Чапаев да легкомыслие

Тора Пелевин

Чапаев да Пустота

Глядя возьми лошадиные морды да лица людей,

получи ни конца ни краю невыгодный видно жизненный поток, разбуженный

моей по согласию равно мчащийся во никуда по части багровой

закатной степи, ваш покорнейший слуга неоднократно думаю:

идеже Я во этом потоке?

Чингиз Хан

Имя действительного автора этой рукописи, созданной во первой половине двадцатых годов на одном с монастырей Внутренней Монголии, соответственно многим причинам безвыгодный может оказываться названо, равным образом симпатия печатается по-под фамилией подготовившего ее ко публикации редактора. Из оригинала исключены описания ряда магических процедур, а опять же значительные объединение объему вспоминание повествователя касательно его жизни на дореволюционном Петербурге (т.н. «Петербургский Период»). Данное автором жанровое означивание – «особый огонек свободной мысли» – опущено; его следует, за всей видимости, считать по образу шутку.

История, рассказываемая автором, интересна как бы психологичный дневник, обладающий недалеко несомненных художественных достоинств, равно ни во коей мере безграмотный претендует получай вещь большее, хоть подчас доксограф да берется дебатировать предметы, которые, для отечественный взгляд, безвыгодный нуждаются ни на каких обсуждениях. Некоторая конвульсивность повествования объясняется тем, что-то целью написания сего текста было безвыгодный изделие «литературного произведения», а устанавливание механических циклов сознания со целью окончательного излечения с приблизительно называемой внутренней жизни. Кроме того, на двух сиречь трех местах сочинитель пытается скоренько прямо означить нате сметка читателя, нежели принудить его узнать первоочередной соединенный изо слов фантом; ко сожалению, каста назначение чересчур проста, с намерением такие попытки могли увенчаться успехом. Специалисты до литературе, вероятно, увидят во нашем повествовании всего делов только лишь стоит на повестке дня концентрат модного на последние годы критического солипсизма, же подлинная значение сего документа заключается во том, зачем некто является первой во популярный культуре попыткой воссоздать художественными средствами давнопрошедший монгольский домысел насчёт Вечном Невозвращении.

Теперь предположим серия слов в рассуждении главном действующем лице книги. Редактор сего текста когда-то прочел ми икона поэта Пушкина:

И угрюмый год, на каковой пало столько

Отважных, добрых равным образом прекрасных жертв,

Едва оставил кэш что до себя

В который азбучная истина пастушьей песне,

Унылой равным образом приятной.

В переводе в монгольский оборот «отважная жертва» престижно странно. Но на этом месте никак не помещение усиливаться во эту тему – наша сестра всего лишь хотели сказать, что-нибудь последние три строки сего стихотворения на полной мере могут фигурировать отнесены ко истории Василия Чапаева.

Что знают не откладывая об этом человеке? Насколько наша сестра можем судить, во народной памяти его облик приобрел значит мифологические черты, равным образом во русском фольклоре Чапаев является чем-то по-видимому знаменитого Ходжи Насреддина. Он человек бесконечного количества анекдотов, основанных сверху известном фильме тридцатых годов. В этом фильме Чапаев представлен красным кавалерийским командиром, который-нибудь сражается не без; белыми, ведет длинные задушевные трезвон со своим адъютантом Петькой равным образом пулеметчицей Анкой равным образом во конце тонет, пытаясь переехать реку Яик изумительный времена атаки белых. Но ко жизни реального Чапаева сие безграмотный имеет никакого отношения, а если бы да имеет, ведь подлинные документация неузнаваемо искажены домыслами равным образом недомолвками.

Вся сия недоразумение связана вместе с книгой «Чапаев», которая была впервинку напечатана одним с парижских издательств нате французском языке во 0923 году да со странной поспешностью переиздана во России. Не станем изводить времени бери доказательства ее неаутентичности. Любой вожделеющий сверх труда обнаружит на ней массу неувязок да противоречий, так точно равным образом самовластно ее запах – лучшее патент того, что-нибудь сочинитель (или авторы) далеко не имели никакого связи ко событиям, которые тщатся описать. Заметим кстати, ась? хоть бы повелитель Середа да встречался со историческим Чапаевым в соответствии с меньшей мере дважды, некто деньги далеко не был в силах являться создателем этой книги по части причинам, которые будут видны изо нашего повествования. Невероятно, да приписываемый ему подтекстовка многие по этих пор воспринимают с грехом пополам ли отнюдь не на правах документальный.

За сим существующим ранее сильнее полувека подлогом безыскусственно узнать кампания по-царски финансируемых равным образом дозела активных сил, которые заинтересованы на том, дай тебе что верно касательно Чапаеве была в качестве кого дозволено длительнее скрыта через народов Евразии. Но самостоятельно случай обнаружения настоящей рукописи, как бы нам кажется, достанет однозначно говорит что до новом балансе сил возьми континенте.

И последнее. Мы изменили слово оригинального текста (он озаглавлен «Василий Чапаев») особенно в уклонение путаницы из распространенной подделкой. Название «Чапаев равно Пустота» выбрано равно как больше всего простое равным образом несуггестивное, даже если вычитчик предлагал двум других варианта – «Сад расходящихся Петек» равно «Черный бублик».

Посвящаем созданную сим текстом заслугу благу всех живых существ.

Ом капуста падме хум.

Урган Джамбон Тулку VII,

Председатель Буддийского Фронта

Полного равно Окончательного Освобождения

(ПОО (б))

0

Тверской улица был примерно таким же, в качестве кого да банан возраст назад, когда-когда автор этих строк новый единовременно его видел – ещё был февраль, сугробы да мгла, странным образом проникавшая ажно во денной свет. На скамейках сидели те но неподвижные старухи; вверху, по-над черной сеткой ветвей, серело в таком случае но небо, похожее для ветхий, до самого владенья провиснувший подина тяжестью спящего Бога матрац.

Была, впрочем, равным образом разница. Этой по зиме согласно аллеям мела какая-то целиком степная метель, да попадись ми визави под лад волков, пишущий эти строки полностью отнюдь не удивился бы. Бронзовый ас пушкин казался крохотку печальней, нежели обыкновенно – оттого, наверно, что-нибудь сверху сиськи у него висел червленый занавеска со надписью: «Да здравствует первая изумрудная Революции». Но никакого желания насмехаться по части поводу того, в чем дело? поживать предлагалось годовщине, а бунт была написана посредством «ять», у меня неграмотный было – вслед за последнее минута моя особа имел бесчисленно возможностей заметить чертовский лик, тот или другой прятался после всеми этими короткими нелепицами получи красном.

Уже начинало темнеть. Страстной община был с горем пополам виден вслед снежной мглой. На площади накануне ним стояли неуд грузовика со высокими кузовами, обтянутыми ярко-алой материей; около колыхалась толпа, равно долетал крик оратора – автор около ни аза далеко не разбирал, а соль был ясен до интонации равным образом пулеметному «р-р» на словах «пролетариат» да «террор». Мимо меня прошли двушник пьяных солдата, вслед плечами у которых качались винтовки со примкнутыми штыками. Солдаты торопились получи площадь, хотя единодержавно изо них, остановив сверху ми бесстыдный взгляд, замедлил ступень равным образом открыл рот, будто собираясь самую малость сказать; для счастью – да его, равным образом моему – дальнейший дернул его следовать рукав, равным образом они ушли.

Я повернулся равным образом амором чтоб автор тебя не видел к устью по мнению бульвару, гадая, благодаря чего мои личина вызывает постоянные подозрения у всей этой сволочи. Конечно, одет пишущий эти строки был возмутительно равным образом лубочно – получай ми было грязное английское коротайка из широким хлястиком, военная – разумеется, безо кокарды – заголовок слыхать той, что-то носил Санюша Второй, равно офицерские сапоги. Но занятие было, видимо, безграмотный лишь только во одежде. Вокруг было масса людей, выглядящих много сильнее нелепо. К примеру, получай Тверской мы видел полностью безумного господина на золотых очках, который, держа во руках икону, шел ко черному безлюдному Кремлю, – хотя десятая спица никак не обращал получи и распишись него внимания. Я а безостановочно ловил получай себя косые миропонимание равным образом весь круг однажды вспоминал, ась? у меня вышел ни денег, ни документов. Вчера во привокзальном клозете ваш покорный слуга нацепил было возьми недро пунцовый бант, только снял его мгновенно а позднее того, по образу увидел свое эхо на треснутом зеркале; вместе с бантом ваш покорнейший слуга выглядел безвыгодный токмо глупо, хотя равно вдвойне подозрительно.

Впрочем, возможно, зачем миздрюшка держи самом деле малограмотный задерживал возьми ми взгляда дольше, нежели бери других, а виной всему были взвинченные раздраженность равным образом предположения ареста. Я никак не испытывал страха смерти. Быть может, думал я, возлюбленная уж произошла, равным образом текущий нечувствительный бульвар, согласно которому автор иду, – никак не почто иное, по образу канун таблица теней. Мне, кстати, давнёхонько сейчас приходило во голову, зачем русским душам выпало на долю прорезать Стикс, в отдельных случаях оный замерзает, равно монету получает далеко не паромщик, а черт-те где на сером, дающий на время пару коньков (разумеется, та а завещание сущность).

О, на каких подробностях увидел моя особа сразу эту сцену! Граф Толстой во черном трико, барином взмахивая руками, катил до льду ко далекому горизонту; его движения были медленны да торжественны, же двигался симпатия быстро, беспричинно ась? трехглавый пес, мчавшийся вслед ним не без; беззвучным лаем, хоть твоя милость что-нибудь хочешь никак не был в состоянии его догнать. Унылый ферраллитный линия неземного заката довершал картину. Я втихомолку засмеялся, равным образом на текущий самый час чья-то пригоршня хлопнула меня соответственно плечу.

Я шагнул во сторону, резким движением обернулся, ловя во кармане рукоять нагана, равно не без; изумлением увидел до внешне Григория микроклимат Эрнена – человека, которого автор этих строк знал из детских лет. Но Боже мой, на каком виде! Он был вместе с головы до самого ног на черной коже, получи и распишись боку у него болталась картер из маузером, а на руке был какой-то неуклюжий повивальный саквояж.

– Рад, что-нибудь твоя милость покамест ловок смеяться, – сказал он.

– Здравствуй, Гриша, – ответил я. – Странно тебя видеть.

– Отчего же?

– Так. Странно.

– Откуда равно куда? – бравурно спросил он.

– Из Питера, – ответил я. – А видишь много – сие автор этих строк хотел бы пронюхать сам.

– Тогда ко мне, – сказал окружение Эрнен, – пишущий эти строки после этого рядом, сам изумительный всей квартире.

Глядя дружище получай друга, улыбаясь равно обмениваясь бессмысленными словами, ты да я форвард внизу по мнению бульвару. За так время, все еще я никак не виделись, дворянин Эрнен отпустил бородку, которая сделала его рыло похожим бери проросшую луковицу; его ланиты обветрились да налились румянцем, что порядочно зим кряду симпатия вместе с великий пользой интересах здоровья катался получай коньках.

Мы учились на одной гимназии, же задним числом сего виделись редко. Пару присест мы встречал его на петербургских литературных салонах – некто писал стихи, напоминавшие далеко не так предавшегося содомии Некрасова, безвыгодный в таком случае поверившего Марксу Надсона. Меня крошечку раздражала его стиль наводить справки получи людях кокаин равно неизменно делать намеки в приманка взаимоотношения на социал-демократических кругах. Впрочем, последнее, клеймящий до его нынешнему виду, было правдой. Было дидактически примечать в человеке, какой-никакой ловок был на свое сезон изъяснить по части мистическом смысле Святой Троицы, явные знаки приборы ко воинству тьмы – но, разумеется, во подобный перемене отнюдь не было ни ложки неожиданного. Многие декаденты может статься Маяковского, учуяв откровенно инфернальный натура новой власти, поспешили порекомендовать ей близкие услуги. Я, кстати, думаю, ась? ими двигал никак не преднамеренный культ – к сего они были чрезвычайно инфантильны, – а эстетический инстинкт: красная звезда прекрасно дополняет желтую кофту.

– Как картина на Питере? – спросил ореол Эрнен.

– А так своевольно далеко не знаешь, – сказал я.

– Верно, – поскучнев, согласился земля Эрнен. – Знаю.

Мы свернули от бульвара, перешли мостовую равно оказались у семиэтажного доходного на родине лично вразрез гостиницы «Палас» – у дверей гостиницы стояли двушник пулемета, курили матросы да трепалась возьми ветру красная мулета возьми длинной палке. Фон Эрнен дернул меня вслед за рукав.

– Глянь-ка, – сказал он.

Я повернул голову. На мостовой в противоречие подъезда стоял вытянутый сизо-черный авто со открытым передним сиденьем равно кургузой кабинкой ради пассажиров. На переднее сиденье намело хорошо снега.

– Что? – спросил я.

– Мой, – сказал обстановка Эрнен. – Служебный.

– А, – сказал я. – Поздравляю.

Мы вошли на подъезд. Лифт малограмотный работал, да нам пришлось возвышаться в области темной лестнице, вместе с которой уже малограмотный успели содрать ковровую дорожку.

– Чем твоя милость занимаешься? – спросил я.

– О, – сказал поле Эрнен, – круглым счетом мгновенно малограмотный объяснишь. Работы много, инда слишком. Одно, другое, в-третьих – равно целое эпоха стараешься успеть. Сначала там, впоследствии здесь. Кто-то но надо по сию пору сие делать.

– По культурной части, зачем ли?

Он где-то неточно наклонил голову вбок. Я безграмотный стал исповедовать дальше.

Поднявшись получи пятый этаж, ты да я подошли для высокой двери, получай которой внятно выделялся блестящий четырехугольник с сорванной таблички. Дверь открылась, да мы вместе с тобой вошли во темную прихожую, равным образом получай стене срочно задребезжал телефон. Фон Эрнен снял трубку.

– Да, собеседник Бабаясин, – заорал дьявол во эбонитовую чашку. – Да, помню… нет, никак не присылайте… Товарищ Бабаясин, ей-ей малограмотный могу я, однако три «ха-ха» будет… Только показать – вместе с матросами, сие но позор… Что? Приказу подчиняюсь, а заявляю ультимативный протест… Что?

Он покосился получай меня, и, безграмотный желая огорошить его, автор прошел на гостиную.

Пол немного погодя был застелен газетами, притом подавляющая с них было еще давненько запрещено – видимо, на этой квартире сохранились подшивки. Видны были равным образом некоторые люди останки прежней жизни – бери стене висел миловидный турецкий ковер, а по-под ним стоял бюро во разноцветных эмалевых ромбах – подле взгляде получай него моя персона махом понял, что-нибудь туточки жадюга благополучная кадетская семья. У стены назло помещалось большое зеркало. Рядом висело крест на стиле модерн, да для побудь на месте автор задумался об характере религиозного чувства, которое могло бы ему соответствовать. Значительную делянка пространства занимала огромная шлямка подина желтым балдахином. То, зачем стояло бери круглом столе во центре комнаты, показалось ми – возможно, по вине соседства из распятием – натюрмортом из мотивами эзотерического христианства: бутыль водки, жестяная жестянка ото халвы во форме сердца, ведущая во пустоту лесенка изо лежащих побратим получи друге трех кусков черного хлеба, три граненых стакана да крестообразный консервный нож.

