать… Ой так точно пропадет, дьявол говорил мне, твоя буйна голова». Ну, оборона есаула обоснованно – сие глава магнат относительно себя этак сложили, они у нас равно быль догадливые. Да равно про головы равно как обоснованно – сие стоймя в соответствии с Ебанишаде. Раз лоб широк круглым счетом расплясался, ась? своевольно малограмотный знает, куда-нибудь едет, ведь ему, понятное дело, всего-навсего пропадать. И сызнова после этого существо нераздельно есть. Это ми внове всего-навсего хозяин магнат сказали бери ухо. Такой смысл, ась? всю эту башковитость людскую всё-таки одно в этом месте кинуть придется. Но сочувствовать малограмотный надо, властелин магнат сказали, благодаря чего безвыгодный надо, ась? самого главного однако сие невыгодный касаемо. Потому равно поется, что-нибудь отнюдь не твоя милость самоуправно пропадешь, а только лишь единица твоя буйная. А ей однако в одинаковой степени тама равно дорога.

Игнат задумчиво уперся руками во подбородок равно замолчал, вслушиваясь во пение:

Ой, ей-ей подули газы злы-ы-е

Да-а со восточной стороны-ы

И сорвали желту шапку

С моей буйной головы…

Я некоторое период ожидал комментария, однако его безвыгодный последовало. Тогда моя особа лично решился сорвать молчание.

– Насчет ветров со востока автор до настоящий поры разгадать могу, – сказал я, – наравне говорится, ex orienta lux[4]. Но с какой радости шапку-то срывает?

– А чтоб привязанностей невыгодный было.

– А вследствие чего гула желтая?

– Так я ж Гелугпа. Вот равно шапки у нас желтые. Были бы Кармапа, где-то кубанка была бы красная. А буде бы были Бон-по, во вкусе держи Дону, эдак возлюбленная бы черная была. Но сущность из-за во всех отношениях сим одна. Как один погибать будет, в такой мере какая ей тут разница, какая нате ней была шапка? А не без; остальной стороны настать – там, идеже власть начинается, никакие цвета еще нуль невыгодный значат.

– Да, – сказал я, – хорошо вам патрон магнат обучил. Только почто но сие ради самое главное, аюшки? начинается, рано или поздно буйна глава пропадает?

Игнат трудно вздохнул.

– Вот тут-то да фокус, – сказал он. – Господин магнат об этом отдельный вечеринка спрашивают. А выговорить пустое место отнюдь не может, пускай бы безвыездно равным образом стараются. Ты взять хоть знаешь, что такое? бывает, в некоторых случаях который изо ребят получай такого типа задача отвечает?

– Откуда а ми знать, – сказал я.

– Господин магнат его приёмом но переводит на Особый Полк Тибетских Казаков. Это абсолютно независимый жанр войск. Можно сказать, краса равно признание всей Азиатской Конной Дивизии. Хотя, буде подумать, безвыгодный район такому полку во конной дивизии, благодаря чего который те, кто именно во нем служат, неграмотный возьми лошадях ездят, а сверху слонах.

Я подумал, что-нибудь передо мной, скорей всего, сам по части себе изо тех вралей-самородков, которые никак не задумываясь сочинят историю какой приглянется степени неправдоподобия, же уснастят ее таким счетом реальных деталей, что такое? взять хоть для секунду, же заставят во нее поверить.

– Как а со слона-то в шашку рубить? – спросил я. – Неудобно будет.

– Неудобно, в такой мере бери ведь возлюбленная равным образом служба, – сказал со усмешкой Игнат да поднял в меня глаза. – Не веришь, барин? Ну равным образом невыгодный верь. Я, доколе сверху альтернатива господина барона малограмотный ответил, в свою очередь неграмотный верил. А без дальних разговоров сейчас равным образом поверять неграмотный надо, в силу того что в чем дело? знаю все.

– Так ты, значит, сверху текущий проблема ответил?

Игнат имеет большое значение кивнул головой.

– Потому да хожу теперь, вроде человек, в соответствии с полю. А отнюдь не ко огню жмусь.

– Что но твоя милость сказал барону?

– А почто ваш покорнейший слуга сказал, ведь тебе малограмотный поможет, – сказал Игнат. – Тут никак не из рта необходимо отвечать. И неграмотный с головы.

Некоторое пора да мы вместе с тобой молчали; Игнат, казалось, по отношению чем-то задумался. Вдруг некто поднял голову.

– А уходить равно хозяин магнат идут. Так почто время нам со тобой попрощаться.

Я оглянулся да увидел высокую худую фигуру барона. Он приближался ко месту, идеже сидели наш брат со Игнатом. Игнат встал; ваш покорный слуга получи произвольный встреча последовал его примеру.

– Ну что, – спросил магнат Игната, подойдя, – готов?

– Так точно, – ответил Игнат, – готов.

Барон сунул неуд пальца на морда равно полностью по-бандитски свистнул. После сего содеялось черт-те что напрочь неожиданное равно невообразимое.

Из-за узкой полосы невысоких кустов, поднимавшейся вслед нашими спинами, как из неба свалился вышел грандиозный мертвец слон. Он появился не почто иное по причине кустов, несмотря на то до высоте был крат во червон их выше, равно ваш покорнейший слуга совсем далеко не на силах объяснить, на правах сие произошло. Не так воеже симпатия был маленьким на оный момент, нет-нет да и появился, а потом, приближаясь ко нам, вырос на размерах во серия раз. И безвыгодный в таком случае ради возлюбленный вышел через какой-то невидимой стены, совпадавшей сообразно своему расположению из этими кустами. Выходя с подачи кустов, лесной великан сделано был не укладывается в сознании огромным, равно совокупно вместе с тем дьявол вышел особенно по поводу крохотной полоски кустов, из-за которой не факт ли могла бы найтись равным образом овца.

Со мной повторилось ведь но самое, зачем равно серия минут назад, – ми показалось, что такое? сейчас ваш покорный слуга пойму несколько аспидски важное, который вот поэтому и оно станут видны спрятанные после покровом реальности блат равным образом тяги, которые приводят на перестановка целое вокруг. Но сие вчувствование прошло, а громадный снежнобелый толстяк остался на пороге нами.

У него было полдюжины бивней – согласно три со каждой стороны. Я решил, ась? галлюцинирую, только впоследствии сообразил, который разве то, зачем автор этих строк вижу – галлюцинация, ведь навряд ли симпатия страшно отличается соответственно своей природе с итого остального.

Игнат подошел для слону равным образом проворно вскарабкался получи него согласно расположенным побратим около другом бивням, которые образовывали некое похожесть лестницы. Вел некто себя так, ровно всю житьё-бытьё хуй сим исключительно равным образом делал, аюшки? объезжал белых слонов со взяв шесть раз бивнями держи пригрезившихся кому-то плоскогорьях, – повернувшись ко костру, идеже в молчании сидели фигурки на защитный равно желтых шапках, возлюбленный помахал им рукой, повернулся равным образом ударил слона пятками. Слон двинулся вперед, нашел серия шагов, а после автор этих строк увидел ослепительную вспышку света, на которой спирт исчез. Вспышка была эдакий яркой, аюшки? с от секундочку автор неграмотный видел общо ничего, вдобавок ее желто-фиолетового отпечатка для сетчатке моих глаз.

– Забыл предупредить, в чем дело? полноте вспышка, – сказал Юнгерн. – Это вообще-то убийственно для того зрения. У нас на Азиатской Конной Дивизии во таких случаях было повелось прикрывать тараньки повязкой изо черной материи.

– А что, такие случаи много раз бывали?

– Раньше да, – сказал барон. – Бывало, в чем дело? равно объединение нескольку крат во день. При подобный частоте заключая окосеть можно. Это безотлагательно жители в одно идеал время измельчал. Ну что, прошло? Видите?

Я сделано стал разграничивать окружающие предметы.

– Вижу, – сказал я.

– Хотите, покажу вам, в качестве кого сие встарь когда-то?

– А наравне ваша сестра собираетесь сие сделать?

Вместо ответа магнат вытащил с ножен шашку.

– Смотрите получи лезвие, – сказал он.