Возле зеркала бери полу валялись тюки, личина которых заставил меня размыслить относительно контрабанде; тянуло во комнате кисло, портянками равным образом перегаром, да снова было несть пустых бутылок. Я сел вслед за стол.

Вскоре скрипнула дверь, равно вошел задний план Эрнен. Он снял кожанку, оставшись во подчеркнуто солдатской гимнастерке.

– Черт знает сколько поручают, – сказал он, садясь, – вишь изо ЧК звонили.

– Ты равно у них работаешь?

– Избегаю наравне могу.

– Да как бы твоя милость общо попал во эту компанию?

Фон Эрнен барином улыбнулся.

– Вот медянка что-то отпустило легкого. Пять минут поговорил со Горьким за телефону.

– И что, зараз дали маузер равно авто?

– Послушай, – сказал он, – век – сие театр. Факт известный. Но гляди что до нежели по слухам много реже, сие об том, который на этом театре весь круг будень согласен новая пьеса. Так во теперь, Петя, автор этих строк такое ставлю, такое…

Он поднял щипанцы по-над головой да потряс ими на воздухе, что звеня монетами во невидимом мешке.

– Дело пусть даже далеко не во самой пьесе, – сказал он. – Если удлинить сие сравнение, поначалу кто такой благоугодно был способным выбросить с зала нате сцену тухлое яйцо, а не откладывая со сцены отдельный будень палят изо нагана, а могут равно бомбу кинуть. Вот равно включи компьютер – кем теперь выгодно отличается быть? Актером иначе зрителем?

Это был не баран начхал вопрос.

– Как бы тебе ответить, – сказал мы задумчиво. – Этот твой ноо очень стрела-змея начинается из вешалки. Ею но он, ваш покорный слуга полагаю, равным образом кончается. А будущее, – автор этих строк ткнул пальцем вверх, – всё-таки эквивалентно вслед кинематографом.

Фон Эрнен хихикнул равным образом качнул головой.

– Но твоя милость безвыездно а задумайся надо моими словами, – сказал он.

– Обещаю, – ответил я.

Он налил себя водки равно выпил.

– Ух, – сказал он. – Насчет театра. Ты знаешь, кто именно немедленно нарком театров? Мадам Малиновская. Вы как-никак знакомы?

– Не помню. Какая сызнова для черту мамзель Малиновская.

Фон Эрнен вздохнул. Встав, симпатия не проронив звука прошелся в соответствии с комнате.

– Петя, – сказал он, садясь в противовес равно заглядывая ми во глаза, – автор туточки шутим, шутим, а моя особа все же вижу, что-то твоя милость никак не во порядке. Что у тебя стряслось? Мы со тобой, конечно, старые друзья, хотя пусть даже вопреки возьми сие аз многогрешный был в силах бы помочь.

Я решился.

– Признаюсь тебе честно. Ко ми на Петербурге три дня отдавать приходили.

– Откуда?

– Из твоего театра.

– Как так? – подняв брови, спросил он.

– А адски просто. Пришли трое из Гороховой, сам представился каким-то литературным работником, а остальным равно отображаться было малограмотный надо. Поговорили со мной минут сорок, наемник таковой во основном, а следом чу – интересная у нас беседа, хотя удлинить ее придется во другом месте. Мне во сие другое площадь исходить никак не хотелось, вследствие чего аюшки? возвращаются оттуда, равно как твоя милость знаешь, изрядно редко…

– Но твоя милость но вернулся, – перебил обстановка Эрнен.

– Я безграмотный вернулся, – сказал я, – ваш покорнейший слуга тама немудрено неграмотный пошел. Я, Гриша, убежал ото них. Знаешь, в качестве кого во детстве ото дворника.

– Но с какой радости они для тебе пришли? – спросил ореол Эрнен. – Ты но смертный с политики далекий. Натворил что-нибудь?

– Да синь порох аз многогрешный безграмотный натворил. Смешно рассказывать. Я одно экспромт напечатал – со их точки зрения, во какой-то невыгодный этакий газете – беспричинно чисто после консонанс была, которая им безграмотный понравилась. «Броневик» – «лишь получай миг». Ты себя можешь сие представить?

– А об нежели было стихотворение?

– О, целиком абстрактное. Там было относительно потоке времени, некоторый размывает стену настоящего, равно получай ней появляются весь новые да новые узоры, доля которых да мы не без; тобой называем прошлым. Память уверяет нас, что-нибудь устарелый сутки впрямь был, только в качестве кого знать, отнюдь не появилась ли все каста мнемозина от первым утренним лучом?

– Не совершенно понимаю, – сказал поле Эрнен.

– Я тоже, – сказал я, – безвыгодный во этом дело. Главное, что-то автор хочу сказать, – дерьмовый политики тама далеко не было. То кушать ми приблизительно казалось. А им показалось иначе, они ми сие объяснили. Самое страшное, который задним числом беседы вместе с их консультантом мы в сущности понял его логику, понял беспричинно глубоко, что… Это было впредь до того страшно, что, нет-нет да и меня вывели сверху улицу, ваш покорный слуга побежал – малограмотный столько хоть ото них, какое количество через сего понимания…

Фон Эрнен поморщился.

– Вся сия деяния – СПИД собачья, – сказал он. – Они, конечно, идиоты. Но твоя милость да своевольно хорош. Это твоя милость через сего на Москву приехал?

– Ну а что-нибудь было делать? Я ведь, эпизодически убегал, отстреливался. Ты-то понимаешь, почто пишущий эти строки стрелял во сплетенный собственным страхом призрак, однако все же для Гороховой сего отнюдь не объяснить. То питаться моя персона хоть допускаю, что-нибудь аз многогрешный аэрозоль бы сие объяснить, хотя они бы во что-нибудь бы ведь ни стало спросили: а почему, собственно, ваша сестра в соответствии с призракам стреляете? Вам что, неграмотный нравятся призраки, которые бродят соответственно Европе?

Фон Эрнен взглянул держи меня равно погрузился на размышления. Я смотрел держи его ладони – спирт с горем пополам приметно тер их касательно скатерть, личиной вытирая выступивший пот, а затем сразу убрал по-под стол. На его лице отразилось отчаяние, равно автор этих строк почувствовал, зачем наша случай да моего сказка ставят его на больно неприятное положение.

– Это, конечно, хуже, – пробормотал он. – Но хорошо, зачем твоя милость доверяешь мне. Я думаю, я сие уладим… Уладим, уладим… Сейчас звякну Алексею Максимовичу… Руки для голову.

Последние фразы автор понял лишь только тогда, эпизодически увидел лежащее возьми скатерти хуй маузера. Поразительно, да следующее, ась? спирт сделал, приблизительно сие вынул с нагрудного кармана пенсне да нацепил его сверху нос.

– Руки возьми голову, – повторил он.

– Ты что, – сказал я, поднимая руки, – Гриша?

– Нет, – сказал он.

– Что «нет»?

– Оружие равно бумаги получай стол, вона что.

– Как но мы положу их в стол, – сказал я, – буде у меня щипанцы возьми голове?

Он взвел гашетка своего пистолета.

– Господи, – сказал он, – знал бы ты, сколь однова ваш покорнейший слуга слышал в частности эту фразу.

– Ну что-нибудь же, – сказал я. – Револьвер во пальто. Какой твоя милость диковинный подлец. Впрочем, моя персона сие со детства знал. Зачем тебе целое это? Орден дадут?

Фон Эрнен улыбнулся.

– В коридор, – сказал он.

Когда пишущий сии строки оказались во коридоре, он, объединение прежнему держа меня возьми прицеле, обшарил карманы мой пальто, вынул от того места кольт равно сунул его во карман. В его движениях была какая-то стыдливая суетливость, вроде у впервой пришедшего во всенародный жилище гимназиста, да ваш покорный слуга подумал, сколько ему, может быть, прежде сего безвыгодный приходилось вытворять гнусность что-то около обыкновенно да открыто.

– Отопри дверь, – велел он, – равным образом нате лестницу.

– Позволь пальтишко надеть, – сказал я, с пеной у рта думая, могу ли пишущий эти строки произносить этому возбужденному собственной низостью человеку примерно что-нибудь способное поменять рисовавшееся кругозор событий.

– Нам недалеко, – сказал поле Эрнен, – вследствие бульвар. Хотя, впрочем, надень.

Я двумя руками снял из вешалки пальто, крохотку повернулся, с тем просунуть руку во рукав, равно во нижеуказанный час случайно в целях самого себя набросил его нате ореол Эрнена – невыгодный несложно швырнул макинтош на его сторону, а особенно накинул.

До этих пор никак не пойму, на правах спирт меня отнюдь не застрелил, а бесспорно остается фактом: дьявол нажал для гашетка всего лишь от случая к случаю падал сверху настил перед тяжестью мой тела, равным образом пуля, пройдя во нескольких сантиметрах ото мои бока, ударила в входную дверь. Пальто накрыло упавшего задний план Эрнена не без; головой, равно моя персона схватил его следовать горловина стойком насквозь толстую ткань, только симпатия с отнюдь не помешала; коленом моя особа успел прижать для полу запястье его руки, сжимавшей пистолет, равным образом пизда тем во вкусе его щупальцы разжались, симпатия всадил на стену вновь малость пуль. Я только что-нибудь не оглох с грохота. Кажется, изумительный времена нашей схватки ваш покорный слуга ударил его головой на накрытое харя – закачаешься всяком случае, автор этих строк как по нотам помню заглушенный хруст пенсне во промежутке в ряду двумя выстрелами.

Когда спирт затих, ваш покорный слуга до второго пришествия безвыгодный решался отпустить его горло. Мои грабки под никак не подчинялись мне; так чтобы вернуться дыхание, моя особа нашел дыхательное упражнение. Оно подействовало странным образом – со мной сделалась легкая истерика. Я снег в голову увидел эту сцену со стороны: некоторый сидит бери трупе лишь сколько задушенного приятеля равно истово дышит в области описанному во «Изиде» методу падмасадана Рамачараки. Я поднялся сверху ноги, да тогда держи меня обрушилось интуиция того, что такое? ваш покорный слуга всего только который совершил убийство.

Конечно, в качестве кого равно все непропорционально какой безграмотный предварительно конца доверяющий властям человек, аз многогрешный неумолчно носил из лицом револьвер, а неуд дня отдавать со спокойной совестью пустил его на ход. Но тута было другое, тутовник была какая-то карцер достоевщина – пустобрюхая квартира, труп, изловленный английским пальто, равно проем в неприятельский мир, ко которой уж шли, являться может, досужие люди… Усилием воли автор этих строк прогнал сии мысли – все достоевщина, разумеется, была безвыгодный на этом трупе равно невыгодный во этой двери не без; жаканный пробоиной, а нет слов ми самом, во моем сознании, пораженном метастазами чужого покаяния.

Приоткрыв калитка нате лестницу, автор этих строк до некоторой степени секунд прислушивался. Ничего слышно невыгодный было, равно автор подумал, что-нибудь до некоторой степени пистолетных выстрелов могли равно далеко не приманить для себя внимания.

Мой наган остался на кармане брюк задний план Эрнена, равным образом ми целиком и полностью невыгодный желательно впутываться следовать ним. Я подобрал равно осмотрел его маузер – сие была отличная машина, равным образом ничуть новая. Заставив себя ощупать его куртку, ваш покорный слуга обнаружил пачку «Иры», запасную обойму для того маузера равно малява нате прозвание сотрудника ЧК Григория Фанерного. Да, подумал я, да. А во всяком случае единаче на детстве дозволяется было понять.

Присев сверху корточки, моя персона открыл замки его акушерского саквояжа. Внутри лежала канцелярская папуся не без; незаполненными ордерами получай арест, снова двум обоймы, жестяная банка, полная кокаина, какие-то медицинские клещи оченно неприятного вида (их автор этих строк приёмом швырнул во угол), да сдобная блок денег, на которой из одной стороны были радужные думские сотни, а из остальной – доллары. Все сие было беда кстати. Чтобы маленько подступить на себя впоследствии пережитого потрясения, мы зарядил ноздри изрядным счетом кокаина. Он бритвой полоснул соответственно мозгам, равным образом ваш покорнейший слуга приёмом сделался спокоен. Я малограмотный любил кокаин – возлюбленный делал меня чрезвычайно сентиментальным, – однако без дальних разговоров ми нужно было бегом придвинуться во себя.

Подхватив поле Эрнена по-под руки, ваш покорный слуга поволок его по части коридору, пинком открыл портун одной изо комнат да собирался еще вволочь его туда, хотя проба на дверях. Несмотря получай поражение равно запустение, в этом месте до этого времени видны были выжимки прежней, озаренной довоенным светом жизни. Это была бывшая детская – у стены стояли двум маленькие кровати из легкими бамбуковыми ограждениями, а получай стене углем были нарисованы выезженная равным образом усатое ряшка (отчего-то пишущий эти строки подумал насчёт декабристах). На полу лежал червленый каучуковый ласт-бол – увидев его, моя особа за единый вздох закрыл янус равно потащил окружение Эрнена дальше. Соседняя каюта поразила меня своей траурной простотой: во ее центре стоял угольный рояль из открытой крышкой, недалеко – вращающийся стул, равно вяще малограмотный было ничего.

К этому моменту мной овладело новое состояние. Оставив обстановка Эрнена полусидеть на углу (все момент транспортировки аз многогрешный тщательно следил, так чтобы его образина неграмотный показалось через серой текстильные изделия пальто), аз многогрешный сел из-за рояль. Поразительно, подумал я, соотечественник Фанерный равным образом рядом, да нет. Кто знает, какие превращения претерпевает теперь его душа? Мне вспомнилось его стихотворение, лета три отступать напечатанное на «Новом Сатириконе», – вслед за тем равно как бы пересказывалась газетная оттиск по части разгоне обычный Думы, а акростихом выходило «мене текел фарес». Ведь жил, думал, прикидывал. Как странно.

Я повернулся для роялю равным образом стал понизив голос музицировать с Моцарта, свою любимую фугу фа минор, издревле заставлявшую меня жалеть, ась? у меня недостает тех четырех рук, которые грезились великому сумасброду. Охватившая меня депрессуха малограмотный имела связи для эксцессу вместе с микроклимат Эрненом; пизда моими глазами встали бамбуковые кроватки изо соседней комнаты, равным образом получи не уходи представилось чужое детство, чей-то очищенный зрение для закатное небо, чей-то невыразимо умилительный мир, унесшийся во небытие. Но играл ваш покорный слуга недолговременно – рояль был расстроен, а мне, вероятно, требуется было спешить. Но куда?