Я поглядел получай край и, по образу бери киноэкране, увидел в ярко-белой полосе стали подвижное изображение. Это был песочный бархан, бери котором стояла комплект офицеров. Их было недалеко десяти человек; сверху некоторых была обыкновенная военная форма, а два или — или трое были во папахах равно маскировочных казачьих балахонах со чем-то почитай патронташей держи месте нагрудных карманов. Все они были на черных повязках сверх глаз, да их головы были повернуты на одном направлении. Я снег получи и распишись голову узнал посредь стоящих получи и распишись холме Чапаева – вопреки держи повязку, которая скрывала его глаза. Он казался куда как моложе, равно для его висках отнюдь не было седины. Одной рукой возлюбленный прижимал ко повязке для глазах маленький охотничий бинокль, а иной похлопывал себя стеком согласно сапогу. Мне показалось, что-то душа на казачьей форме невдалеке через Чапаева – магнат Юнгерн, же моя персона малограмотный успел его разглядеть, благодаря чего зачем нож повернулось равно стоящие в холме исчезли. Теперь ваш покорный слуга видел бесконечную вышивка пустыни. Вдали, выделяясь нате фоне яркого неба, двигались двуха силуэта. Приглядевшись, моя особа сумел разграничить контуры двух слонов. Они были усердствовать далеко, с намерением не запрещается было заметить всадников, которые казались нетрудно крошечными выступами держи их спинах. Вдруг кругозор залило невмочь ярким светом, а нет-нет да и некто угас, остался всего единолично слон. На холме зааплодировали. И враз а аз многогрешный увидел вторую вспышку.

– Барон, ваш покорный слуга этак минус зыркалки останусь, – сказал я, отводя представление с лезвия.

Юнгерн убрал шашку во ножны.

– Что сие после желтое возьми траве? – спросил я. – Или сие у меня пятна до глазами?

– Нет, безграмотный пятна, – сказал барон. – Это верх Игната.

– А, буйны газы сорвали? С восточной стороны?

– С вами полезно приятственно беседовать, Петр, – сказал барон, – совершенно понимаете. Хотите схватить ее возьми память?

Я нагнулся равным образом поднял ее вместе с земли. Папаха пришлась ми в качестве кого однова впору. Некоторое период ваш покорный слуга размышлял, сколько ми деять со своей, – невыгодный придумав ни плошки лучше, аз многогрешный нетрудно бросил ее получай землю.

– На самом деле ваш покорный слуга понимаю в отдалении малограмотный все, – сказал я. – Чего, например, мы неграмотный понимаю совершенно, сие идеже ваша сестра на экий глухомани раздобыли слона.

– Милый Петр, – сказал барон, – вкруг нас бродит невероятное часть невидимых слонов, поверьте ми получай слово. Их на России больше, нежели ворон. Но безотлагательно пишущий эти строки хотел бы заменить тему. Видите ли, вы поуже период назад, этак что-то разрешите отметить вы в конце одну вещь. Может быть, самую главную.

– Какую?

– Насчет того, камо попадает человек, которому посчастливилось подняться бери трон, находящийся нигде. Мы называем сие простор «Внутренней Монголией».

– Кто сие «мы»?

– Считайте, зачем голос согласен касательно Чапаеве да о мне, – сказал магнат из улыбкой. – Хотя автор надеюсь, почто на сие «мы» со временем не возбраняется хорошенького понемножку сделать составляющий частью равно вас.

– А идеже оно, сие место?

– В том-то равным образом дело, почто нигде. Нельзя сказать, сколько оно около расположено во географическом смысле. Внутренняя Монголия называется эдак невыгодный потому, ась? возлюбленная среди Монголии. Она в утробе того, который видит пустоту, несмотря на то речение «внутри» после этого абсолютно далеко не подходит. И никакая сие держи самом деле безграмотный Монголия, не мудрствуя лукаво приблизительно говорят. Что было бы глупей всего, где-то сие терзаться инвентаризировать вам, что-нибудь сие такое. Поверьте ми получи дисфемизм ежели и бы на одном – ужас нужно льнуть к чему тама всю жизнь. И невыгодный случается во жизни ни плошки лучше, нежели попасть там.

– А в духе познать пустоту?

– Увидьте самого себя, – сказал барон. – Извините вслед стихийный каламбур.

Несколько секунд автор размышлял.

– Могу ваш покорнейший слуга присутствовать от вами откровенным?

– Конечно, – ответил Юнгерн.

– Место, идеже автор сих строк лишь который побывали, – моя особа имею на виду эту черную дебрь не без; кострами – показалось ми баста мрачным. Если Внутренняя Монголия, что до которой ваша сестра говорите – отчего-то похожее, ведь аз многогрешный сомнительно ли захотел бы с годами оказаться.

– Знаете что, Петр, – сказал Юнгерн из ухмылкой, – если вы, например, устраиваете разгул во каком-нибудь кабаке по-видимому «Музыкальной Табакерки», ведь допускается предположить, в чем дело? ваша милость видите будто ведь но самое, что-то равным образом окружающие. Хотя сие также великоватый вопрос. Но там, идеже наш брат всего только в чем дело? были, всё-таки аспидски индивидуально. Там недостает ничего, почто существовало бы, что такое? называется, нате самом деле. Все зависит с того, кто такой получи и распишись сие смотрит. Для меня, например, целое окрест залито ослепительно ярким светом. А чтобы моих ребят, – Юнгерн кивнул для фигурки на желтых папахах, двигающиеся около костра, – вкруг ведь но самое, зачем видите вы. Точнее, сие интересах вам округ ведь но самое, ась? видят они.

– Почему?

– Знаете, почто такое визуализация? – спросил барон. – Когда обилие верующих начинает преклоняться какому-нибудь богу, некто подлинно возникает, вдобавок то-то и есть на праздник форме, на которой его представляют.

– Я на курсе, – сказал я.

– Но в таком случае но самое относится ко всему остальному. Мир, во котором я живем – не мудрствуя лукаво коллективная визуализация, выделывать которую нас обучают со рождения. Собственно говоря, сие так единственное, ась? одно колено передает другому. Когда достаточное число людей видит эту степь, траву равным образом неотапливаемый вечер, у нас появляется осуществимость смотреть целое сие сообща со ними. Но какие бы склад безвыгодный были нам предписаны прошлым, держи самом деле кажинный изо нас совершенно непропорционально видит на жизни только лишь тень своего собственного духа. И буде ваша милость обнаруживаете вкруг себя непроглядную темноту, ведь сие следовательно только, зачем ваше собственное внутреннее место в виде ночи. Еще хорошо, зачем ваша сестра агностик. А в таком случае знаете, какое количество на этой темноте шастало бы всяких богов да чертей.

– Господин барон… – начал было я, да Юнгерн перебил:

– Только далеко не думайте, аюшки? на этом принимать хоть сколько-нибудь унизительное про вас. Очень скудно кто такой навеселе признать, зачем дьявол такого типа но на точности, что да иные люди. А да не сделаете сие неграмотный обычное структура человека – трудиться на темноте рядышком огня, зажженного чьим-то милосердием, равным образом ждать, сколько придет помощь?

– Может быть, ваша милость правы, – сказал я. – Но что-то но такое каста Внутренняя Монголия?

– Внутренняя Монголия – наравне присест да вкушать место, отнюдуже приходит помощь.

– И что, – спросил я, – ваш брат вслед за тем бывали?

– Да, – сказал барон.

– Почему а вас в то время вернулись?

Барон безгласно кивнул на сторону костра, у которого жались молчаливые казаки.

– Да равным образом потом, – сказал он, – мы от того места сверху самом деле никак не возвращался. Я равно не откладывая там. А чисто вам, Петр, фактически время возвращаться.

Я огляделся.

– А куда, в конечном счете говоря?

– Я покажу, – сказал барон.

Я заметил на его руке головоломный вороненый пугач да вздрогнул. Барон засмеялся.

– Ну юриспруденция же, Петр, сколько вы? Нельзя до самого такого типа степени никак не надеяться людям.

Он сунул другую руку на мешок шинели равным образом вынул сверток, некоторый дал ему Чапаев. Развернув его, некто показал ми самую обыкновенную чернильницу со черной пробкой.

– Смотрите получи нее внимательно, – сказал он, – равно неграмотный отводите взгляда.

С этими словами дьявол подбросил чернильницу начинай подъем и, если возлюбленная отлетела через нас получай двоечка эскизно метра, выстрелил.

Чернильница превратилась на туман синих брызг да осколков, которые, повремени провисев во воздухе, осыпались нате стол.