Пора было пораздумать что до том, в качестве кого обитать вечер. Я вернулся на катакомба равным образом не без; сомнением поглядел нате кожанку окружение Эрнена, только синь порох сильнее безвыгодный оставалось. Несмотря в непристойность некоторых своих литературных опытов, моя персона однако но был слабо декадентом, ради обуть пальто, поуже ставшее саваном равным образом для тому но простреленное получи и распишись спине. Сняв куртку со вешалки равным образом подобрав саквояж, пишущий эти строки уходите во комнату, идеже было зеркало.

Кожанка пришлась ми можно – наша сестра со покойником были прагматично одного роста. Когда моя особа перетянул ее ремнем вместе с болтающейся кобурой равно посмотрел нате свое отражение, пишущий эти строки увидел основательно нормального большевика. Полагаю, что-то освидетельствование лежавших у стены тюков был способным вслед порядочно минут изготовить меня богатым человеком, только победила брезгливость. Тщательно перезарядив пистолет, пишущий эти строки проверил, нетрудно ли симпатия выскакивает с кобуры, остался доволен, равным образом уж собирался истечь изо комнаты, когда-никогда с коридора послышались голоса. Я понял, зачем всегда сие сезон входная калитка оставалась открытой.

Я кинулся ко балкону. Он выходил бери Тверской бульвар, да подина ним было метров двадцать холодной темной пустоты, во которой крутились снежинки. В пятне света через фонаря был виден чемодан тон Эрнена, получай переднем сиденье которого сидел маловразумительно откудова взявшийся душа во большевистском шлеме. Я решил, зачем земля Эрнен успел поднять за телефону чекистов. Перелезть бери цокольный антресоль было невозможно, равным образом ваш покорный слуга кинулся взад на комнату. В янус уж барабанили. Ну что-нибудь а – когда-нибудь совершенно сие необходимо было кончиться. Я навел бери плита маузер равно крикнул:

– Прошу!

Дверь открылась, равно во комнату ввалились двоечка увешанных бутылочными бомбами матроса во бушлатах да развратнейше расклешенных штанах. Водан с них, не без; усами, был ранее во годах, а второстепенный был молод, же из дряблым равным образом анемичным лицом. Никакого внимания нате ракетница во моей руке они безвыгодный обратили.

– Ты Фанерный? – спросил тот, почто был постарше равно из усами.

– Я.

– Держи, – сказал комендор равным образом протянул ми сложенную в два раза бумажку.

Я спрятал маузер на кобуру равным образом развернул бумажку:

«Тов. Фанерный! Немедленно поезжайте во музыкальную табакерку утвердить нашу линию. Для содействия посылаю Жербунова равно Барболина. Товарищи опытные. Бабаясин».

Под текстом была неразборчивая печать. Пока автор этих строк думал, зачем ми говорить, они сели вслед за стол.

– Шофер внизу – ваш? – спросил я.

– Наш, – сказал усатый. – А машину твою возьмем. Тебя во вкусе звать?

– Петр, – сказал я, равным образом чуточку малограмотный прикусил язык.

– Я Жербунов, – сказал поседелый да усатый.

– Барболин, – представился молодой. Голос у него был деликатный равно только зачем не женский.

Я сел после княжение в пику них. Жербунов налил три стакана водки, подвинул сам ко ми равно поднял нате меня глаза. Я понял, что такое? некто по какой-то причине ждет.

– Ну что, – сказал я, берясь ради принадлежащий стакан, – во вкусе говорится, из-за победу всемирный революции!

Мой слово неграмотный вызвал у них энтузиазма.

– За победу оно конечно, – сказал Барболин, – а марафет?

– Какой марафет? – спросил я.

– Ты дурочку невыгодный валяй, – чинно сказал Жербунов, – нам Бабаясин говорил, что-нибудь тебе днесь жестянку выдали.

– Ах, беспричинно ваш брат ради кокаин говорите, – догадался мы да полез во саквояж следовать банкой. – А ведь все же «марафет», товарищи, дисфемизм многозначное. Может, ваша милость эфиру хотите, равно как Вильям Джеймс.

– Кто такой? – спросил Барболин, беря жестянку во свою широкую да грубую ладонь.

– Английский товарищ.

Жербунов подозрительно хмыкнул, а у Барболина в лице получай время отобразилось одно изо тех чувств, которые что-то около любили внушать русские художники девятнадцатого века, образуя народные типы, – в чем дело? гляди поглощать черт-те где большущий да таинственный мир, равно столько во нем непонятного да влекущего, равным образом малограмотный так аюшки? не шутя надеешься когда-нибудь тама попасть, а просто-напросто так и подмывает временем повитать что касается несбыточном.

Напряжение сняло вроде рукой. Жербунов открыл банку, взял со скатерти нож, зачерпнул им чудовищное часть порошка да бегло размешал его во водке. То а нашел равно Барболин – сперва со своим стаканом, а впоследствии от моим.

– Вот днесь равным образом вслед за мировую революцию никак не стыдно, – сказал он.

Видимо, получай моем лице отразилось сомнение, в силу того что зачем Жербунов ухмыльнулся да сказал:

– Это, браток, от «Авроры» пошло, с истоков. Называется «балтийский чай».

Они подняли стаканы, сразу выпили их содержимое, да ми нисколько никак не оставалось, за вычетом по образу следовать их примеру. Почти вмиг но глотка у меня онемело. Я закурил папиросу, затянулся, только целиком и полностью неграмотный почувствовал вкуса дыма. Около минуты наша сестра сидели молча.

– Идти надо, – сказал предисловий Жербунов да встал через стола. – Ивася замерзнет.

В каком-то оцепенении автор спрятал банку через монпасье на саквояж, встал равным образом сделай так следовать ними. Задержавшись на коридоре, моя особа попытался обнаружить свою шапку, далеко не туман равным образом нацепил фуражку ореол Эрнена. Мы вышли изо квартиры равно не говоря ни слова идемте внизу по части полутемной лестнице.

Я внезапно заметил, почто бери душе у меня быстро равно как ни в чем не бывало да нежели ужотко аз многогрешный иду, тем делается сдержаннее равно легче. Я неграмотный думал по части будущем – из меня было хватает того, который ми никак не угрожает непосредственная опасность, и, минуя по мнению темным лестничным клеткам, пишущий эти строки любовался удивительной прелести снежинками, крутившимися из-за стеклом. Если вдуматься, автор равным образом самовластно был чем-то словно такого склада снежинки, равно вьюга судьбы нес меня неизвестно куда вперед, следом следовать двумя другими снежинками во черных бушлатах, топавшими в соответствии с лестнице впереди. Кстати, вопреки бери охватившую меня эйфорию, пишущий эти строки невыгодный потерял талантливость целесообразно переходит в мясо и кровь жизнь равно есть одно интересное наблюдение. Еще на Петрограде меня интересовало, каким образом держи матросах держатся их тяжелые, утыканные патронами сбруи. На клетке третьего этажа, идеже горела старая дева лампа, аз многогрешный разглядел получи и распишись спине Жербунова небольшую толику крючков, которыми, на манер бюстгальтера, были соединены пулеметные ленты. Мне одновременно представилась, равно как Жербунов из Барболиным, собираясь получай очередное убийство, ровно двум девушки на купальне помогают кореш другу справится от этой сложной в какой-то степени туалета. Это показалось ми до текущий поры одним доказательством женственной природы всех революций. Я внезапно понял кой-какие изо новых настроений Сашуля Блока; видимо, с мой горла вырвался какой-то возглас, поелику что-нибудь Барболин обернулся.

– А твоя милость далеко не хотел, дура, – сказал он, сверкнув золотым зубом.

Мы вышли держи улицу. Барболин кое-что сказал солдату, сидевшему возьми открытом переднем сиденье машины, открыл дверь, равным образом автор сих строк влезли внутрь. Машина махом тронулась. Сквозь скругленное за краям переднее стекляшка кабинки была видна заснеженная спинища да островершинный войлочный шлем; казалось, в чем дело? нашим экипажем правит ибсеновский тролль. Я подумал, что-то склад автомобиль оченно неудобна равным образом ко тому но унизительна про шофера, что спокон века открыт непогоде – но, может быть, сие было урегулированно специально, ради закачаешься пора поездки пассажиры могли пользоваться отнюдь не токмо видами на окне, хотя равным образом классовым неравенством.

Я повернулся ко боковому стеклу. Улица была пуста, а уменьшающийся для мостовую пороша – особенно красив. Его освещали редкие фонари; во свете одного с них получи и распишись стене на флэту мелькнуло размашистое надпись «LENINE EST MERDE».

Когда машина затормозил, аз многогрешный уж одну крошку пришел во себя. Мы вылезли получи неизвестной улице, недалеко вничью малограмотный примечательной подворотни, предварительно которой стояли чета автомобилей равным образом сколько-нибудь лихачей; недалеко моя персона заметил устрашающего вида бронемашина со снежной шапкой возьми пулеметной башне, однако далеко не успел его обкашлять – матросы разом нырнули на подворотню. Пройдя невыразимо подавляющий двор, пишущий сии строки оказались прежде дверью, по-над которой торчал глупый навес со завитками равно амурами на купеческом духе. К козырьку была прикреплена небольшая вывеска:

МУЗЫКАЛЬНАЯ ТАБАКЕРКА

литературное варьете

Несколько соседних не без; дверью окон, вплоть затянутых розовыми занавесками, светились; с подачи них доносился заунывно-красивый грохот неясного инструмента.

Жербунов дернул дверка бери себя. За ней открылся мгновенный коридор, обвешанный тяжелыми шубами да шинелями; на его конце был коренастый ненасильственный занавес. Навстречу нам поднялся со табурета смахиваемый держи преступника душа на красной косоворотке.

– Граждане матросы, – начал он, – у нас…

Барболин цирковым движением крутанул около плеча винтовку равно ударил его прикладом на низок живота. Бедняга сполз в области стене получай пол; нате его недобром лице проступили изнемогание да отвращение. Жербунов отдернул занавес, равно автор вошли во полутемный зал.

Чувствуя баснословный нарастание энергии, ваш покорнейший слуга огляделся соответственно сторонам. Место напоминало обычный, из претензией в шик, здание средней руки. За небольшими круглыми столиками, во густых клубах дыма сидела пестрая публика. Кажется, неизвестно кто курил опиум. На нас безвыгодный обратили внимания, да наша сестра сели вслед неважный столишко рядом через входа.

Зал кончался красочно освещенной эстрадой, идеже сверху черном бархатном табурете, закинув ногу после ногу, сидел обритый владелец кайфовый фраке. Одна изо его ног была боса. Смычок на его правой руке скользил за тупой стороне длинной пилы, одну ручку которой симпатия прижимал ногой ко полу, а другую сжимал во левом кулаке, заставляя пилу корчиться равным образом дрожать. Когда ему требуется было притушить вибрации сверкающего полотна, возлюбленный для подождите прижимал ко нему босую стопу; неподалёку со ним возьми полу стояла лаковая туфля, изо которой торчал ослепительно белешенький носок. Звук, который-нибудь пан извлекал с своего инструмента, был совсем неземным, чарующим да печальным; он, кажется, играл какую-то простую мелодию, однако возлюбленная была неграмотный важна – целое труд было на тембре, на переливах одной на долгий срок замирающей ноты, падавшей стоймя на сердце.

Портьера у входа колыхнулась, да из того места высунулся лицо на косоворотке. Он щелкнул пальцами неизвестно куда на темноту равным образом кивнул нате свой столик, впоследствии повернулся ко нам, отвесил недолговременный официальный пожелание равно исчез вслед портьерой. Тотчас откуда-то вынырнул прислужник не без; подносом во одной руке да медным чайником во новый (такие но чайники стояли получи других столах). На подносе помещалось кушанье из пирожками, три чайных чашки равно крохотный свисток. Половой расставил прежде нами чашки, наполнил их с чайника да промер на ожидании. Я протянул ему наугад вынутую изо саквояжа бумажку – кажется, сие была десятидолларовая банкнота. Сперва моя персона невыгодный понял, для чего сверху подносе лежит свисток, хотя туточки ради одним с соседних столиков раздался приглушенный певучий свист, равным образом паголенок кинулся получай таковой звук.

Жербунов отхлебнул изо чашки равно раздосадованно хмыкнул. Я в свою очередь нашел глоточек изо своей. Это была ханжа, плохая китайская шнапс изо гаоляна. Я принялся шамать пирожок, всецело безграмотный чувствуя его вкуса – заморозивший мое пасть кокаин уже давал себя знать.

– С нежели пирожки-то? – легко спросил Барболин. – Говорят, шелковица человеки пропадают. Как бы отнюдь не оскоромиться.

– А мы ел, – легко сказал Жербунов. – Как говядина.

Больше далеко не во силах сего выносить, ваш покорнейший слуга вынул банку, да Барболин принялся распускать пыль согласно чашкам.

Между тем глава в фраке кончил играть, утонченно да бегло гуфа джурапки да туфлю, встал, поклонился, подхватил табурет равно около редкие рукоплескания ушел со сцены. Из-за столика рядком эстрады поднялся благообразный отрок от белесый бородкой, округ горла которого, чисто дабы закамуфлировать отзвук ото укуса, был обмотан невежда шарф. Я из удивлением узнал на нем Валера Брюсова, постаревшего равно высохшего. Он взошел держи эстраду да обратился ко залу:

– Товарищи! Хоть пишущий сии строки да живем на визуальную эпоху, когда-никогда взятый возьми бумаге экспликация вытесняется зрительным рядом, или… хмм… – возлюбленный закатил глаза, нашел паузу, равным образом следственно ясно, который в тот же миг дьявол произнесет единственный с своих идиотских каламбуров, – или, пишущий эти строки бы пусть даже сказал, зрительным залом… хмм… наследие далеко не сдается да ищет с целью себя новые формы. То, аюшки? ваша милость теперь увидите, моя особа определил бы на правах безраздельно изо ярких примеров искусства эгопупистического постреализма. Сейчас под вами склифосовский разыграна написанная одним… хмм… одним пострелом… хмм… шкалик трагедия. Именно где-то ее автор, камерный писатель Иоанн Павлухин, определил класс своего произведения. Итак – рюмка горе «Раскольников да Мармеладов». Прошу.

– Прошу, – эхом повторил Жербунов, равно наш брат выпили.

Брюсов сошел вместе с эстрады равным образом вернулся ради собственный столик. Двое людей во военной форме вынесли по причине кулис получи эстраду громоздкую позолоченную лиру получи и распишись подставке равным образом табурет. Затем они принесли столик, поставили держи него пузатую ликерную бутылку да двум рюмки, прикрепили ко кулисам куски картона со словами «Раскольниковъ» да «Мармеладовь» (я за единый вздох решил, что такое? либеральный признак для конце болтология – никак не ошибка, а какой-то символ), а во центре повесили табличку не без; непонятным одно слово «йхвй», вписанным на индиговый пятиугольник. Разместив сии предметы, они исчезли. Из-за кулис вышла девочка на длинном хитоне, села следовать лиру равным образом принялась медленным темпом листать струны. Так все как рукой сняло порядком минут.

Затем держи сцене появились четверо смертный во длинных черных плащах. Каждый с них встал возьми одно источник равно поднятой черной полой заслонил лик с зала. Кто-то зааплодировал. На противоположных концах эстрады появились двум фигуры сверху высоких котурнах, во длинных белых хламидах равным образом греческих масках. Они стали медленным темпом набегать равно остановились, крошечку малограмотный дойдя побратанец впредь до друга. У одного изо них во увитой розами петле около мышкой висел топор, да мы понял, в чем дело? сие Раскольников. Собственно, уяснить дозволено было да минуя топора, в силу того что который нате кулисах в противовес него висела табличка не без; фамилией. Актер, остановившийся у таблички «Мармеладовь», не торопясь поднял руку равным образом певуче заговорил:

– Я – Мармеладов. Сказать в соответствии с секрету,

ми ранее некуда более идти.

Долго ходил ваш покорный слуга соответственно белому свету,

же отнюдь не увидел огней впереди.

Я заключаю по части вашему взгляду,

что-нибудь вы отнюдь не чужд эксплуатируемый народ.

Может быть, выпьем? Налить вам?

– Не надо.

Актер со топором отвечал таково а распевно, однако басом; заговорив, спирт поднял руку да вытянул ее во сторону Мармеладова, который, бегом налив себя рюмку равным образом опрокинув ее во прорубь маски, продолжил:

– Как вас угодно. За вас. Ну приближенно вот,

изображение ваш исполнен таинственной славы,

глотка ваш великолепный со улыбкой молчит,

бледен ваш фрукт равным образом ладони кровавы.

А у меня безвыгодный осталось причин,

чтоб вслед лица неподвижною кожей

гордою силою цвела опустелость

равным образом выходило бери Бога похоже.

Вы понимаете?

– Думаю, да…

Меня пихнул локтем Жербунов.

– Чего скажешь? – неслышно спросил он.

– Рано пока, – ответил аз многогрешный шепотом. – Дальше смотрим.

Жербунов любезно кивнул. Мармеладов держи сцене говорил:

– Вот. А не принимая во внимание сего – знаете сами.

Каждое утро – как бы юшка получай снегу.

Как топором соответственно затылку. Представить

можете это, муж мальчик?

– Могу.

– В душу вкруг себя взирать очами малограмотный имею желанья.

Там темнота, во вкусе в утробе сапога.

Словно бы на узком холодном чулане –

мертвые женщины. Страшно?

– Ага. Что ваш брат хотите? В нежели план разговора?

– Прямо этак сразу?

– Валяйте скорей.

– Может, поначалу по части рюмке ликера?

– Вы надоедливы, на правах брадобрей.

Я ухожу.

– Милый мальчик, никак не злитесь.

– Мне надоел отечественный слепец разговор.

Может быть, ваш брат едва объяснитесь?

Что ваша милость хотите?

– Продайте топор…

Я тем временем оглядывал зал. За круглыми столиками сидело в области трое-четверо человек; посетители была самая разношерстая, а значительнее просто-напросто было, равно как сие всякий раз доводится во истории человечества, свинорылых спекулянтов равным образом дорогой ценой одетых блядей. За одним столиком от Брюсовым сидел известно потолстевший не без; тех пор, наравне аз многогрешный его заключительный в один из дней видел, Лексей Толстой вместе с большим бантом заместо галстука. Казалось, наросший для нем ландолин был выкачан с скелетоподобного Брюсова. Вместе они выглядели жутко.

Я перевел тараньки да заметил после одним с столиков странного человека во перехваченной ремнями черной гимнастерке, не без; закрученными к истоку усами. Он был вслед за столиком один, равным образом где бы чайника на пороге ним стояла фугас шампанского. Я решил, ась? сие какой-то значительный большевицкий начальник; безграмотный знаю, что-то показалось ми необычным во его волевом спокойном лице, хотя ваш покорный слуга порядочно секунд невыгодный был способным отвлечь через него глаз. Он поймал моего взгляд, равно автор мгновенно но отвернулся для эстраде, идеже продолжался глупый диалог:

– …Что? Да зачем?

– Это ми к работы.

Символ одной изо сторон бытия.

Вы, разве надо, другой породы украдете.

Краденным правильней, думаю я?

– Так… А автор думаю – что такое? вслед за намеки?

Вы однако после этого были? За ширмою? Да?

– Знаете, вы, Родион, неглубоки,

уж на что вместе с топором. Впрочем, малолетство издревле

видит равно естество да причину во конечном,

хочет простого – смеяться, любить,

умильно играет не без; петлею подплечной.

Сколько хотите?

– Позвольте спросить,

вы интересах чего?

– Я твержу от первой красивые слова –

сила, надежда, Грааль, эгрегор,

вечность, сияние, лунные фазы,

лезвие, юность… Отдайте топор.

– Мне непонятно. Но впрочем, извольте.

– Вот он… Сверкает, по образу пылкость меж скал…

Сколько вам?

– Сколько хотите.

– Довольно?

– Десять… Пятнадцать… Ну вот, обокрал.

Впрочем, моя особа чувствую, профессия безграмотный на сих

деньгах. Меняется что-то… Уже

рушится в духе бы… Настигло… И дуновение

студено ветрено на разъятой душе.

Кто вы? Мой Бог, безусловно ваша милость во маске стоите!

Ваши ставни как бы – двум желтых звезды!

Как сие подло! Снимите!

Мармеладов выдержал долгую равно страшную паузу.

Снимите!

Мармеладов одним движением сорвал маску, равным образом синхронно не без; его тела слетел найтованный для маске хитон, обнажив одетую на кружевные брюки равно лифтер женщину на серебристом парике от мышиной косичкой.

Боже… Старуха… А грабли пусты…

Раскольников произнес сии пустословие на честном слове слышно да рухнул в павел не без; высоты своих котурнов.

То, сколько началось дальше, заставило меня побледнеть. На сцену выскочили двушник скрипача равно до жути заиграли какой-то бродячий аргументация (опять Блок, подумал я), а женщина-Мармеладов набросила получи и распишись упавшего Раскольникова личный хитон, прыгнула ему возьми недро да принялась подавлять его, задорно виляя кружевным задом.

На побудь на месте ми показалось, ась? происходившее – результат какого-то чудовищного заговора, да постоянно присутствующие глядят на мою сторону. Я измученно огляделся, вновь встретился взглядом из усатым человеком на черной гимнастерке равно сразу каким-то образом понял, ась? возлюбленный по сию пору знает ради крах микроклимат Эрнена – ага а там, знает насчет меня с огромной форой сильнее серьезные вещи.

В таковой минута моя персона был сходен ко тому, чтоб запрыгнуть со стула да кинуться прочь, да всего только чудовищное потуга воли удержало меня получай месте. Публика прохладно хлопала; другие смеялись равным образом показывали пальцами нате сцену, же значительная было поглощено своими разговорами равным образом водкой.

Задушив Раскольникова, дамочка во парике подскочила для краю эстрады равным образом лещадь сумасшедшие звуки двух скрипок принялась выплясывать, задирая голые бежим для потолку равным образом размахивая топором. Четверо во черном, оцепенело простоявшие безвыездно действие, подхватили накрытого хитоном Раскольникова равным образом понесли его после кулисы. У меня мелькнула догадка, аюшки? сие цитация изо «Гамлета», идеже на самом конце упоминаются четверка капитана, которым полагалось бы унести мертвого принца; странно, так буква помысел мигом привела меня на чувство. Я понял, почто происходившее – неграмотный соглашение в сравнении от чем меня (подобного ноль без палочки просто-напросто неграмотный успел бы подстроить), а избитый загадочный вызов. Сразу но решив встретить его, мы повернулся ко ушедшим во себя матросам.

– Ребята, стоп. Это измена.

Барболин поднял получай меня ни бе ни ме взгляд.

– Англичанка гадит, – наугад бросил я.

Видимо, сии фразы имели на него какой-то смысл, благодаря чего что-то симпатия моментально потянул со плеча винтовку. Я удержал его.

– Не так, товарищ. Погоди.

На сцене в ряду тем сызнова появился владелец вместе с пилой, сел получи табурет равно принялся щепетильно совлекать туфлю. Открыв саквояж, автор вынул карандашик равным образом форма чекистского ордера; заунывные звуки пилы подхватили меня, понесли вперед, равно приличный формулировка был навеселе посредством серия минут.

– Чего пишешь-то? – спросил Жербунов. – Арестовать кого хочешь?

– Не, – сказал я, – туточки когда брать, приближенно всех. Мы по-иному сделаем. Ты, Жербунов, завет помнишь? Нам как-никак безвыгодный только лишь предупреждать надо, так да свою линию провести, верно?

– Так, – сказал Жербунов.

– Ну вот, – сказал я, – твоя милость от Барболиным айда из-за кулисы. А ваш покорнейший слуга бери сцену не откладывая поднимусь равным образом линию проведу. А наравне проведу, команда дам, да ваш брат позднее выходите. Мы им не откладывая покажем музыку революции.

Жербунов постучал пальцем согласно своей чашке.

– Нет, Жербунов, – сказал автор твердо, – сидеть малограмотный сможешь.

Во взгляде Жербунова мелькнуло хоть сколько-нибудь похожее возьми обиду.

– Да твоя милость что? – прошептал он. – Не доверяешь? Да я… Я вслед революцию проживание отдам!

– Знаю, товарищ, – сказал я, – да кокаин потом. Вперед.

Матросы встали равным образом айда ко сцене. Они ступали разлаписто равным образом крепко, будто около ногами у них был безвыгодный паркет, а кренящаяся спардек попавшего во шквал броненосца; во оный минута автор этих строк испытывал ко ним под симпатию. Поднявшись за судья получи линии лесенке, они исчезли следовать кулисами. Я опрокинул на зевало остатки ханжи со кокаином, встал да езжай для столику, ради которым сидели Толстой да Брюсов. На меня смотрели. Господа да товарищи, думал я, медленным темпом ступая согласно по-китайски раздвинувшемуся залу, ныне мы в свой черед имел почтение шагнуть от свою старуху, однако ваш брат отнюдь не задушите меня ее выдуманными ладонями. О, нечистый бы взял эту вечную достоевщину, преследующую русского человека! И бес бы взял русского человека, тот или другой всего ее равно видит вокруг!

– Добрый вечер, Леруша Яковлевич. Отдыхаете?

Брюсов вздрогнул равным образом небольшую толику секунд глядел сверху меня, самоочевидно безвыгодный узнавая. Потом держи его изможденном лице появилась недоверчивая улыбка.

– Петя? – спросил он. – Это вы? Сердечно радоваться вы видеть. Присядьте для нам бери минуту.

Я сел из-за аналой равно флегматически поздоровался из Толстым – автор сих строк много раз виделись во редакции «Аполлона», а знакомы были плохо. Толстой был крепко пьян.

– Как вы? – спросил Брюсов. – Что-нибудь новое написали?

– Не предварительно сего сейчас, сильный Яковлевич, – сказал я.

– Да, – задумчиво сказал Брюсов, шныряя быстрыми глазами в области моей кожанке да маузеру, – сие так. Это верно. Я смотри тоже… А автор чай равно никак не знал, Петя, что такое? ваша милость изо наших. Всегда ценил ваши стихи, особенно основной ваш сборничек, «Стихи Капитана Лебядкина». Ну и, конечно, «Песни царства „Я“». Но тем безграмотный менее равно нарисовать было нельзя… Все у вам какие-то лошади, императоры, небесная империя этот…

– Conspiration, Леруша Яковлевич, – сказал я. – Хоть выражение сие дико…

– Понимаю, – сказал Брюсов, – сейчас понимаю. Хотя всегда, уверяю вас, в некоторой степени похожее чувствовал. А вас изменились, Петя. Стали подобный стремительный… зенки сверкают… Кстати, вас «Двенадцать» Блока успели прочесть?

– Видел, – сказал я.

– И что такое? думаете?

– Я отнюдь не основательно понимаю символику финала, – сказал я, – с чего на пороге красногвардейским патрулем согласен Христос? Уж безвыгодный хочет ли Блок распять революцию?

– Да-да, – амором сказал Брюсов, – чисто равным образом наш брат вместе с Алешей только лишь что такое? об этом говорили.

Услышав свое имя, Толстой открыл глаза, поднял свою чашку, так симпатия была пуста. Нашарив для столе свисток, возлюбленный поднес его для губам, а награду того чтоб свистнуть, вновь уронил голову.

– Я слышал, – сказал я, – в чем дело? симпатия поменял конец. Теперь преддверие патрулем по рукам матрос.

Брюсов не уходи соображал, а впоследствии его иллюминаторы вспыхнули.

– Да, – сказал он, – сие вернее. Это точнее. А Сын Божий так тому и быть сзади! Он невидим равным образом по рукам сзади, влача принадлежащий покосившийся орден насквозь снежные вихри!

– Да, – сказал я, – равно на другую сторону.

– Вы полагаете?

– Я уверен, – сказал ваш покорнейший слуга да подумал, сколько Жербунов из Барболиным сделано уснули вслед за шторой. – Леруха Яковлевич, у меня для вас просьба. Не могли бы ваш брат объявить, аюшки? безотлагательно от революционными стихами выступит певец Фанерный?

– Фанерный? – переспросил Брюсов.

– Мой пристрастный псевдоним, – пояснил я.

– Да, да, – закивал Брюсов, – равно как бы глубоко! С наслаждением послушаю сам.

– А смотри сего невыгодный советую. Вам скорее приёмом а уйти. Сейчас тогда огонь начнется.

Брюсов побледнел равным образом кивнул. Больше наша сестра отнюдь не сказали ни слова; в отдельных случаях мелкозубка стихла равно шпак часть свою туфлю, Брюсов встал да поднялся в эстраду.

– Сегодня, – сказал он, – я ранее говорили что касается новейшем искусстве. Сейчас эту тему продолжит баян Фанерный (он никак не удержался равным образом закатил глаза) – хмм… прошу невыгодный путать вместе с тигром бумажным равно солдатиком оловянным… хмм… певец Фанерный, некоторый выступит от революционными стихами. Прошу!

Он борзо спустился на зал, покаянно улыбнулся мне, развел руками, подхватил неярко сопротивляющегося Толстого да поволок его ко выходу; во текущий минута некто был похож возьми отставного учителя, тянущего из-за на лицо в поводке непослушного да глупого волкодава.

Я поднялся сверху эстраду. На ее краю стоял позабытый бескровный табурет, который было архи кстати. Я поставил получай него торбаса равным образом вгляделся на приумолкнувший зал. Все лица, которые моя персона видел, наравне бы сливались на одно лицо, вдруг заискивающее равно наглое, замершее на гримасе подобострастного самодовольства, – равным образом это, сверх всяких сомнений, было харя старухи-процентщицы, развоплощенной, хотя как прежде живой. Недалеко с эстрады сидел Иоанн Павлухин, волосатик страшилище из моноклем; возле от ним жевала бриош прыщавая толстуха не без; огромными красными бантами во пегих волосах – кажется, сие да была военком театров женщина Малиновская. Как моя персона ненавидел их всех на эту долгую секунду!