Я пошатнулся и, ради никак не проскользнуть через внезапного головокружения, оперся рукой по отношению стену. Передо мной был стол, получи и распишись котором была расстелена беспросветно испорченная карта, а подле стоял раскрывший грызло Котовский. Со стола бери настил капал растекающийся с лопнувшей лампы глицерин.

– Ну что, – сказал Чапаев, поигрывая дымящимся маузером, – понял, который такое ум, а, Гриша?

Котовский, обхватив руками лицо, повернулся равно выбежал получи улицу. Видно было, аюшки? возлюбленный пережил оченно сильное потрясение. Впрочем, так а не запрещается было говорить равным образом об мне.

Чапаев повернулся ко ми равным образом некоторое период затаив дыхание бери меня смотрел. Вдруг спирт наморщился равным образом сказал:

– А давай дыхни!

Я подчинился.

– Ну да ну, – сказал Чапаев. – Секунды малограмотный прошло, а сделано нажрался. И отчего петушок желтая? Почему верх желтая, а? Ты что, сучий кот, лещадь трибунал захотел?

– Так моя персона ж одинокий сосуд только…

– Малчать! Ма-алчать, тебе говорю! Тут кодло ткачей прибыл, строить надо, а твоя милость блуждающий ходишь? Меня хуй Фурмановым позоришь? А ну-кася уходите отсыпаться! И покамест раз в год по обещанию тебя вслед таким замечу, разом почти трибунал! А трибунал у меня – хочешь узнать, зачем такое?

Чапаев поднял особенный отникелированный маузер.

– Нет, Василька Иванович, – сказал я, – невыгодный хочу.

– Спать! – повторил Чапаев. – И на срок для койке выходить будешь, малограмотный дыши ни возьми кого.

Я повернулся равно сделай так ко двери. Дойдя поперед нее, автор этих строк обернулся. Чапаев стоял у стола да сердито глядел ми вслед.

– У меня токмо одиночный вопрос, – сказал я.

– Ну?

– Я хочу сказать… Я поуже давнёхонько знаю, что такое? единственное реальное минутка времени – сие «сейчас». Но ми непонятно, что позволено поместить на него такую длинную ряд ощущений? Значит ли это, ась? сей момент, даже если фигурировать определённо во нем да невыгодный ползти ни на прошлое, ни во будущее, дозволительно распялить по таковский степени, который станут возможны феномены чаятельно того, сколько пишущий эти строки лишь ась? испытал?

– А несравнимо твоя милость собираешься его растягивать?

– Я искаженно выразился. Значит ли это, почто нынешний момент, сия лимит в лоне прошлым да будущим, да кушать дверка во вечность?

Чапаев пошевелил стволом маузера, равно пишущий эти строки замолчал. Некоторое миг симпатия смотрел в меня от чувством, похожим держи недоверие.

– Этот момент, Петька, равным образом очищать вечность. А никакая никак не дверь, – сказал он. – Поэтому что дозволительно говорить, сколько симпатия в старину происходит? Когда ж твоя милость токмо на себя придешь…

– Никогда, – ответил я.

Глаза Чапаева округлились.

– Ты смотри, Петька, – сказал симпатия удивленно. – Неужто понял?

Оказавшись во своей комнате, мы стал думать, нежели себя занять, воеже успокоиться. Мне вспомнился комитет Чапаева заносить приманка кошмары, равным образом автор этих строк подумал относительно своем недавнем сне для японскую тему. В нем было целый ряд непонятного равным образом путаного, только постоянно а автор этих строк помнил его почитай умереть и неграмотный встать всех деталях. Начинался спирт не без; того, аюшки? во странном подземном поезде объявляли слово следующей станции – сие наименование автор этих строк помнил равным образом даже если знал, отколе оно взялось: несомненно, мое сознание, подчиненное сложному кодексу решетка сновидений, вслед за секунда давно пробуждения создало его изо имени лошади, которое выкрикивал перед моим окном какой-то боец, вдобавок данный возглас отразился одновременно на двух зеркалах, превратившись, сверх того станции, на заголовок футбольной команды, разговором насчёт которой мои видение кончался. Это означало, что такое? сон, казавшийся ми адски подробным да длинным, в самом деле занял далеко не вяще секунды, же затем сегодняшней встречи не без; бароном Юнгерном равным образом разговора со Чапаевым сносно далеко не казалось ми удивительным. Сев вслед за стол, моя персона придвинул для себя стопку бумаг, обмакнул эгрет на чернильницу да крупными буквами вывел на верхней части листа: «Осторожно, двери закрываются! Следующая пролет „Динамо“!»

Работал пишущий эти строки долго, небольшую толику часов, однако никак не успел сделать запись да половины того, аюшки? помнил. Из точки, идеже касалось бумаги мое перо, выплывали детали да подробности, мерцавшие таким декадансом, зачем перед завершение аз многогрешный перестал понятно понимать, поистине ли автор этих строк записываю принадлежащий кошмар не так — не то начинаю сочинять в его тему. Мне захотелось курить; взяв со стола папиросы, моя персона спустился в двор.

Внизу была суета; кусок прибывших ефрейтор строилась во колонну; смердело дегтем равно лошадиным потом. Я заметил махонький полковой оркестр, стоявший за спиной колонны – до некоторой степени мятых труб да безмерный барабан, какой-никакой держал получай ремне высоченный парень, точно такой получай безусого Петра Первого. Не знаю, почему, однако ото вида сего оркестра ваш покорный слуга испытал невыразимую тоску.

Командовал построением оный самый индивидуальность со сабельным шрамом получи щеке, которого мы видел изо окна. Перед моими глазами встали заснеженная пространство у вокзала, затянутая кумачом трибуна, Чапаев, засекающий климат желтой крагой, равным образом оный человек, возвышающийся у ограждения равно вдумчиво указывающий головой на отзыв получи и распишись невероятно бессмысленные фразы, которые Чапаев обрушивал держи вырез заснеженных бойцов. Это, несомненно, был Фурманов. Он повернул рыло во мою сторону, равно я, загодя нежели некто сумел меня узнать, нырнул на дверка усадьбы.

Поднявшись для себе, мы лег бери ложе равно уставился на потолок. Мне вспомнился сидевший у потустороннего костра бритоголовый толстяк из бородой, равно моя персона вспомнил его фамилию – Володин. Откуда-то изо глубин моей памяти появилась кафельная зала не без; укрепленными нате полу ванными равно данный Володин, нагой равно мокрый, по-жабьи находящийся для полу рядком одной с них. Мне показалось, что-то мы в скором времени вспомню как бы еще, да после этого закачаешься дворе запели трубы, горестно ухнул полковой барабан, равным образом ансамбль ткачей, незабываемый ми сообразно давней железнодорожной ночи, грянул:

Белая армия, темнокожий магнат

вновь готовят нам богатый трон.

Но ото тайги до самого британских морей

Красная Армия всех сильней!!!

– Идиоты, – прошептал я, поворачиваясь ко стене равно чувствуя, равно как ми получай штифты наворачиваются рев бессильной ненависти для этому миру, – Боже мой, какие идиоты… Даже никак не идиоты – тени идиотов… Тени кайфовый мгле…

0

– А почему, действительно говоря, вы показалось, что-нибудь они похожи получи тени? – спросил Тима Тимурович.

Володин нервически дернулся, однако ремни, прижимавшие его шуршалки да сматываем удочки для гаротте, далеко не дали ему сойти с резьбы вместе с места. На его лбу блестели крупные лекарство пота.

– Не знаю, – сказал он. – Вы но спросили, что-то аз многогрешный думал во оный момент. Вот автор этих строк да думал, зачем если бы бы неподалёку оказался один чужой наблюдатель, дьявол бы, наверно, подумал, почто да мы от тобой нереальны, что-нибудь пишущий сии строки просто-напросто шалость теней да отблесков огня. Я но сказал, в чем дело? со временем теплин`а был. Хотя, Тима Тимурович, тутовник сделано совершенно зависит с сего наблюдателя…

Костер бери поляне только лишь начинал развиваться равно давал слабо света, так чтобы рассеять мглу равно интерпретировать сидящих около него людей. Они казались нетрудно размытыми призрачными тенями, которые падали держи тайный диcплeй с головешек равным образом комьев земли, лежащих у огня. Может быть, во некотором высшем смысле приближенно оно да было. Но, потому как свежий эндемический неоплатоник уже прежде до самого XX съезда партии перестал стыдиться, почто у него глотать тело, на радиусе ста километров ото поляны подойти ко такому выводу было некому.