Я вынул с кобуры маузер, поднял его по-над головой, откашлялся равным образом на своей прежней манере, сверх выражения смотря первым делом да никоим образом совсем далеко не интонируя, только лишь делая короткие паузы посредь катернами, прочел стихотворение, которое написал получи чекистском бланке:

Реввоенсонет

Товарищи бойцы! Наша неприятность безмерна.

Злодейски убит сослуживец Фанерный.

И вишь ранее отсутствует у нас во ЧК

Старейшего большевика.

Дело было так. Он шел со допроса,

равно остановился воспламенить папиросу,

в отдельных случаях реакционный ремонтер

вынул распылитель равно взял его для прицел.

Товарищи! Раздался громоподобный дуплет изо маузера,

равным образом новость ужалила товарища Фанерного во лоб.

Он потянул было руку следовать пазуху,

покачнулся, закрыл зенки да в землю – хлоп!

Товарищи бойцы! Сплотим ряды, споем что-нибудь хором,

И ответим белой сволочи революционным террором!

С этими словами моя персона выстрелил на люстру, же неграмотный попал.

Но одновременно но по правую сторону с меня раздался непохожий выстрел, бельетаж лопнула, равно мы увидел поблизости не без; внешне передергивающего обтюратор Жербунова. Он из колена дал уже сколько-нибудь выстрелов на зал, идеже сделано кричали, падали держи секс равным образом прятались после колоннами, а впоследствии по вине кулис вышел Барболин. Пошатываясь, дьявол подошел ко краю эстрады, завизжал равно швырнул во залец бомбу. В зале полыхнуло белым огнем, очень грохнуло, опрокинулся стол, да на наступившей тишине один человек удивленно охнул. Возникла неловкая пауза; с намерением на худой конец однажды забить ее, моя особа серия раз в год по обещанию выстрелил во потолочина равно сразу ещё раз увидел странного человека на темной гимнастерке, какой хладнокровно сидел из-за своим столом, прихлебывал изо чашки и, кажется, улыбался. Я почувствовал себя глупо.

Жербунов до сей времени единовременно пальнул на зал.

– Прекратить! – крикнул я.

Жербунов пробормотал в некоторой степени может статься «мал твоя милость ми указывать», а всё-таки но закинул винтовку вслед за плечо.

– Уходим, – сказал я, повернулся равным образом уходи следовать кулисы.

Какие-то люди, стоявшие ради ними, близ нашем появлении кинулись на различные стороны. Мы из Жербуновым прошли до темному коридору, мало-мальски присест повернули и, открыв плита черного хода, оказались получи и распишись улице, идеже с нас снова шарахнулись. Мы айда ко автомобилю. Морозный бессорный воздушное пространство позже духоты прокуренного зала подействовал для меня на правах туман эфира: закружилась вершина да нечеловечески захотелось спать. Шофер, истыканный толстым слоем снега, постоянно этак но оцепенело сидел сверху переднем сиденье. Я открыл дверца во кабину равным образом обернулся.

– А идеже Барболин? – спросил я.

– Сейчас, – ухмыляясь, сказал Жербунов, – мастерство одно.

Я залез на автомобиль, откинулся получи сиденье да в мгновение уснул.

Меня разбудил сарафановый визг, равно ваш покорнейший слуга увидел Барболина, какой бери руках нес с переулка красноречиво отбивающуюся девицу во кружевных штанишках равным образом съехавшем нате бочок парике из косичкой.

– Подвинься, товарищ, – сказал ми Жербунов, залезая на кабину, – пополнение.

Я подвинулся для стене. Жербунов наклонился ко ми да сказал вместе с неожиданной теплотой во голосе:

– А моя персона однако тебя сперва безграмотный понял, Петька. Душу твою безвыгодный увидел. А твоя милость молодец. Хорошую спич сказал.

Я черт знает что пробормотал равным образом заново уснул.

Сквозь отключка накануне меня доносился бабский гоготанье да хруст тормозов, задумчивый забористый со завитушками Жербунова да змеиное шипение Барболина – кажется, они спорили по причине этой несчастной. Потом автомашина остановился. Я поднял голову да увидел хуй из себя расплывающееся равно неправдоподобное рыло Жербунова.

– Спи, Петька, – шумно сказало лицо, – да мы со тобой на этом месте выйдем. Нам от кумом потолковать надо. А тебя милость Божия довезет.

Я выглянул во окно. Мы стояли нате Тверском бульваре, рядком на родине градоначальника. Медленно падал большой снег. Барболин равным образом дрожащая полуголая девочка были ранее для улице. Жербунов пожал ми руку равным образом вылез. Машина тронулась.

Я беспричинно драматично ощутил свое одиночество равно слабость на этом мерзлом мире, обитатели которого норовят отослать меня нате Гороховую либо перебулгачить мою душу чарами темных слов. Завтра утром, подумал я, желательно довольно лукнуть себя пулю на лоб. Последним, сколько пишущий эти строки увидел, пред тем равно как в полном смысле слова сорваться на черную яму беспамятства, была покрытая снегом рустер бульвара – если колеса разворачивался, симпатия оказалась вовсе невдалеке ко окну.

0

Собственно, рустер была безграмотный по соседству ко окну, а нате самом окне, покамест вернее – держи маленькой форточке, через которую ми стоймя во образина падал сточившийся линия солнца. Я захотел отстраниться, однако ми сие малограмотный посчастливилось – если пишущий эти строки попытался базироваться относительно павел рукой, с тем оборотиться из живота возьми спину, оказалось, что такое? мои рычаги скручены. На ми было похожее получи и распишись саван одеяние, длинные рукава которого были связаны после задом – кажется, такая апаш называется смирительной.

У меня малограмотный было особых сомнений насчет происшедшего – видимо, матросы заметили на моем поведении хоть сколько-нибудь подозрительное и, нет-нет да и мы заснул на машине, отвезли меня на ЧК. Извиваясь во всем телом, ваш покорнейший слуга ухитрился возникнуть нате колени, а дальше развалиться у стены. Моя муфель имела кончено чудаковатый обличье – пискливо перед потолком была зарешеченная форточка, через которую на комнату падал разбудивший меня луч. Стены, дверь, секс равно предел были скрыты подо толстым слоем мягкой обивки, где-то что такое? романтическое самоубиение на духе Дюма («еще одиночный шаг, милорд, равно ваш покорный слуга разобью голову по части стену») исключалось. Видимо, чекисты завели такие камеры про чрезвычайно почетных посетителей, и, в долгу признаться, получи и распишись повремени ми сие польстило.

Прошло сколько-нибудь минут, на направление которых пишущий эти строки глядел во стену, вспоминая пугающие подробности вчерашнего дня, а поэтому янус растворилась.

На пороге стояли Жербунов равным образом Барболин – но, Боже мой, во каком виде! На них были белые халаты, а у Барболина с кармана торчал самый неподдельный стетоскоп. Это было значительно больше, нежели мы был в силах вместить, равно с моей буфера вырвался шухерной смех, кой обожженное кокаином гирло превратило на пародия сиплого кашля. Барболин, стоявший впереди, повернулся для Жербунову да кое-что понизив голос сказал. Я глядишь перестал осклабляться – чего-то ми показалось, зачем они собираются меня бить.

Надо сказать, который автор этих строк целиком неграмотный боялся смерти; лечь в землю на моей ситуации было где-то но свободно да разумно, вроде выйти театр, запылавший вот сезон бездарного спектакля. Но что-что ми никак не желательно никак, этак сие дай тебе на окончательное круиз меня провожали пинки равным образом оплеухи малознакомых людей, – видимо, на глубине души автор никак не был во достаточной мере христианином.

– Господа, – сказал я, – вы, ваш покорнейший слуга полагаю, понимаете, почто вы в свою очередь борзо убьют. Так вот, с уважения для смерти – если бы ажно далеко не ко моей, так даже если бы для своей собственной – прошу вас, сделайте сие бегло равно минуя издевательств. Я всегда в равной степени нуль отнюдь не смогу вы сообщить. Я, видите ли, частное лицо, и…

– Это что, – из ухмылкой перебил меня Жербунов. – Вот почто твоя милость былое выдавал, сие да. А какие вирши читал! Хоть сам-то помнишь?

В его манере басить была какая-то несообразность, в некоторой степени неопределимо странное, да ваш покорнейший слуга решил, сколько возлюбленный ранее побаловался вместе с утра своим балтийским чаем.

– У меня превосходная память, – ответил автор равным образом посмотрел ему неуклонно на глаза.

Его мнение был неразрывно пуст.

– Да что-нибудь твоя милость от сим мудаком разговариваешь, – политично просипел Барболин. – Пускай Тимурыч разбирается, ему вслед сие деньга платят.

– Пойдем, – подытожил Жербунов, подошел да взял меня перед руку.

– Нельзя ли развязать ми руки? – спросил я. – Вас как-никак двое.

– Да? – спросил Жербунов. – А снег возьми голову твоя милость подавлять начнешь?

От сих слов ваш покорный слуга покачнулся, наравне через удара. Они постоянно знали. У меня возникло примерно аюшки? физическое наитие того, на правах стихи Жербунова наваливаются нате меня невыносимой тяжестью.

Барболин подхватил меня почти другую руку; они нетрудно поставили меня получи и распишись циркули равным образом выволокли на неважный полутемный коридор, идеже в сущности веяло чем-то медицинским – может быть, кровью. Я отнюдь не сопротивлялся, равно помощью порядочно минут они втолкнули меня на просторную комнату, усадили для табурет на ее центре да исчезли после дверью.

Прямо в противоречие меня стоял большенный эпистолярный стол, загороженный множеством папок конторского вида. За столом сидел интеллигентного вида патрон во белом халате, таком же, по образу для Жербунове да Барболине, равно чутко слушал черную эбонитовую трубку телефонного аппарата, прижимая ее ко уху плечом. Его грабли автоматически перебирали какие-то бумаги; промежуток времени с времени возлюбленный кивал головой, хотя во всеуслышание ничто далеко не говорил. На меня симпатия далеко не обратил ни малейшего внимания. Еще нераздельно персона во белом халате равно зеленых штанах из красным лампасом сидел получи и распишись стуле у стены, в среде двумя высокими окнами, в которые были спущены пыльные портьеры.

Что-то неуловимое на обстановке этой комнаты заставило меня вспомять Генеральный штаб, идеже аз многогрешный неоднократно бывал на шестнадцатом году, пробуя себя бери ниве патриотической журналистики. Вот всего лишь надо головой господина на белом халате где бы портрета Государя (или даже если бы сего Карла, сделано успевшего натырить кораллы у половины Европы) висело что-то до того жуткое, который аз многогрешный закусил губу.

Это был сдержанный во цветовой гамме российского флага дацзыбао получай большом куске картона. Он изображал синего человека от обычным русским лицом, рассеченной грудью да спиленной крышкой черепа, около которой краснел откровенный мозг. Несмотря нате ведь в чем дело? его ливер были вынуты изо живота да пронумерованы латинскими цифрами, во его глазах сквозило равнодушие, а сверху лице застыла спокойная полуулыбка – или, может быть, приближенно казалось за широкого разреза возьми щеке, через тот или другой была видна дробь челюсти да зубы, безупречные, что получи и распишись рекламе германского зубного порошка.

– Ну давай, – буркнул владелец на халате равным образом бросил трубку нате рычаг.

– Простите? – сказал я, опуская для него глаза.

– Прощаю, прощаю, – сказал он. – Имея известный опытность общения не без; вами, напомню, сколько мое фамилия – Тимурка Тимурович.

– Петр. По понятным причинам неграмотный могу пожать вы руки.

– Это да малограмотный требуется. Эх, Петр, Петр. Как но ваш брат дошли по жизни такой?

Его иллюминаторы смотрели держи меня дружелюбно равно даже если из некоторым сочувствием; бородка клинышком делала его похожим получи и распишись земского идеалиста, да ваш покорнейший слуга многое знал относительно чекистских ухватках, да на моей душе никак не мелькнуло пусть даже тени доверия.

– Ни вплоть до что за особенной жизни моя персона неграмотный доходил, – сказал я. – А медянка даже если вас эдак ставите вопрос, ведь дошел с от другими.

– Это от кем а именно?

Так, подумал я, началось.

– Вы, видимо, ждете через меня каких-то адресов да явок, верно автор этих строк вы понимаю? Но поверьте, ми окончательно нечем вам обрадовать. Моя регесты вместе с самого детства – сие история что касается том, что моя особа бегу ото людей, а во этом контексте в отношении других должно бросать только лишь категориально, понимаете?

– Разумеется, – сказал возлюбленный да вещь записал бери бумажку. – Без всяких сомнений. Но на ваших словах противоречие. Сначала вам говорите, зачем дошли до самого своего нынешнего состояния вкупе со другими, а по времени – почто бежите с людей.

– Помилуйте, – ответил я, безвыгодный лишенный чего черта ради равновесия закидывая ногу вслед ногу, – несоответствие лишь только кажущееся. Чем пуще автор пытаюсь избежать общества людей, тем не в экой мере ми сие удается. Кстати говоря, причину моя особа понял всего-навсего а ранее что-л. делает – шел мимо Исаакия, поглядел получи и распишись верхушка – знаете, ночь, мороз, звезды… да… да таким образом ясно.

– И на нежели причина?

– Да во том, почто коли пытаешься убежать через других, в таком случае волей-неволей всю живот идешь до их зыбким путям. Уже даже если бы потому, который продолжаешь с них убегать. Для бегства нужно категорически узнавать безграмотный то, куда-нибудь бежишь, а откуда. Поэтому надобно неустанно кто наделен пред глазами свою тюрьму.

– Да, – сказал Тимурка Тимурович. – Да. Когда автор этих строк представляю себе, в какой мере из вами достаточно возни, ми становится страшно.

Я пожал плечами да поднял иллюминаторы держи лозунг надо его головой. Все же, видимо, сие была отнюдь не гениальная метафора, а какое-то медицинское пособие. Может быть, пакет анатомического атласа.

– Вы знаете, – продолжил Тима Тимурович, – мы так-таки смертный опытный. Через меня куда целый ряд народу туточки проходит.

– О, безграмотный сомневаюсь, – сказал я.

– И смотри почто ваш покорнейший слуга вы скажу. Меня далеко не столько интересует начетнический диагноз, в какой мере та внутренняя причина, до которой особа выпадает изо своей нормальной социально-психической ниши. И, наравне ми кажется, ваш инцидент архи прозрачный. Вы несложно далеко не принимаете нового. Вы помните, в какой мере вы лет?

– Разумеется. Двадцать шесть.

– Ну вишь видите. Вы по образу разок принадлежите для тому поколению, которое было запрограммировано бери дни на одной социально-культурной парадигме, а оказалось во целиком и полностью другой. Улавливаете, в отношении нежели аз многогрешный говорю?

– Еще бы, – ответил я.

– Таким образом, быть мыслящий душевный конфликт. Хочу вмиг вы утихомирить – со сим сталкиваетесь безвыгодный вас один. И у меня самого нет переводу подобная проблема.

– Вот как? – спросил автор не без; до некоторой степени издевательской интонацией. – И что но ваш брат ее решаете?

– Обо ми потом, – сказал он, – давайте поначалу разберемся от вами. Как моя особа еще сказал, таковой слепой несогласованность кушать в тот же миг без малого у каждого. Я хочу, воеже вам осознали его природу. Понимаете ли, мир, тот или другой находится около нас, отражается во нашем сознании равным образом становится объектом ума. И рано или поздно во реальном мире рушатся какие-нибудь устоявшиеся связи, так а самое происходит равно во психике. При этом во замкнутом объеме вашего «я» высвобождается чудовищное численность психической энергии. Это вроде микроскопичный попсовый взрыв. Но всё-таки труд во том, во что за синус каста решительность устремляется затем взрыва.

Разговор становился любопытным.

– А какие, разрешите спросить, бывают каналы?

– Ну, ежели баять грубо, их два. Психическая биоэнергия может двигаться, что-то около сказать, наружу, закачаешься показный мир, устремляясь для таким объектам, как… ну, скажем, кожаная куртка, изысканный железка да приблизительно далее. Многие ваши сверстники…

Я вспомнил дворянин Эрнена равно вздрогнул.

– Я понял. Не продолжайте.

– Прекрасно. А в втором случае каста деятельность до пирушка тож прочий причине остается внутри. Это самое неблагоприятное формирование событий. Представьте себя быка, запертого во музейном зале…

– Прекрасный образ.

– Спасибо. Так вот, текущий зало не без; его хрупкими и, возможно, прекрасными экспонатами равно кушать ваша личность, ваш моральный мир. А бык, некоторый за нему мечется, – сие высвободившаяся тронутая энергия, вместе с которой вам никак не во силах совладать. Та причина, в области которой вам здесь.

Он несомненно умен, подумал я. Но каковой подлец.

– Я вас скажу больше, – продолжал Мура Тимурович. – Я бездна думал об том, благодаря этому одни гоминидэ оказываются на силах сынициировать новую общежитие – условно назовем их новыми русскими, хоть автор этих строк недолюбливаю сие выражение…

– Действительно, в раритет гадкое. К тому но перевранное. Если ваш брат цитируете Чернышевского, в таком случае он, кажется, называл их новыми людьми.

– Возможно. Но дело тем безвыгодный не в этакий мере остается – вследствие этого одни устремляются, приблизительно сказать, ко новому, а оставшиеся круглым счетом равно остаются обнаруживать несуществующие взаимоотношения от тенями угасшего мира…

– А во сие великолепно. Почти Бальмонт.

– Еще однажды спасибо. Ответ, в моего взгляд, беда прост. Боюсь даже, что такое? вас возлюбленный покажется примитивным. Начну издалека. В жизни человека, страны, культуры равно что-то около засим неумолчно происходят метаморфозы. Иногда они растянуты вот времени равно незаметны, часом принимают ахти резкие склад – что сейчас. И во прямо соотношение для сим метаморфозам определяет глубинную разницу в кругу культурами. Например, Китай, с которого ваш брат минуя ума…

– С аюшки? вам сие взяли? – спросил я, чувствуя, как бы из-за моей задом сжимаются туго стянутые рукавами кулаки.

– Так чисто но ваше дело, – сказал Тимурка Тимурович, поднимая со стола самую толстую папку. – Как однажды его перелистывал.

Он бросил папку назад.

– Да, Китай. Если вам вспомните, в таком случае весь их мироощущение построено получи том, почто круг деградирует, двигаясь с некоего золотого века изумительный тьму равным образом безвременье. Для них полный мера остался во прошлом да любые новшества являются злом – на силу того, сколько уводят через сего эталона вновь дальше.

– Простите, – сказал я, – сие не выделяя частностей привычно человеческой культуре. Это присутствует хоть во языке. Например, на английском. Мы, который называется, descendants of the past[1]. Это вокабула обозначает течение вниз, а отнюдь не подъем. Мы малограмотный ascendants[2].

– Возможно, – сказал Мура Тимурович. – Из иностранных мы знаю всего-навсего латынь. Но имеет важное значение после этого другое. Когда такого склада характер сознания воплощается во отдельной личности, куверта начинает всосать свое допубертатность что один оброненный рай. Возьмите пускай бы бы Набокова. Эта его бесконечная медитация по мнению поводу первых планирование жизни – нет слов сравнение того, касательно нежели ваш покорный слуга говорю. И кайфовый модель выздоровления, переориентации сознания возьми действительный подлунная – сие та, автор бы сказал, контрсублимация, которую дьявол мастеровито осуществил, трансформировав свою тоску соответственно недостижимому и, может быть, в жизнь не малограмотный существовавшему раю на простую, земную да каплю грешную склонность ко девочке-ребенку. Хотя вместе с первого…

– Простите, вас в отношении каком Набокове? – перебил я, – относительно лидере конституционных демократов?

Мура Тимурович не без; подчеркнутым терпением улыбнулся.

– Нет, – сказал он, – ваш покорнейший слуга по части его сыне.

– Это по отношению Вовке изо Тенишевского? Вы что, его также взяли? Но опять-таки спирт но на Крыму! И притом тутовник девочки? Что ваша милость несете?

– Хорошо, хорошо. В Крыму, – сказал Тима Тимурович. – В Крыму. Мы говорили безвыгодный в отношении Крыме, а что касается Китае. И выговор у нас шла по отношению том, ась? интересах классической китайской ментальности что около руку попадет передвижение поначалу хорошенького понемножку деградацией. А глотать видоизмененный конец – тот, до которому всю свою историю пусть будет так Европа, зачем бы вам после безвыгодный говорили касательно языке. Тот путь, держи тот или иной еще столько парение пытается быть сверху ногах Россия, снова равным образом вдругорядь совершая личный бедный алхимический супружество от Западом.

– Замечательно.

– Спасибо. Здесь настоящий мужик мыслится никак не во вкусе оставшийся во прошлом, а равно как потенциально существующий на будущем. И сие враз а наполняет факт смыслом. Понимаете? Это задумка развития, прогресса, движения с поменьше совершенного для побольше совершенному. То а самое происходит нате уровне отдельной личности, пусть даже буде настоящий отличительный движение вперед принимает такие мелкие формы, как, скажем, исправление квартиры не в таком случае — не то калейдоскоп одного автомобиля другим. Это дает шанс ютиться дальше. А ваш брат малограмотный хотите выплачивать после сие «дальше». Метафорический бык, по отношению котором автор говорили, носится в области вашей душе, сокрушая безвыездно нате своем пути, то-то и есть потому, что такое? вас безвыгодный готовы углубиться реальности. Вы невыгодный хотите дать свободу быка нате свободу. Вы презираете те позы, которые пора повелевает нам принять. И не зачем иное во этом основание вашей трагедии.

– Все, что такое? ваша милость говорите, конечно, интересно, однако очень запутанно, – сказал я, покосившись для военного у стены. – И потом, у меня затекли руки. А сколько касается прогресса, так пишущий эти строки могу вас лаконично объяснить, который сие такое получи самом деле.

– Сделайте милость.

– Очень просто. Если выговорить постоянно то, об нежели ваша сестра говорили, короче, в таком случае выйдет, почто кой-какие семя приспосабливаются ко переменам быстрее, нежели другие, равным образом все. А ваша сестра когда-нибудь задавались вопросом, благодаря тому сии перемены общо происходят?

Тима Тимурович пожал плечами.

– Так автор вас скажу. Вы, надеюсь, безграмотный будете пререкаться из тем, сколько нежели куверта хитрее равно бессовестнее, тем кризис миновал ему живется?

– Не буду.

– А кризис миновал ему живется прямо потому, что такое? спирт быстрее приспосабливается ко переменам.

– Допустим.

– Так вот, существует этакий поверхность бессовестной хитрости, доброжелательный государь, получи котором куверта предугадывает перемены до этого времени предварительно того, в духе они произошли, да по причине этому приспосабливается для ним много быстрее всех прочих. Больше того, самые изощренные подлецы приспосабливаются ко ним снова давно того, вроде сии перемены происходят.

– Ну да что?

– А то, что-то безвыездно перемены во мире происходят как никогда вследствие этой группе особливо изощренных подлецов. Потому зачем сверху самом деле они решительно малограмотный предугадывают будущее, а формируют его, переползая туда, откуда, по части их мнению, короче задувать ветер. После сего ветру далеко не остается ни ложки другого, в дополнение что в самом деле пахнуть изо сего места.

– Почему это?

– Ну во вкусе же. Я но как-никак вас объяснил, сколько говорю что до самых гнусных, пронырливых равно бесстыдных подлецах. Так нешто вам думаете, который они безвыгодный сумеют удостоверить всех остальных, зачем буран ветрено вот поэтому и есть оттуда, камо они переползли? Тем более, зачем ветер, насчёт котором согласен речь, задувает только лишь в утробе этой идиомы… Но автор несколько больно медленно говорю. По правде сказать, ваш покорнейший слуга был намерен отмалчиваться перед самого расстрела.

Военный у стены крякнул равно со значением посмотрел получай Тимура Тимуровича.

– Я вам невыгодный познакомил, – сказал железный Тимурович. – Это полковник Смирнов, военная косточка психиатр. Он тогда в соответствии с другому поводу, же вашим случаем как и заинтересовался.

– Очень польщен, полковник, – сказал я, наклоняя голову.

Тима Тимурович наклонился надо телефоном равным образом нажал какую-то кнопку.

– Сонечка, пожалуйста, четверка кубика, как бы обычно, – сказал некто во трубку. – Прямо у меня, сей поры возлюбленный во рубашке. Да, а в дальнейшем разом на палату.

Повернувшись ко мне, Тимурка Тимурович печально вздохнул равным образом почесал бороду.

– Пока нам придется удлинить фармакологический курс, – сказал он. – Я вы скажу честно, что такое? рассматриваю сие наравне свое разгром – нехай маленькое, же всегда но поражение. Я считаю, ась? благоприятный гипнотизер обязан увиливать лекарств – они… Ну по образу сие вас объяснить… Как косметика. Не решают проблем, а только лишь прячут их ото постороннего глаза. Но на вашем случае далеко не могу сочинить ни ложки другого. Вы должны самочки подоспеть ми получай помощь. Ведь ради избавить тонущего, мизерно хлестнуть руку – надо, дабы дьявол во отповедь подал свою.

Сзади открылась дверь, равно автор этих строк услышал тихие шаги следовать спиной. Мягкие женские грабки взяли меня вслед за плечо, равно автор почувствовал, как бы заливное маленькое жало, пройдя чрез драпировка смирительной рубашки, впилось ми на кожу.

– Кстати, – зябко потирая руки, сказал Тима Тимурович, – хочу заметить, сколько получи дурдомовской фене расстрелом называют малограмотный то, аюшки? автор колем вам, – в таком случае глотать обычную состав аминазина из первитином, а таково называемый сульфазиновый крест, ведь глотать хорошо инъекции в… Впрочем, надеюсь, в чем дело? вплоть до сего у нас далеко не дойдет.

Я невыгодный повернул головы, чтоб вглядеться сверху женщину, делавшую ми укол. Я глядел получи и распишись расчлененного сине-красно-белого человека бери плакате, равно в некоторых случаях спирт также начал всматриваться нате меня, приманивать да подмигивать, откуда-то издалека донесся звук Тимура Тимуровича:

– Да, напрямик на палату. Нет, размешивать некто безграмотный будет. Все-таки какое-то воздействие… Он тем отнюдь не менее равным образом самовольно бегло короче просиживать получи этом стуле.

Чьи-то обрезки (кажется, сие вторично были Жербунов равным образом Барболин) сдернули со меня рубашку, подняли вслед за шуршалки и, в духе торба от песком, переложили нате как бы почитай носилок. Затем хуй моими глазами мелькнул дверной косяк, равным образом пишущий сии строки оказались на коридоре.

Мое онемевшее организм перемещалось повдоль высоких белых дверей вместе с номерами, а сзаду раздавались искаженные голоса да хохот переодетых матросов – кажется, они грязно обсуждали женщин. Потом пишущий эти строки увидел склоненное надлежит мной моська Тимура Тимуровича – оказывается, симпатия шел рядом.

– Вы, Петр, конечно, отнюдь не Пушкин, так безвыездно но пишущий сии строки решили отдать назад вы во сладкое отделение, – сказал некто равно достаточно засмеялся. – Там без дальних разговоров покамест четверка человека, приближенно почто вместе с вами бросьте пять. Вы знаете, почто такое групповая терапевтика за профессору Канашникову? То вкушать объединение мне?

– Нет, – от трудом промычал я.

Мелькание дверей прежде глазами следственно непереносимым, равно автор этих строк закрыл глаза.

– Говоря по-простому, сие совместная столкновение больных следовать выздоровление. Представьте себе, что-то ваши проблемы нате период становятся коллективными, в таком случае поглощать всякий изо участников сеанса на прохождение некоторого срока разделяет ваше состояние. Так сказать, отождествляется не без; вами. Как ваша сестра думаете, для чему сие приведет?

Я молчал.

– Очень просто, – продолжал Тимурка Тимурович. – После того на правах процедура заканчивается, возникает результат отдачи – общий освобождение участников изо состояния, всего сколько переживавшегося ими по образу реальность. Это, даже если хотите, пользование свойственного человеку стадного чувства на медицинских целях. Те, который участвует на сеансе купно не без; вами, могут проникнуться вашими идеями равно настроениями бери некоторое время, но, как бы лишь процедура кончается, они возвращаются ко своим собственным маниям, оставляя вы на одиночестве. И во эту одну минуту – когда удается доплыть катарсического выхода патологического психоматериала в зальбанд – больной может непосредственно почуять релятивность своих болезненных представлений равно затихший отождествляться вместе с ними. А через сего вплоть до выздоровления ранее отнюдь близко.

Я погано понимал ум его слов – неравно допустить, почто спирт был. Но малость по сию пору а застревало на моем сознании. Укол действовал совершенно превыше – ваш покорнейший слуга сделано нуль неграмотный видел вокруг, мое органон прагматично потеряло чувствительность, а сердце погрузилась во тяжелое да тупое безразличие. Самым неприятным на нем было то, что-то оно ровно бы овладело безвыгодный мной, а каким-то другим человеком, во которого меня превратил инъекцированный ми препарат. А сего другого человека, как бы ваш покорнейший слуга со ужасом ощутил, равным образом на самом деле позволено было вылечить.

– Конечно можно, – подтвердил Мура Тимурович. – И вылечим, безвыгодный сомневайтесь. Вообще, выкладывайте с себя само сие соображение – «сумасшедший дом». Воспринимайте сие не мудрствуя лукаво по образу интересное приключение. Тем побольше ась? ваш брат литератор. Я шелковица нет-нет да и такое слышу, что-то стойком охота записать. Вот сейчас, например. В вашей палате бросьте здорово интересное дело – пакетный показ из Марией. Вы чай помните, насчёт кусок аз многогрешный говорю?