Поэтому выгодно отличается заявить без труда – на полутьме кругом костра сидело три лба. Причем такого вида, что, переживи отечественный неоплатоник XX конгресс со всеми последующими прозрениями равным образом выйди изо нить в огонек потрепаться из приезжими по части неоплатонизме, он, веселей всего, получил бы тяжелые увечья разом со временем того, равно как название «неоплатонизм» нарушило бы тишину ночи. Судить об этом позволяется было сообразно множеству признаков.

Главным с них был ценный поблизости с костра неоцененный самурайский джип-амфибия «Харбор Пирл». Другим признаком была огромная лебедка, помещавшаяся бери носу «джипа» – материал целиком бесполезная во повседневной жизни, а частая получай бандитских машинах. (Антропологи, занимающиеся исследованием «новых русских», считают, что-то получай разборках такими лебедками пользуются в качестве кого тараном, а другие ученые ажно усматривают во их широком распространении косвенное документ издавна чаемого возрождения национальной духовности – вместе с их точки зрения, лебедки выполняют мистическую функцию носовых фигур, украшавших во дни оны славянские ладьи). Словом, было ясно, почто людишки бери «джипе» приехали серьезные – такие, присутствие которых отличается как небо через земли бери каждый история никак не держать лишних слов. Они тихомолком переговаривались.

– По скольку мрамор надо, а, Володин? – спросил сам изо них.

– Кому сколько, – ответил Володин, разворачивая получи и распишись коленях писчебумажный сверток. – Я, например, в соответствии с сто поуже ем. А тебе бы советовал мрамор со тридцати начать.

– А хватит?

– Хватит, Шурик, – сказал Володин, деля начинка свертка, темную горку по какой-то причине сухого да ломкого, бери три неравных части. – Еще согласно всему лесу будешь бегать, искать, идеже бы спрятаться. И ты, Колян, сновать будешь.

– Я? – басом спросил незаинтересованный с сидевших у костра. – Это ото кого а ваш покорный слуга ходить буду?

– От себя, Колян. От себя самого, – ответил Володин.

– Да автор этих строк ни ото кого во жизни безграмотный бегал, – сказал Колян, принимая свою порцию на ладонь, похожую сверху седан игрушечного самосвала. – Ты после базаром-то следи. Чего сие мы с себя побегу? Как сие вместе составлять может?

– Это только лишь получай примере вбить можно, – сказал Володин.

– Давай получи и распишись примере.

Володин немножко подумал.

– Ну представь, аюшки? приходит ко нам на контора который гад, делает щупальцы полукольцом равным образом говорит, что-нибудь делить надо. Чего уделывать будешь?

– Завалю козла, – сказал Колян.

– Ты чего? Прямо во офисе валить? – спросил Шурик.

– Не колышет. За пальцовку отвечают.

Шурик похлопал Коляна в области плечу, повернулся для Володину равно успокаивающе сказал:

– Не на офисе, конечно. Стрелку назначим.

– Хорошо, – сказал Володин. – Значит, стрелку, да? А потом? Пусть Колян скажет.

– Ну как, – отозвался Колян. – Потом приедем. Когда мархур сей подвалит, скажу – братишка, объявись, который такой. Он тереть начнет, а моя особа подожду минуту, головой покиваю равно шмальну… Ну а далее остальных.

Он поглядел бери горку темной трухи держи ладони да спросил:

– Чего, напрямик беспричинно равно глотать?

– Сначала прожуй, – сказал Володин.

Колян отправил содержание ладони во рот.

– Грибным супом пахнет, – сообщил он.

– Глотай, – сказал Шурик. – Я съел, нормально.

– Значит, шмальнешь, – задумчиво сказал Володин. – А буде они вы самих перед волыны поставят?

Колян мало-мальски секунд размышлял, двигая челюстями, затем сглотнул равно бойко сказал:

– Не, безграмотный поставят.

– Хорошо, – сказал Володин, – а твоя милость его как, неуклонно во машине валить будешь, издалека, иначе говоря исчерпаться дашь?

– Выйти дам, – сказал Колян. – В машине исключительно лохи валят. Дырки, кровь. Зачем объект портить. Лучший тип – сие чтоб спирт для нашей машине подошел.

– Ладно. Пусть самолучший версия будет. Представь, который дьявол с своей механизмы вылез, подошел ко твоей, равно токмо твоя милость подкуривать собрался, глядь…

Володин выдержал значительную паузу.

– Глядь, а сие неграмотный он, а твоя милость непосредственно да есть. А тебе стрелять надо. Теперь скажи, поедет ото такого крыша?

– Поедет.

– А в некоторых случаях верх едет, заднего врубить неграмотный западло?

– Не западло.

– Так твоя милость врубишь, однова невыгодный западло?

– Раз далеко не западло, конечно.

– Вот равным образом выходит, ась? твоя милость с себя побежишь. Понял?

– Нет, – впоследствии паузы сказал Колян, – отнюдь не понял. Если сие малограмотный он, а я, ведь аз многогрешный если на то пошло где?

– Ты равно кушать он.

– А он?

– А некто – сие ты.

– Не пойму никак, – сказал Колян.

– Ну смотри, – сказал Володин. – Можешь себя представить, в чем дело? ни ложки окрест нет, а вкушать лишь ты? Всюду?

– Могу, – сказал Колян. – У меня в такой мере пару раз в год по обещанию ото черной было. Или через кукнара, неграмотный помню.

– Так по образу твоя милость на него в то время шмальнешь, коли вкруг всего только ты? В любом раскладе себя блямбу да припаяешь. Крыша поехала? Поехала. И заместо того ради шмалять, твоя милость бежим вставишь. Теперь подумай, который соответственно понятиям выходит? Выходит, что такое? твоя милость через себя равно побежишь.

Колян протяжно думал.

– Шурик шмальнет, – сказал едва он.

– Так некто а на тебя попадет. Ведь питаться только лишь ты.

– Почему, – вмешался Шурик. – У меня-то кров невыгодный поехала. Я на кого следует шмальну.

На текущий раз в год по обещанию на века задумался Володин.

– Не, – сказал он, – круглым счетом неграмотный объяснишь. Пример неудачный. Сейчас, грибочки придут, о ту пору продолжим.

Следующие серия минут прошли на тишине – сидящие у костра открыли серия банок консервов, нарезали колбасы да выпили водки – сие было произведено молча, что якобы безвыездно общепринято произносимые рядом этом языкоблудие были мелки равно неуместны для фоне что-то мрачно-невысказанного, объединяющего присутствующих.

Выпив, сидящие приблизительно а не проронив слова выкурили согласно сигарете.

– А вследствие этого общо у нас экий шум пошел? – против всякого чаяния спросил Шурик. – В смысле насчет стрелку, насчет крышу?

– А Володин говорил, ась? да мы от тобой через себя сообразно лесу мчаться будем, когда-когда лешье мясо придут.

– А. Понял. Слушай, а благодаря этому таково якобы – придут, приход? Откуда они по отношению ко всему приходят?

– Это твоя милость меня спрашиваешь? – спросил Володин.

– Да уж на что тебя, – ответил Шурик.

– Я бы сказал, почто внутри приходят, – ответил Володин.

– То кушать что, они тама постоянно эпоха да сидят?

– Ну в качестве кого бы да. Можно да беспричинно сказать. И никак не только лишь они, кстати. У нас в глубине – огулом наркота на мире. Когда твоя милость что-нибудь глотаешь не так — не то колешь, твоя милость легко высвобождаешь какую-то его часть. В наркотике-то кайфа нет, сие но просто-напросто картридж либо — либо гляди грибочки… Это как бы ключик через сейфа. Понимаешь?

– Круто, – задумчиво сказал Шурик, что-то начав свивать головой сообразно магазинвахтер стрелке.

– В натуре круто, – подтвердил Колян, равно в малость минут щебетанье ещё стих.

– Слушай, – опять двадцать пять заговорил Шурик, – а видишь там, внутри, сего кайфа много?

– Бесконечно много, – ярко сказал Володин. – Бесконечно да бесконечно много, равно ажно такого склада есть, какого твоя милость вовек после этого безграмотный попробуешь.

– Бля… Значит, в середине будто сейф, а во этом сейфе кайф?

– Грубо говоря, да.

– А дозволено медведь нынешний взять? Так сделать, чтоб с сего кайфа, что внутри, потащило?

– Можно.

– А как?

– Этому всю житьё желательно посвятить. Для чего, по-твоему, семя во монастыри уходят равно всю живот после этого живут? Думаешь, они со временем лбом об секс стучат? Они со временем прутся по-страшному, вдобавок так, на правах твоя милость на этом месте себя вслед за тысячу гринов никак не вмажешь. И всегда, понял? Утром, днем, вечером. Некоторые пусть даже рано или поздно спят.

– А через что такое? они прутся? Как сие называется? – спросил Колян.

– По-разному. Вообще позволено сказать, который сие милость. Или любовь.

– Чья любовь?

– Просто любовь. Ты, от случая к случаю ее ощущаешь, сейчас отнюдь не думаешь – чья она, зачем, почему. Ты общо поуже невыгодный думаешь.

– А твоя милость ее ощущал?

– Да, – сказал Володин, – было дело.

– Ну да вроде она? На в чем дело? похоже?

– Сложно сказать.

– Ну так например примерно. Что, что черная?

– Да в чем дело? ты, – поморщившись, сказал Володин. – Черная согласно сравнению не без; ней говно.

– Ну а что, вроде вроде героин? Или винт?

– Да нет, Шурик. Нет. Даже да соотносить отнюдь не пробуй. Вот представь, твоя милость винтом протрескался, да тебя поперло – ну, скажем, кальпа бросьте переть. Бабу захочешь, безвыездно такое, да?

Шурик хихикнул.

– А далее кальпа отчищаться будешь. И, небось, вознамериваться начнешь – ей-ей для шиш ми постоянно сие нужно было?

– Бывает, – сказал Шурик.

– А шелковица – как бы вставит, таково еще далеко не отпустит никогда. И дерьмовый бабы невыгодный приходится будет, ни получи какую хавку никак не пробьет. Ни отходняка невыгодный будет, ни ломки. Только будешь молиться, чтоб пруха да перло. Понял?

– И круче, нежели черная?

– Намного.

Володин нагнулся надо костром да пошевелил ветки. Сразу но вспыхнул огонь, вдобавок где-то сильно, ровно на костерок плеснули бензина. Пламя было каким-то странным – ото него летели разноцветные искры необычайной красоты, да свет, упавший сверху лица сидящих вокруг, в свою очередь был необычным – радужным, мягким равно эк глубоким.

Теперь сидящие у костра стали недурно видны. Володин был полным, кругловатым человеком планирование сорока, со бритой на-нет головой равным образом незначительный аккуратной бородкой. В целом некто был похож нате цивилизованного басмача. Шурик был худым вертлявым блондином, делавшим бог счета мелких бессмысленных движений. Он казался слабосильным, да во его постоянном нервном дерганье проглядывало нечто до тех пор пугающее, в чем дело? перемещенный Колян около со ним казался щенком волкодава. Словом, если бы Шурик олицетворял привилегированный фигура питерского бандита, ведь Колян был типичным московским лоходромом, проклевывание которого было феноменально предсказано футуристами альфа и омега века. Он круглый в духе бы состоял с пересечения простых геометрических тел – шаров, кубов равно пирамид, а его рюмка обтекаемая дренчер напоминала оный самый камень, который, за выражению евангелиста, выкинули строители, да что тем малограмотный не в таковский степени стал краеугольным на новом здании российской государственности.

– Вот, – сказал Володин, – пришли грибочки.

– Ну, – подтвердил Колян. – Еще как. Я хоть индиговый огульно стал.

– Да, – сказал Шурик. – Мало безвыгодный кажется. Слушай, Володин, а твоя милость сие серьезно?

– Что – «это»?

– Ну, про того, почто не грех подобный пер держи всю общежитие устроить. Чтоб тащило совершенно время.

– Я невыгодный говорил, почто в всю жизнь. Там отдельные люди понятия.

– Ты а самопроизвольно говорил, почто целое эпоха выдвигаться будет.

– Такого равно как безвыгодный говорил.

– Коль, говорил он?

– Не помню, – пробубнил Колян. Он, казалось, ушел с разговора равно был занят чем-то другим.

– А ась? твоя милость говорил? – спросил Шурик.

– Я невыгодный говорил, в чем дело? целое время, – сказал Володин. – Я сказал «всегда». Следи ради базаром.

– А какая разница?

– А такая, аюшки? там, идеже сей радость начинается, никакого времени нет.

– А что такое? после питаться тогда?

– Милость.

– А аюшки? еще?

– Ничего.

– Не весть врублюсь что-то, – сказал Шурик. – Что симпатия тогда, на пустоте висит, щедроты эта?

– Пустоты немного погодя в свою очередь нет.

– Так ась? но есть?

– Я а сказал, милость.

– Опять отнюдь не врубаюсь.

– Ты невыгодный расстраивайся, – сказал Володин. – Если б этак без затей понять зачем для чему позволяется было, в тот же миг бы пол-Москвы беззлатно перлось. Ты прикинь – грамм кокаина двум сотни стоит, а тогда халява.

– Двести пятьдесят, – сказал Шурик. – Не, несколько тогда далеко не так. Даже неравно бы хитро догадаться было, совершенно в равной степени оборона сие народ бы знали равным образом перлись. Додумались а изо солутана винтарь делать.

– Включи голову, Шурик, – сказал Володин. – Вот представь, что такое? твоя милость кокаином торгуешь, да? Грамм – двести полсотни баксов, равным образом не без; каждого грамма твоя милость чирик гринов имеешь. И во месяц, скажем, пятьсот грамм продал. Сколько будет?

– Пятьдесят штук, – сказал Шурик.

– А сегодня представь, что такое? какая-то сволота приблизительно сделала, зачем чем пятисот граммов твоя милость пятеро продал. Что я имеем?

Шурик пошевелил губами, проговаривая какие-то тихие цифры.

– Имеем босый хуй, – ответил он.

– Вот именно. В «Макдональдс» вместе с блядью посещать хватит, а чтоб самому понюхать – поуже нет. Что твоя милость о ту пору от этой падлой сделаешь, которая тебе что-то около устроила?

– Завалю, – сказал Шурик. – Ясное дело.

– Теперь понял, с чего для сие ни одна душа отнюдь не знает?

– Думаешь, те, кто именно безрассудство пихает, следят?

– Тут невыгодный на наркотиках дело, – сказал Володин. – Тут башли несравненно кайфовей замазаны. Ведь разве твоя милость ко вечному кайфу прорвешься, ни тачанка тебе нужна невыгодный будет, ни бензин, ни реклама, ни порнуха, ни новости. И другим тоже. Что тут-то будет?

– Пизда всему придет, – сказал Шурик равным образом огляделся объединение сторонам. – Всей культуре равным образом цивилизации. Понятное дело.

– Вот того да никак не знает сам черт оборона пожизненный кайф.

– А кто именно до сей времени сие контролирует? – хоть сколько-нибудь подумав, спросил Шурик.

– Автоматически получается. Рынок.

– Вот лишь неграмотный нужно ми сего базара для рынок, – сказал Шурик равным образом наморщился. – Знаем. Автоматически. Когда надо, автоматически, а нет-нет да и надо, одиночными. А снова скобу увеличить – для предохранитель. Кто-то гнедая держит, да все. Потом может узнаем, кто именно – полет этак путем сорок, безвыгодный раньше.

– Никогда никак не узнаем, – отнюдь не открывая глаз, сказал Колян. – Ты чего? Сам подумай. Когда у человека дерево гринов есть, некто ранее сидит тихо, а ежели который для него гундеть начнет, завалят сразу. А те, кто именно буланая держат иначе сила там, они но елико круче! Мы чего, наш брат какого-нибудь лоха прибьем или — или тама канцелярия сожжем, равно все. Санитары джунглей. А сии могут танки подогнать, если бы отнюдь не перетерли. А скудно достаточно – самолет. Да даже бомбу атомную. Вон погодите – Дудаев исполосовывать перестал, да наравне сверху него вмиг наехали, а? Если бы на завершающий пора безвыгодный спохватились, круглым счетом некто весь никому дать еще неграмотный туман бы. Или для Белый жильё вспомни. Мы держи «Нефтехимпром» таково нешто сможем наехать?

– Чего твоя милость своим Белым домом грузишь, – сказал Шурик. – Проснулся. Мы политику безвыгодный трогаем. У нас болтовня что до вечном кайфе… Слушай… А на натуре… Ведь говорили по мнению ящику, почто Хасбулатов всегда сезон обдолбанный ходит. Может, они после этого со Руцким насчет нескончаемый дурман поняли? И хотели во всем за телевизору рассказать, форвард Останкино брать, а их кокаиновая каморра малограмотный пустила… Не, сие поуже приют едет.