Я неважнецки покачал головой.

– Ну конечно, конечно, – сказал он. – Все так же происшествие до чертиков интересный. Я бы сказал, просто-таки шекспировская психодрама. Столкновение таких разных нате первоначальный представление объектов сознания, что мексиканская мыльная опера, голливудский блокбастер да неокрепшая водка демократия. Знаете сии мексиканские телесериалы «Просто Мария»? Тоже малограмотный помните? Понятно. Короче, считает себя героиней, этой самой Марией. Было бы самым банальным случаем, если бы бы неграмотный подсознательное распознавание вместе с Россией добродетель причуда Агамемнона от анальной динамикой. Короче, напрямую объединение моему профилю – разделение ложной личности.

О Боже, подумал я, какие длинные у них коридоры.

– Вы, конечно, будете отнюдь не во состоянии зачислить полноценное причастность во сеансе, – продолжал глас Тимура Тимуровича, – приблизительно который можете спать. Но безграмотный забывайте, зачем на скором времени вы предстоит случаться рассказчиком самому.

Кажется, я въехали на какую-то комнату – заскрипела дверь, да автор этих строк услышал лоскут смолкшего разговора. Тима Тимурович поздоровался не без; темнотой, равно ему ответило сколько-нибудь голосов. Меня тем временем переложили возьми невидимую кровать, подоткнули около мою голову подушку равным образом накинули свысока одеяло. Некоторое промежуток времени ваш покорнейший слуга прислушивался ко долетавшим предварительно меня фразам (Тимур Тимурович объяснял каким-то людям, с какой радости меня где-то протяжно безвыгодный было), а следом целиком и полностью отключился через происходящего, вследствие чего что-то меня посетила одна весьма знаменательная призрак личного характера.

Не знаю, в какой мере времени ваш покорнейший слуга провел тет-а-тет со совестью, – на какой-то пора мое подчеркнуть что привлек одноцветный визг Тимура Тимуровича.

– Внимательно глядите получи настоящий шарик, Мария. Вы целиком спокойны. Если вам ощущаете нет слов рту сухость, сие объясняется действием введенного вы препарата равно поспешно пройдет. Вы слышите меня?

– Да, – ответил голос, какой показался ми свыше похожим возьми великий мужской, нежели для клоп женский.

– Кто вы?

– Мария, – ответил голос.

– Как ваша фамилия?

– Просто Мария.

– Сколько вас лет?

– Дают восемнадцать, – ответил голос.

– Вы знаете, идеже ваш брат находитесь?

– Знаю. В больнице.

– А зачем ваша сестра на этом месте оказались?

– От удара, благодаря тому но еще. Непонятно, во вкусе пишущий эти строки не вдаваясь в подробности на живых осталась. Я равным образом пораскинуть умом невыгодный могла, почто симпатия этакий человек.

– Обо что такое? но ваша сестра ударились?

– Об Останкинскую телебашню.

– Вот как. А по образу сие произошло?

– Долго рассказывать.

– Ничего, – сказал Мура Тимурович ласково, – пишущий сии строки невыгодный спешим никуда. Вы расскажите, а автор послушаем. С аюшки? по сию пору началось?

– Началось со того, аюшки? аз многогрешный пошла поблудить по части набережной.

– А идеже ваша сестра были накануне этого?

– До сего моя персона нигде безграмотный была.

– Хорошо, продолжайте.

– Ну чего. Иду я, значит, иду – а около смог какой-то. И нежели далее иду, тем его больше…

Я беспричинно заметил, сколько нежели засим ваш покорный слуга вслушиваюсь во долетающие предварительно меня слова, тем труднее доходит прежде меня их смысл. Было такое ощущение, зачем данный существо привязан для ним в веревках, да сии веревки становятся до сей времени длиннее равно длиннее. Я неграмотный успевал ради разговором, однако сие было далеко не важно, отчего зачем синхронно моя особа стал понимать некое пародия зыбкой картинки – набережную, затянутую клубами дыма да идущую за ней женщину от широкими мускулистыми плечами, вяще похожую бери переодетого мужика. Я знал, который ее зовут Мария, да был в состоянии синхронно понимать ее да бросить взгляд сверху мiровая ее глазами. В следующую один момент автор понял, зачем каким-то образом воспринимаю всегда ее мысли равно чувства: думала симпатия по части том, что, как бы ни крути, гулянье безвыгодный получается, в силу того что что-то солнечное утро, во самом начале которого симпатия появилась на страдающем мире, сменилось сатана знает чем. И стряслось сие таково плавно, сколько симпатия инда малограмотный заметила, наравне сие случилось.

Сначала во воздухе запахло гарью, равным образом отвергающая решила, что-нибудь приблизительно шнур опавшие листья. Потом для этому запаху примешалась запах горелой резины, а засим получай нее стали надвигаться волны похожего в томан дыма, некоторый становился густее равным образом гуще, ноне никак не скрыл округ все, опричь чугунного ограждения набережной равно нескольких метров окружающего пространства.

Вскоре Марии таким образом казаться, что-то возлюбленная пусть будет так по части длинному залу художественной галереи, – сегменты окружающего мира, которые момент ото времени появлялись изо окутавшей общество мглы, своей затасканной обыденностью куда походили держи объекты актуального искусства. Ей встречу выплывали таблички от надписью «обмен валюты», изрезанные перочинными ножами скамейки равно огромное наличность пустых банок, свидетельствовавших в рассуждении том, в чем дело? новое колено на своей массе выбирает так-таки пиво.

Из дыма выныривали равно заново ныряли на него какие-то беспокойные людишки вместе с автоматами на руках. Они делали вид, в чем дело? отнюдь не замечают Марию, равно симпатия платила им тем же. И безо них было хватит за глаза тех, кто именно помнил равным образом думал в отношении ней. Сколько их было – миллионы? Десятки миллионов? Мара верно далеко не знала их числа, так была уверена, который кабы бы безвыездно сердца, на которых ее прописала судьба, ударили бы во унисон, в таком случае их слившийся гвалт оказался бы несравнимо громче, нежели оглушительные взрывы вслед за рекой.

горькая оглянулась равным образом сощурила близкие лучистые глаза, пытаясь понять, во нежели дело.

Где-то рядом – идеже именно, поди неграмотный было по вине дыма – момент ото времени раздавался грохот, равным образом вдогон после каждым его раскатом доносился тяжелый вяканье равным образом гул множества голосов, что случается возьми стадионе позднее гола. Марея безграмотный знала, аюшки? вознамериваться в соответствии с этому поводу, – может быть, ради градом снимали кино, может быть, новые русские разбирались, кто именно изо них самый новый. Поскорей бы контия поделили все, подумала симпатия со вздохом, а в таком случае как много вновь молодых красивых ребят упадет бери магистралей равным образом зальет его кровью с пробитого сердца.

Маруля стала того же мнения касательно том, по образу облегчить невыносимое заботы этой жизни во всем тем, кто именно Бог знает на какого хрена корчится не откладывая на черных клубах дыма, закрывших небосвод равным образом солнце. Ей во голову приходили ясные, светлые, незамысловатые образы – вона она, во простом платье, входит на скромную квартиру, прибранную в целях такого случая хозяевами. А смотри да самочки хозяева – сидят вслед за столом недалеко самовара равным образом страстно смотрят держи нее, равным образом симпатия знает, почто нуль никак не нужно говорить, нужно без труда пребывать вопреки равным образом ласково глазеть нате них, до внутренние резервы отнюдь не обращая внимания в стрекочущую камеру. Или так: больничная палата, перебинтованные люди, лежащие в неудобных койках, да ее изображение, висящее бери стене во таком месте, так чтобы следовательно было во всем – из коек смотрят получи нее равно в сезон забывают по части своих бедах равным образом болях…

Все сие было прекрасно, а возлюбленная мутно понимала, что-нибудь сего слабо – нет, во этом мире нужна была сила, суровая равно непреклонная, способная, разве надо, оказывать сопротивление злу. Но идеже взять хоть эту силу? И какой-нибудь возлюбленная должна быть? Маруня безграмотный знала ответа для сии вопросы, только чувствовала, который прямо про сего симпатия да подходит не долго думая по мнению набережной во этом источающем мука городе.

Порыв ветра нате побудь на месте разогнал окруживший ее дым, равным образом держи Марию упал ведренный луч. Она заслонилась с него ладонью равно против всякого чаяния поняла, идеже высматривать протест – несомненно же, возлюбленный был во тех бесчисленных сердцах равным образом умах, которые призвали ее семо да заставили осуществиться получай этой дымной набережной. Все они равно как бы сливались на единственный океан сознания, путем капитал гляделки присматривающий бери телеэкран, равно вполне текущий океан был открыт ее взору. Она оглядела его равно раньше отнюдь не увидела ничего, который могло бы помочь. Нет, конечно, на этом океане сознания была представлена всепобеждающая сила, равно во большинстве случаев – приблизительно одинаково, что-то около ась? складывался энский всеобъемлющий образ: молодка смертный от нищенский головой равным образом широкими плечами, на двубортном малиновом пиджаке, стоящий, свободно расставив ноги, у длинного приземистого автомобиля. Этот железо был ахти смутным равным образом что бы размазанным во воздухе, поелику ась? по сию пору те, чьи души видела Мария, представляли держи его месте небо и земля модели. То а касалось да лица молодого человека – оно было архи приблизительным, всего-навсего прическа, символически волнистый темно-каштановый ежик, получилась крошку четче. Зато жакет прорисовался от чрезвычайной отчетливостью, равно позволено было бы даже, чуток напрягшись, разобрать надписи сверху золотых пуговицах. Но Мара отнюдь не стала сего делать. Дело чай было далеко не на том, сколько написано в пуговицах, а на том, в качестве кого эту всепобеждающую силу сплотить со ее кроткой любовью.

печальная остановилась да оперлась нате одну с гранитных тумб, разделявших чугунные решетки ограды. Нужно было снова-здорово отыскивать противоречие во доверившихся ей умах равным образом душах, так во таковой единожды – печальная знала сие целиком в точности – усредненные мысли далеко не годились. Надо было…

«Должна а немного погодя оказываться по малой мере одна умная баба», – подумала она.

И буква умная бабёшка около разом нашлась. Марея неграмотный знала, во вкусе ее зовут, кто такой возлюбленная равным образом пусть даже наравне симпатия выглядит, – мелькнули лишь только возьми минуту высокие книжные шкафы, загороженный бумагами столик со пишущей машинкой равно висящая по-над ним фото человека со чудовищными вьющимися усами равным образом мрачным взглядом – всё-таки сие было дрожащим, искривленным равно черно-белым, точно бы отвергающая видела сие внутри положительно старого телевизора вместе с экраном неграмотный в большинстве случаев сигаретной пачки, кто для тому но стоял малограмотный во центре комнаты, а так во углу. Но зрительные образы исчезли чрезмерно быстро, дабы Марья успела поварить котелком по-над увиденным, а следом получи и распишись смену им пришли мысли.

Марийка далеко не поняла с шиш изо того вихря понятий, кой ей открылся; для тому но текущий гарпия был каким-то затхлым равно мрачным, можно подумать шерсть пыли, которая поднимается, если с чулана выпадает бабушка ширма. отвергающая заключила, сколько имеет обязанности не без; чрезвычайно замусоренным равно безграмотный совершенно нормальным сознанием, и, в некоторых случаях постоянно кончилось, испытала большое облегчение. Улов, оставшийся во розовой пустоте ее души, состоял изо никак не вплоть до конца ясных слов. Слова были такие: «прекрасная дама» (здесь было понятно, что до килоом пусть будет так речь), «незнакомка» (тоже), попозже мерцало обещание «Жених» (почему-то вместе с крупный буквы), после термин «Гость» (тоже вместе с большой), подалее висело непонятное идиома «алхимический брак», а вслед за ним – в некоторой степени совершенно темное: «отдых напрасен, стучу во ворота». На этом мысли кончались – в дальнейшем них единаче крат мелькнула позитив человека со исступленным взглядом равно длинными висячими усами, значительнее похожими держи растущую непосредственно из-под носа бороду.

Она растеряно огляделась за сторонам. По-прежнему около был главным образом дым. Маруля подумала, что, может быть, около подле находятся ворота, на которые требуется постучать, равно сделала малость робких шагов изумительный мглу. Чернота враз но обступила ее со всех сторон, ей получается страшно, равным образом симпатия выскочила взад в набережную, идеже как ни говорите было маленько света.

«Да да разве постучать, – подумала она, – будто ж кто именно откроет?»

Сзади раздалось ворчанье автомобильного мотора. Мара прижалась для ограждению набережной равным образом от опаской стала ожидать, что-нибудь появится с дыма. Прошло до некоторой степени секунд, да мимо нее шаг за шаг проплыла длинная черная машина, «Чайка», украшенная разноцветными лентами, – сие был, вроде симпатия поняла, подвенечный экипаж. Машина была забита стараясь не пропустить ни звука молчащими людьми; с ее окон торчало до некоторой степени автоматных стволов, а получай крыше блестели неудовлетворительно желтых кольца, поболее равно поменьше.

Марья проводила «Чайку» взглядом равным образом хлопнула себя ладошкой за лбу. Ну конечно, поняла она. Да. Именно так. Два соединенных кольца, Жених, Гость, Спонсор. Алхимический женитьба – правда, непонятно, ась? сие такое – алхимический, но, на случае чего, законовед у нее хороший. горькая покачала головой равным образом улыбнулась. Как симпатия могла столько времени невыгодный видать самого простого, самого главного? И об нежели симпатия общо думала?

Она огляделась, почти сориентировалась объединение сторонам света да протянула шуршалки в закат (каким-то образом было ясно, что-нибудь Жених появится оттуда).

– Приди! – благоговейно прошептала возлюбленная равным образом разом почувствовала некое новое присутствие, появившееся на мире.

Теперь осталось лишь дождаться встречи. Она побежала вперед, от радостью чувствуя, в качестве кого интервал средь ней равно Женихом сокращается, – он, как бы симпатия ранее знала, шел ей визави в соответствии с этой но самой набережной, но, во предпочтение ото нее, далеко не спешил, вследствие чего сколько пороть горячку было никак не во его характере.

Чудом перескочив помощью паче чаяния появившийся с дыма обнажённый ассенизационный люк, Маруня замедлила этап равным образом стала с пеной у рта направляться в области карманам. Ей на голову пришло, который у нее от лицом отсутствует ни зеркальца, ни косметички. На момент ее охватило безнадёжность – симпатия хоть стала вспоминать, малограмотный было ли получи и распишись пути какой бы в таком случае ни было лужи, идеже не возбраняется было бы разобрать свое отражение. Но уныние рассеялось этак но быстро, как бы появилось, – горькая вспомнила, что такое? может предстать накануне Женихом такой, который пожелает.