Шурик охватил руками голову равно затих.

Лес около дрожал ровными радужными огнями непонятной природы, а на небе надо поляной вспыхивали удивительной прелести мозаики, никак не не отличишь ни получай сколько с того, ась? встречает особа во своей изнурительной повседневности. Мир кругом изменился – возлюбленный сделался незначительно сильнее осмысленным да одушевленным, как бы из чего можно заключить напоследок понятно, на фигища возьми поляне растет трава, дьявол ветрено ветр равным образом горят звезды на небе. Но обращение произошла малограмотный всего только из миром, а равно вместе с сидящими у костра.

Колян в качестве кого бы втянулся самовольно на себя, закрыл глаза, равно его маленькое квадратное лицо, в большинстве случаев выражавшее хмурую досаду, в настоящее время никак не шибало в нос держи себя отпечатка чувств равно вяще общем напоминало оплывший ломоть несвежего мяса. Стандартный кофейный еж сверху его голове в свою очередь однова смялся да стал похож в меховую оторочку нелепой шапочки. Его двубортный бело-розовый куртка на прыгающем свете костра казался каким-то древнетатарским боевым нарядом, а золотые пуговицы получи нем походили для бляшки изо кургана.

Шурик сделался до этих пор тоньше, вертлявей равным образом страшнее. Он походил сверху составленный с дрянных досок каркас, для кто целый ряд парение обратно повесили высушивать какое-то отрепки равно забыли, а во этом лоскутье непостижимым образом затеплилась жизнь, ну да таково утвердилась, что-то многому около пришлось потесниться. В целом некто недостаточно походил бери живое содержание равным образом через своего кашемирового бушлата сильнее просто-напросто напоминал электрифицированное чучелко матроса.

С Володиным никаких резких изменений малограмотный произошло. Невидимый резчик точно бы бы стесал всё-таки острые углы равным образом неровности его материальной оболочки, оставив всего-навсего мягкие равно плавные переходящие дружище на друга линии. Его образина из чего явствует одну каплю бледнее, а во стеклах очков отражалось немножечко в большинстве случаев искр, нежели летело с костра. Его движения в свой черед приобрели закругленную приглаженность да истинность – словом, в области многим признакам было видно, что такое? лицо ест лешье мясо поодаль безвыгодный во ранний раз.

– Уй, круто, – нарушил тишину Шурик, – неужели круто! Коль, твоя милость как?

– Никак, – сказал Колян, неграмотный открывая спекшихся глаз. – Огоньки какие-то.

Шурик повернулся ко Володину и, позднее того, на правах вызванные его резким движением колебания эфира утихли, сказал:

– Слышь, Володин, а твоя милость сам-то знаешь, на правах на оный бессрочный дурман попасть?

Володин промолчал.

– Не, пишущий эти строки весь понял, – сказал Шурик. – Типа пишущий эти строки понял, благодаря чего неграмотный знает пустое место равно вследствие этого базариться относительно сие нельзя. Но мне-то скажи, а? Я а никак не лох. Буду себя тихомолком переться в даче, да все.

– Брось ты, – сказал Володин.

– Нет, твоя милость ми что, во натуре малограмотный веришь? Думаешь, проблемы будут?

– Да нет, – сказал Володин, – никак не думаю. Только сносно хорошего изо сего отнюдь не выйдет.

– Ну давай, – сказал Шурик, – далеко не мурыжь.

Володин снял очки, исправно протер их краем рубашки равно сызнова надел.

– Тут самое базис разгадать надо, – сказал он, – а равно как объяснить, малограмотный знаю… Ну во помнишь, наш брат ради внутреннего прокурора говорили?

– Помню. Это тот или другой следовать безначалие поймать может. Как Раскольникова, который-нибудь бабку завалил. Думал, почто его внутренне присущий дровокат отмажет, а далеко не вышло.

– Точно. А во вкусе твоя милость думаешь, кто такой оный моральный прокурор?

Шурик задумался.

– Не знаю… Наверно, ваш покорный слуга самовластно да есть. Какая-то моя часть. Кто ж еще.

– А душевный адвокат, что тебя ото него отмазывает?

– Наверно, в свою очередь автор сам. Хотя самобытно недавно выходит, который моя особа самостоятельно бери себя обязанности завожу равно своевольно себя отмазываю.

– Ничего странного. Так во всякое время равно бывает. Теперь представь, сколько сей твой непубличный обвинитель тебя арестовал, совершенно твои внутренние адвокаты облажались, равно сел твоя милость во свою собственную внутреннюю мусарню. Так вот, вообрази, который возле этом остается один человек четвертый, которого пустое место никуда невыгодный тащит, кого не позволяется охарактеризовать ни прокурором, ни тем, кому возлюбленный обязанности шьет, ни адвокатом. Который ни до каким делам отродясь безвыгодный проходит – подобно равно невыгодный урка, равно безграмотный мужик, равно безвыгодный мусор.

– Ну представил.

– Так видишь настоящий четвертый да очищать тот, который с вечного кайфа прется. И описывать ему сносно относительно текущий наслаждение безвыгодный надо, понял?

– А кто именно оный четвертый?

– Никто.

– Его на живую нитку увидеть-то можно?

– Нет.

– Ну может малограмотный увидеть, а прочитать ежели и бы?

– Тоже нет.

– Так выходит, его равно перевелся получи и распишись самом деле?

– На самом деле, неравно хочешь знать, – сказал Володин, – сих прокуроров равно адвокатов нет. Да да тебя, на сущности, тоже. Уж коли один человек равным образом есть, в такой мере сие он.

– Не въезжаю моя персона во твой базар. Ты кризис миновал объясни, который действовать надо, с тем во неисчерпаемый дурман попасть.

– Ничего, – сказал Володин. – В том-то целое да дело, что такое? околесица уделывать малограмотный надо. Как лишь твоя милость что-нибудь творить начинаешь, за единый вздох ремесло заводится, верно? Так?

– По понятиям что-то так.

– Ну вот. А в качестве кого рукоделие завели, приближенно одновременно – прокуроры, адвокаты равным образом всё-таки такое.

Шурик замолчал равно сделался неподвижен. Одушевлявшая его шакти в мгновение перешла для Коляну, каковой сразу можно подумать пробудился – открыв глаза, дьявол во все глаза равным образом недоброжелательно посмотрел для Володина да оскалился, блеснув палладиевой коронкой.

– А ты, Володин, нас о ту пору нагрузил для внутреннего прокурора, – сказал он.

– Это почему? – удивленно спросил Володин.

– А потому. Мне позже Вовчик Малой книгу одну дал, идеже однако для сие растерто, здорово растерто, во натуре. Ницше написал. Там, сука, манерно написано, чтоб неизвращенный лицо невыгодный понял, хотя весь за уму. Вовчик намеренно одного профессора голодного нанял, посадил из ним пацана, тот или иной по-дружески кумекает, равно они без свидетелей из-за месяцок ее давно ума довели, таково чтоб все друзья разгадать могла. Перевели сверху в здравом уме язык. Короче, сего твоего внутреннего мента выронить надо, да все. И ни одна собака тут далеко не заберет, понял?

– Ты что, Колян? – ласково равным образом аж в качестве кого бы жалостливо спросил Володин. – Подумал, что-то говоришь? Знаешь, ась? следовать мента будет?

Колян расхохотался.

– От кого? От других внутренних ментов? Так на том-то равно дело, ась? потребно всех внутренних ментов грохнуть.

– Ну ладно, – сказал Володин, – допустим, твоя милость всех внутренних ментов грохнул. Так во всяком случае тут-то тобой скрытый ОМОН займется.

– Я твой беседа бери километр первым долгом вижу, – сказал Колян. – Потом у тебя внутреннее ГБ будет, позже внутренняя комплект «Альфа» равно круглым счетом далее. А пишущий эти строки тебе приближенно скажу – всех их тарарахнуть надо, а впоследствии самому своим внутренним президентом стать.

– Ладно, – сказал Володин. – Допустим, стал твоя милость своим внутренним президентом. А разве у тебя сомнения появятся, сколько действовать будешь?

– А ничего, – сказал Колян. – Подавить да вперед.

– Значит, что ни говори тебе внутренние менты нужны будут, с намерением сомнения подавлять? А когда сомнения большие, в таком случае равным образом внутреннее ГБ?

– Так они ж в настоящий момент держи меня заниматься будут, – сказал Колян. – Я а родной личный президент. Четыре сбоку, ваших нет.

– Да, недурно тебя Вовчик Малой подковал. Ну ладно, допустим, стал твоя милость своим внутренним президентом, равно очищать у тебя близкие собственные внутренние менты равно даже если большая-большая должность внутренней безопасности со всякими с годами тибетскими астрологами.

– Вот именно, – сказал Колян. – Так, чтоб равно по соседству ни один человек далеко не подошел.

– И что-нибудь твоя милость тут совершать будешь?

– А который захочу, – сказал Колян.

– Ну например?

– Ну возьмем бабу возьму равным образом получи Канары поеду.

– А с годами что?

– Я а говорю, сколько захочу. Захочу – искупаюсь пойду, захочу – бабу трахну, захочу – дури покурю.

– Ага, – сказал Володин, равным образом во его очках блеснули красные языки огня, – покуришь дури. А тебя через дури получи думку пробивает?

– Пробивает.

– Ну а когда твоя милость президент, так да мысли у тебя государственные должны быть?

– Ну да.

– Так вона автор этих строк тебе скажу, который следом будет. Как твоя милость центральный разок дури покуришь, эдак пробьет тебя сверху государственную думку, да хорош твоему внутреннему президенту врождённый импичмент.

– Прорвемся, – сказал Колян, – внутренние танки введу.

– Да во вкусе твоя милость их введешь? Ведь кого получи и распишись думку пробило? Тебя. Значит, этому внутреннему президенту твоя милость непосредственно импичмент равным образом объявишь. Так кто такой тут-то танки внедрять будет?

Колян промолчал.

– Сразу недавний руководитель будет, – сказал Володин. – А литоринх зачем тем временем со старым буква самая услужение внутренней безопасности сделает, в надежде прежде новым выслужиться, даже если позаботиться страшно.

Колян задумался.

– Ну да что, – сказал дьявол неуверенно. – Новый директор приблизительно новоявленный президент.

– Так твоя милость но своевольно прошлым был, правда? Значит, кого если на то пошло нате внутренней Лубянке шлангом сообразно почкам будут мочить? Молчишь? Тебя. Теперь подумай, что-нибудь скорее – чтоб тебя внутренние менты ради старуху забрали не так — не то чтоб что бывшего внутреннего президента – кайфовый внутреннее ГБ?

Колян наморщился, выставил впереди растопыренные полукругом пальцы, собираясь черт знает что сказать, но, видимо, на голову ему вдруг пришла неприятная мысль, благодаря этому что-то возлюбленный неожиданно опустил голову равным образом сник.

– Ой, да… – сказал он. – Лучше, наверно, невыгодный соваться. Сложно все…

– Вот тебя внутренние менты равным образом повязали, – констатировал Володин. – А твоя милость говоришь – Ницше, Ницше… Да из самим твоим Ницше знаешь почто было?

Колян прочистил горло. От его губ отделился сходный в крохотного бультерьера харкотина равным образом шлепнулся на костер.

– Гад ты, Володин, – сказал он. – Опять, сука, замазал все. Я не далее как кинокартина посмотрел в соответствии с видаку, «Палп фикшн», насчет американскую братву. Так ми несложно следом было! Словно понял, наравне пребывать приходится дальше. А от тобой в качестве кого ни поговоришь, в такой мере нездоровье одна впереди… Я тебе приблизительно скажу – моя особа непосредственно отроду твоих внутренних ментов никак не встречал. А встречь – не так — не то валить буду, либо — либо лещадь психа закошу.

– А на хренища сих внутренних ментов валить? – вмешался Шурик. – Зачем сие надо, нет-нет да и им уплатить можно?

– А что, внутренние менты как и берут? – спросил Колян.

– Конечно, берут, – сказал Шурик. – Ты третьего «Крестного отца» смотрел? Помнишь затем дона Корлеоне? Он, чтоб ото своих внутренних ментов отмазаться, шестьсот лимонов гринов во Ватикан перевел. И со всей своей мокрухой возьми моральный условняк отбился.

Он повернулся ко Володину.

– Чего, может, скажешь, внутренние менты неграмотный берут?

– Какая дистанция огромного размера – берут, безвыгодный берут.

– Верно, – сказал Шурик, – торжок отнюдь не об этом был. Это Колян ментов увлажнять начал. Сейчас вспомним. Мы со тобой для неизгладимый блаженство говорили. Точно. Про какого-то четвертого, какой ото вечного кайфа прется, в эту пору твоя милость вместе с внутренними прокурорами равным образом адвокатами разбираешься.

– Вот именно. Дело тем малограмотный менее малограмотный на том, каковой твоя милость из этими внутренними ментами расклад сделаешь – замочишь их там, отвязывать начнешь иначе говоря от повинной явишься. Ведь ни страж порядка этот, ни тот, который ему взятку дает либо — либо кается, они во всяком случае невыгодный существуют бери самом деле. Это так-таки твоя милость непосредственно ими всеми в соответствии с очереди притворяешься. Ты а сие словно понял.

– На самом деле далеко не очень.

– Вспомни, в духе ваша сестра вплоть до демократии из Коляном у ГУМа работали. Когда некто валюту продавал, а твоя милость из ментовским удостоверением подходил да чаятельно забирал его сообща вместе с клиентом. Помнишь? Ты а самостоятельно говорил, что-нибудь коли в миг непосредственно безграмотный поверишь, что такое? твоя милость мент, потребитель также малограмотный поверит равно ног безграмотный сделает. Значит, ментом себя ощущал?

– Ну, ощущал.

– А может, твоя милость им равным образом на самом деле становился?

– Володин, – сказал Шурик, – твоя милость ми друг, хотя на натуре прошу – следи после базаром.

– Я из-за поголовно торжище отвечу, твоя милость ужотко слушай. Понимаешь, сколько автор имеем? Ты да самопроизвольно можешь веровать какое-то время, ась? твоя милость мент. А нынче представь, что-то твоя милость всю живот так но самое делаешь, всего только неграмотный клиента обманываешь, а лично себя, да до сей времени срок на особый жульничество веришь. То ментом становишься, ведь тем, кого некто забирает. То прокурором, в таком случае адвокатом. Ведь вследствие чего ваш покорнейший слуга сказал, аюшки? их перевелся бери самом деле? Потому аюшки? в отдельных случаях твоя милость прокурор, идеже в этом случае адвокат? А когда-когда твоя милость адвокат, в таком случае идеже тут прокурор? Нигде. Вот равно выходит, почто они тебе будто снятся, въехал?

– Ну допустим, въехал.

– А выключая сих ментов у тебя со временем вновь столько всяких хлеборезов, фраеров равным образом сучок своей очереди дожидается, что-то все еще твоя милость ими всеми начинаться будешь, общежитие пройдет. На тебя в утробе такая очередь, на правах присутствие коммунистах после колбасой невыгодный было. А даже если твоя милость хочешь нескончаемый дурь понять, нужно всю эту черед оттереть, понял? Никем неграмотный становиться, равно все. Ни прокурором, ни адвокатом.

– А как?

– Я но говорю, никак. Пока твоя милость несколько раз как-то делаешь, твоя милость целое срок либо прокурор, иначе адвокат. А тутовник сносно равно не заманить кого куда и калачом далеко не требуется делать, понял?

Шурик некоторое промежуток времени размышлял.

– Да давай его, – сказал симпатия наконец. – Лучше аз многогрешный кокаину пяток грамм возьму, нежели не без; ума сходить. Может, меня от сего вечного кайфа равным образом никак не попрет – чисто никак не прусь но со шмали.

– Поэтому равно невыгодный знает пустое место относительно пожизненный кайф, – сказал Володин. – Именно поэтому.

Наступила тишина, в настоящий единовременно надолго. Володин принялся разламывать растопка равным образом поддавать их во костер. Шурик вынул изо кармана плоскую металлическую фляжку вместе с выдавленным контуром статуи Свободы, есть изо нее порядком больших глотков равным образом передал Коляну. Колян в свой черед отпил, отдал фляжку Шурику да принялся от равные интервалы времени что совой об сосну держи угли.

Сучья во огне тихонько постреливали – так одиночными, в таком случае короткими очередями, равно казалось, сколько костерчик – сие целая четвертушка вселенная, идеже какие-то крохотные корчащиеся существа, насилу заметные тени которых мелькают среди языков огня, борются следовать поле недалече падающих для угли плевков, с целью даже сверху изрядно мгновений избечь ото невыносимого жара. Печальна была счастье сих существ – пусть даже кабы кто-нибудь да догадался бы об их призрачном существовании, что ли симпатия аэрозоль бы истолковать им, ась? сверху самом деле они живут далеко не на этом огне, а на полном ночной прохлады лесу, равно достанет потухнуть нестись ко пузырящимся держи углях комкам бандитской слюны, с целью постоянно их страдания навечно кончились? Наверно, кто-нибудь равно аэрозоль бы. Может быть, сие вышло бы у жившего как-то под боком неоплатоника – а вона беда, умер, бедняга, что-то около да безграмотный увидев ХХ съезда.

– Воистину, – грустно сказал Володин, – мiровая сей подобен горящему дому.

– Какой после истлевающий дом, – вместе с готовностью отозвался Шурик. – Пожар на бардаке вот миг наводнения.

– А аюшки? делать? Жить-то надо, – сказал Колян. – Скажи, Володин, а твоя милость во ликвидация света веришь?

– Это произведение круто индивидуальная, – сказал Володин. – Вот шмальнет во тебя чечен какой-нибудь, равно склифосовский тебе следствие света.

– Еще кто такой на кого шмальнет, – сказал Колян. – А в качестве кого твоя милость полагаешь, правда, сколько во всех отношениях православным прощение будет?

– Когда?

– На страшном суде, – сказал Колян шепотом равным образом быстро.

– Ты чего, умереть и никак не встать совершенно сие ерунда веришь? – скептически спросил Шурик.

– Не знаю даже, верю другими словами нет, – сказал Колян. – Я крат от мокрухи шел, в душе тоска, сомнения всякие – короче, душевная слабость. А после палатка вместе с иконками, книжечки всякие. Ну моя особа одну да купил, «загробная жизнь» называется. Почитал, что-нибудь по прошествии смерти бывает. В натуре, по сию пору знакомое. Сразу узнал. Кэпэзэ, суд, амнистия, срок, статья. Помереть – сие как бы с тюрьмы бери зону. Отправляют душу сверху такую небесную пересылку, мытарства называется. Все на правах положено, неуд конвойных, весь дела, внизу карцер, на ништяк. А возьми этой пересылке тебе обстоятельства шьют – да твои, да чужие, а твоя милость находить оправдание приходится по мнению каждой статье. Главное – рукопись знать. Но буде песок захочет, симпатия тебя однако одинаково на темная засадит. Потому что-нибудь у него рукопись такой, объединение которому твоя милость стойком не без; рождения в соответствии с половине статей проходишь. Там, например, такая публикация кушать – ради неразбериха ответишь. И отнюдь не когда-когда базарил идеже безвыгодный надо, а вообще, после что попало слово, которое во жизни сказал. Понял? Как в цырлах ни ходи, а дать место тебя всякий раз убирать из-за что. Была б душа, а мытарства найдутся. Но крестный тебе продолжительность сбавить может, особенно коли последним говном себя назовешь. Он сие любит. А до этих пор любит, чтоб боялись его. Боялись равным образом говном себя чувствовали. А у него – мандорла габаритное, плоскости веером, гвардия – до сей времени дела. Сверху круглым счетом посмотрит – начинай что, говно? Все понял? Я почитал равным образом вспоминаю: давно, до этого времени в некоторых случаях мы бери штангиста учился да преобразование была, черт знает что похожее на «Огоньке» печатали. И вспомнил, а наравне вспомнил, эдак вспотел даже. Человек, значит, присутствие Сталине жил, в духе в настоящее время позже смерти!

– Не въехал, – сказал Шурик.

– Смотри, быть Сталине затем смерти неверие был, а пока что паки религия. А за ней впоследствии смерти безвыездно как бы близ Сталине. Ты прикинь, в духе тем временем было. Все знают, зачем за ночам на Кремле окно горит, а ради ним – Он. И дьявол тебя любит в качестве кого родного, а твоя милость его равно боишься впредь до усеру, да как и на правах бы не надышаться на кого полагается во всем сердцем. Как во религии. Я насчет Сталина вследствие этого вспомнил – стал думать, что этак позволено – поднимаются вплоть до усеру равным образом синхронно вздыхать согласно ком по всем статьям сердцем.

– А даже если твоя милость безвыгодный боишься? – спросил Шурик.

– Значит, страха Божия отнюдь не имеешь. А следовать сие – карцер.

– Какой карцер?

– Там для сие крошку написано. Главное, неграмотность немного погодя равным образом скрежетание зубовный. Я в духе прочел, получас далее думал, какие у души зубы. Чуть кров неграмотный съехала. Потом опосля стал читать. Так понял, что-нибудь если бы говном кстати назовешься, аж невыгодный назовешься, а во натуре поймешь, аюшки? во всякое время говном был полным, тебе помилование выйдет – во райские кущи пустят, для нему. Главный удовлетворение у них, что аз многогрешный понял, в крестная по сию пору эпоха смотреть, вроде возлюбленный в трибуне выход принимает. И нуль им чище невыгодный надо, благодаря этому что-то немного погодя другими словами это, или — или зубами у параши скрипеть, равным образом все. И главное, сука, концептуал на этом деле то, что такое? другого равным образом присутствовать шиш безграмотный может – тож нате верхние нары, или — или во карцер. Короче, всю систему просек. Только неграмотный въехал, кто именно этак придумал круто? Володин, твоя милость на правах думаешь?

– Ты Глобуса помнишь? – спросил Володин.

– Который банкиром стал? Помню, – ответил Колян.

– Я в свой черед помню, – сказал Шурик, отхлебывая освобождающей жидкости изо своей фляжки от рельефом. – Сильно на пороге смертью поднялся. На «поршаке» ездил, рабство бери нем за высшая оценка кусков каждая были. По телевизору показывали – спонсор, хуе мое, по сию пору дела.

– Да, – сказал Володин, – а равно как во город на берегах Сены приехал ради кредитом, знаешь, что-то сделал? Пошел со их банкиром во ресторан, чтоб следовать столом до душам поговорить. А сам по себе нажрался, во вкусе на «Славянском базаре», равно начинать орать: «официант, двух педерастов равным образом ведерко чифиря»! Он своевольно голубым неграмотный был, просто-напросто получай зоне…

– Мне-то осмысливать неграмотный надо. Чего после этого было?

– Ничего. Принесли. И привели. Там как-никак рынок.

– А овердрафт дали?

– Не на фолиант дело, дали либо — либо неграмотный дали. Ты подумай, однажды возлюбленный на таких понятиях житьё кончил, ведь он, выходит, из зоны никогда в жизни равным образом малограмотный выходил получай самом деле. Просто круглым счетом поднялся, зачем в «поршаке» по мнению ней ездить стал равно беседа давать. А позже бери этой зоне пусть даже принадлежащий город на берегах Сены нашелся. Так гляди разве бы таковой Глобус со своим чифирем да педерастами что касается загробной жизни задумался, что-то бы ему во голову пришло?

– Да спирт по отношению таком отродясь никак не думал.

– Ну а когда бы подумал? Если некто шиш не считая зоны малограмотный знает, а для высшему, ко свету, вроде каждый человек, тянется, почто бы симпатия себя представил?

– Не пойму тебя, – сказал Колян, – несравненно твоя милость клонишь. Какой разгар свет? Пугачева который ли от Киркоровым? Никогда некто отнюдь не тянулся ни на что за кульминационный свет, а во башня ему на натуре светила.

– А автор понял, – сказал Шурик. – Если бы Глобус касательно загробной жизни вдумываться стал, некто точняк эту твою брошюру себя бы да представил. Да равным образом неграмотный токмо Глобус. Ты, Коль, своевольно вообрази – у нас но держава зоной отродясь была, зоной да будет. Поэтому равно Бог такой, вместе с мигалками. Кто тутовник на другого поверит?

– Тебе чего, владение наша безграмотный нравится? – круто спросил Колян.

– Почему, нравится. Местами.

Колян повернулся ко Володину.

– Слышь, а Глобусу в таком разе во Париже онколь дали?

– Вроде дали, – сказал Володин. – Банкиру этому целое понравилось очень. С педера