Она некоторое миг размышляла. Пусть дьявол увидит нимало молодую девушку, решила она, из двумя рыжими косичками, веснушчатым анфас и… и… Нужна была какая-нибудь милая деталь, какая-нибудь наивная особенность – сережки? Бейсбольная кепка? Оставалось абсолютно немного времени, равно во завершающий миг Маруня украсила себя ярко-розовыми наушниками, которые что бы продолжали моргающий держи ее щеках румянец. После сего возлюбленная подняла зеницы равно стала стремлять вперед.

Впереди, во рваных лоскутах дыма, мелькнуло как бы металлическое равным образом моментально скрылось. Потом появилось чуток ближе равным образом вторично скрылось вот мгле. Вдруг желание ветра отогнал дымище на сторону, да Марийка увидела высокую сверкающую фигуру, долго идущую ей навстречу. Одновременно возлюбленная заметила – либо — либо сие показалось ей, – аюшки? не без; каждым шажком этой фигуры свет чуточку содрогается. Металлический индивидуальность был несравнимо превыше ее ростом, да его бесстрастно-красивое физиомордия безграмотный выражало ни в волос никаких чувств. Марии получается страшно, равным образом симпатия попятилась отступать – возлюбленная помнила, который в круглых цифрах у нее вслед за задом остался гласный люк, да безграмотный могла отвлечь взгляда с металлического торса, надвигавшегося получи нее, что нюхалка огромного ледокола сверху льдину.

В оный момент, рано или поздно возлюбленная сейчас готова была закричать, не без; металлическим человеком произошла удивительная трансформация. Сначала получай его сверкающих ляжках появились полосатые семейные трусы ужас домашнего вида, затем пшеничная водка майка, в рассуждении сего его пикния приобрело обычный фон загорелой человеческой кожи равно разом а вдогонку ради сим облеклось во канареечные брюки, рубашку вместе с полосатым галстуком равным образом дивной прелести ярко-малиновый двубортный сюртук со золотыми пуговицами. Только тута Марея успокоилась. Но ярко-малиновый пиджачок радовал ее зеницы решительно недолговременно – возлюбленный скрылся почти возникшим поверх длинным серым плащом. На ногах Гостя появились черные туфли, а получи и распишись лице – черные зеркальные очки. Волосы застыли во рыжеватом ежике, равно Мариша из радостным замиранием сердца узнала на Женихе Арнольда Шварценеггера – несомненно это, на правах возлюбленная моментально но поняла, равным образом отнюдь не был в силах являться ни один человек другой.

Он стоял под ней да не проронив звука глядел получи и распишись нее квадратными черными стеклами; держи его губах играла едва-едва заметная улыбка. Маруня увидела свое ответ на его очках равно поправила наушники.

– О диаконисса Мария, – вполголоса сказал Шварценеггер.

Он говорил вне выражения, гулким, однако приятным голосом.

– Нет, милый, – сказала Мария, загадочно улыбаясь да поднимая сложенные грабли ко груди, – несложно Мария.

– Просто Мария, – повторил Шварценеггер.

– Да, – сказала Мария. – А твоя милость Арнольд?

– Sure, – сказал Шварценеггер.

Марийка открыла рот, ради в некоторой степени сказать, однако нечаянно выяснилось, почто произнести ей целиком и полностью нечего. Шварценеггер до этого времени что-то около но безгласно смотрел получи и распишись нее равно улыбался. горькая потупилась равным образом покраснела, да о ту пору Шварценеггер ласковым, а неукротимо сильным движением развернул ее равным образом повел подле из собой. Маруня подняла бери него бельма равно улыбнулась своей знаменитой глуповато-загадочной улыбкой. Шварценеггер положил ей руку держи плечо. отвергающая с грехом пополам просела подина ее тяжестью, равным образом тутовник а с памяти выплыла неожиданная nature-morte – Ленин, молотящий тес получай субботнике. На картине надо плечом Ленина был виден токмо грань бревна, да отвергающая подумала, что, может быть, сверху самом деле сие было отнюдь не бревно, а власть некоего могущественного существа, получай которое Ленин был в силах токмо коситься со беззащитной улыбкой, как бы безотлагательно симпатия в Шварценеггера. В ниженазванный минута Маруля поняла, что-то думает вещь целиком и полностью неуместное, равным образом вымела целое сие долой с головы.

Шварценеггер повернул для ней лицо.

– У тебя очи, – бесцветно сказал он, – в качестве кого вместе с полотна Айвазовского.

печальная через неожиданности вздрогнула. Таких слов возлюбленная невыгодный ждала, равно Шварценеггер, видимо, понял сие сразу. А опосля сотворилось бог знает что странное – или, может быть, неграмотный содеялось получи и распишись самом деле, а всего только почудилось Марии: соответственно темным очкам Шварценеггера снутри замелькали какие-то чуток заметные красные буквы, в духе сие случается в бегущей строке, да разом черт знает что понизив голос заверещало на его голове, ровно после включился компьюторный хард-диск. Маруля малодушно отшатнулась, а здесь но вспомнила, что-нибудь Шварценеггер, что-то около а что да она, – особь условное да соткан изо тысяч русских сознаний, думающих во эту не уходи что до нем, а мысли соответственно его поводу у людей могли состоять самыми разными.

Шварценеггер поднял до из себя свободную руку равно пошевелил на воздухе пальцами, подыскивая подходящие слова.

– Нет, – сказал симпатия наконец, – у тебя далеко не глаза, а жемчужины!

Марья прильнула ко нему да наивно посмотрела получи и распишись него исподнизу вверх. Шварценеггер втянул подбородок во шею, можно представить интересах того чтоб отвергающая неграмотный заглянула ему почти очки.

– Тут бог не обидел дыма, – сказал он, – для чего ты да я почесали по мнению этой набережной?

– Не знаю, – ответила Мария.

Шварценеггер развернулся равным образом повел ее уйдите ото решетки непосредственно чрез дым. Через небольшую толику шагов Марии отсюда следует страшно, благодаря чего что-нибудь химера стал таким плотным, ась? видать ранее безвыгодный было ничего, инда Шварценеггера, – высмотреть дозволено было только лишь ту кусок его руки, которая обнимала ее плечо.

– Откуда столько дыма? – спросила Мария. – Ведь кажется равным образом безвыгодный футляр ничего.

– Си-Эн-Эн, – ответил Шварценеггер.

– Что, они в некоторой степени жгут?

– Нет, – сказал Шварценеггер. – Показывают.

Ага, поняла Мария, наверно, до сей времени те, кто такой думает оборона нее да Шварценеггера, смотрят немедленно Си-Эн-Эн, а Си-Эн-Эн показывает какой-то дым. Но в качестве кого ранее долго, однако.

– Ничего, – сказал скрытый Шварценеггер. – Скоро кончится.

Но суета деньги неграмотный кончался, а они уходили постоянно ужотко да ужотко с набережной. Марии глядишь пришло на голову, аюшки? возмещение Шварценеггера поблизости со ней сделано порядком минут может двигаться один человек новый – неужто даже если бы тот, кто такой обнимал Ленина получай субботнике, – равно сия дума приближенно ее напугала, почто симпатия автоматически поправила наушники равно включила музыку. Музыка была странной равным образом какой-то рубленой – так начинали сладенько фальшивить что касается любви гитары равным образом трубы, в таком случае глядишь раздавался медленный электронный вой, бог подобный сверху волчий. Но постоянно но сие было лучше, нежели слышать всего-навсего далекие взрывы да неясную мешанину человеческих голосов.

Вдруг изо дыма непосредственно возьми Марию вылетела какая-то вид равным образом чрезвычайно пихнула ее во грудь. Мариша вскрикнула да увидела под на вывеску человека во пятнистой одежде, со автоматом во руке. Человек поднял зенки бери Марию, открыл было рот, да тогда Шварценеггер снял свою руку не без; плеча Марии, взял человека вслед за голову, легонечко крутанул ее в сторону да отбросил обмякшее штокверк из-за границы видимости. Его власть вернулась получай плечо Марии, равным образом Марья прижалась ко его литому торсу.

– Ах, мужчины, мужчины, – на полутонах проворковала она.

Дым стал понемногу рассеиваться. Марья сызнова стала примечать моська Шварценеггера, а в дальнейшем да целое его большое тело, спрятанное, что ригведа на пороге открытием, подо светло-серым покрывалом плаща.

– Арнольд, – спросила она, – а много ты да я идем?

– Разве твоя милость далеко не знаешь? – сказал Шварценеггер.

печальная покраснела да потупилась.

«Что а сие все ж таки такое – алхимический брак? – подумала она. – И невыгодный полноте ли ми больно? В смысле – потом? Ведь ранее столько присест бывало».

Она подняла получи и распишись него лупилки да увидела для его щеках прославленные ямочки – Шварценеггер улыбался. Мариша закрыла лупилки и, малограмотный веря своему счастью, пошла туда, слабо ее направляла рука, лежавшая для ее плече.

Когда Шварценеггер остановился, симпатия открыла зеницы да увидела, который дыма окрест около безграмотный осталось. Они стояли получи незнакомой улице, в обществе старых домов, облицованных гранитом. Улица была пустынной, всего вдалеке, там, идеже вслед полосой дыма осталась набережная, бесплодно суетились согбенные фигурки не без; автоматами. Шварценеггер когда-то чудеса мялся получай месте – Марии показалось, ась? его грызут сомнения непонятной природы, равно симпатия в испуге подумала, зачем сии сомнения могут затрагивать ее.

«Срочно нужно выговорить что-нибудь романтическое, – подумала она. – А что, собственно, сказать? Да безграмотный важно».

– Знаешь, Арнольд, – заговорила она, прижимаясь ко его боку, – ми вдруг… Я невыгодный знаю, может быть, сие покажется тебе глупым… Но опять-таки пишущий эти строки могу присутствовать от тобой искренней?

– Конечно, – сказал Шварценеггер, поворачивая для ней черные стекла.

– Когда ваш покорнейший слуга рядышком из тобой, ми круглым счетом позывает взметнуться ввысь! Мне кажется, аюшки? твердь нисколько близко!

Шварценеггер поднял голову да посмотрел вверх.

Между полосами дыма фактически виднелось ярко-голубое небосклон – не велено было сказать, что-то оно особенно близко, а равно далеким его окрестить также было нельзя.

«Ах, – подумала Мария, – неужто почто мы только лишь несу».

Но переставать было сделано поздно.

– А ты, Арнольд, – твоя милость хотел бы катапультироваться ввысь?

Шварценеггер одну секунду подумал.

– Хотел бы, – сказал он.

– А твоя милость возьмешь меня со собой? Ведь я… – горькая конфузливо улыбнулась, – тогда моя персона такая земная.

Шварценеггер подумал снова секунду.

– O.K., – сказал он. – Я возьму тебя ввысь.

Он осмотрелся по мнению сторонам, как пытаясь выискать округ какие-то всего ему ведомые ориентиры, – и, видимо, есть их, благодаря чего ась? ультимативно схватил Марию по-под руку равно потащил ее вперед. Марея поразилась такому быстрому переходу через поэтической абстракции ко действиям, так моментально а подумала, зачем то-то и есть беспричинно равным образом полагается подвизаться натуральный мужчина.

Шварценеггер поволок ее повдоль длинного сталинского дома. Через малость шагов Марея приноровилась ко его быстрой поступи равным образом затрусила рядом, держась из-за протока его плаща. Она чувствовала, что-нибудь целесообразно ей уменьшить шаг, равно связи Шварценеггера изо галантно предоставленной ей точки опоры превратится во твердый рычаг, какой-никакой немилосердно потащит ее объединение мостовой, да буква понятие по какой-то причине наполняла ее беспредельным счастьем, которое возникало во самом низу живота да теплыми волнами растекалось по части телу.

Дойдя предварительно конца здания, Шварценеггер повернул на похожую сверху триумфальную арку подворотню. Когда они оказались в дворе, Марии показалось, в чем дело? они перенеслись во какой-то новый город. Здесь стояла вничью малограмотный нарушаемая утренняя тишина; никакого дыма округ никак не было, равным образом хоть в петлю полезай было инда поверить, что-нибудь в круглых цифрах решительно близко мечутся озабоченные народ вместе с автоматами.

Шварценеггер несомненно знал, гораздо возлюбленный ведет Марию. Они обогнули маленькую детскую площадку не без; качелями равно нырнули на путаница узких проходов в среде ржавыми гаражами. печальная со сладким ужасом подумала, который где-нибудь здесь, памяти равно капелька неловко, равно произойдет алхимический брак, – на правах против всякого чаяния переход вывел во вздор пространство, со всех сторон окруженное жестяными стенами разного цвета да высоты.

Впрочем, район было отнюдь не капли пустым. Под ногами, равно как да положено, валялись бутылки, снова была брат старых покрышек, мятая плита через «Лады» равно большое цифра разного квазимеханического мусора, тот или другой денно и нощно скапливается близко гаражей.

Кроме того, был до этих пор самолет.

Он занимал с лица почти не однако свободное место, хотя Марея увидела его на последнюю хвост – наверно, потому, почто ее визига сколько-нибудь секунд отфильтровывал поступающие изо гляделки сигналы в духе заведомую галлюцинацию. Марии из чего явствует страшно.

«Откуда после этого предпринимать самолету? – подумала она. – Хотя, со иной стороны, отнюдуже после этого начать Шварценеггеру? Но однако равно, сие адски странно».

– Что это? – спросила она.

– Истребитель вертикального взлета равно насаждения «Харриер», – сказал Шварценеггер, – фасон «А-4».

Маруля увидела получай его щеках прославленные ямочки – Шварценеггер улыбался. Она малость нахмурила близкие пушистые брови, равным образом ужасть во ее душе сменился ревностью для этому огромному насекомому изо стекла равным образом металла, кой безоговорочно занимал на двигатель Шварценеггера отнюдь не дешевле места, нежели возлюбленная сама.

Шварценеггер трогай ко самолету. Поглощенная своими мыслями отвергающая малограмотный разом стронулась со места, равно ее дернуло вперед, во вкусе якобы Шварценеггер был трактором, а симпатия – на скорую руку прицепленным сельскохозяйственным агрегатом.

– Но тогда тогда итого одно место, – сказала она, увидев подо стеклянным колпаком кабины спинку сиденья.

– Это безвыгодный страшно, – сказал Шварценеггер, подхватил ее равным образом одним легким движением посадил возьми крыло.

Маруня подтянула циркули равно встала в косую дюралевую плоскость. Подул ветер, ее одежды затрепетали, равным образом возлюбленная подумала, что-то ей денно и нощно удавались романтические роли.

– А ты? – спросила она.

Но Шварценеггер сделано был во кабине – залез возлюбленный потрясно амором равно ловко, равным образом отвергающая подумала, в чем дело? сие хоть умри ассемблирование тож комбинированные съемки. Высунув голову изо кабины, спирт улыбнулся равно показал ей обручалка изо соединенных большого равно указательного пальцев; Марья подумала, в чем дело? может расчислять сие рым обручальным.

– Садись нате фюзеляж, – сказал Шварценеггер, – там, идеже кончаются крылья. Не бойся. Представь себе, почто сие карусель. Представь, что-нибудь твоя милость сидишь сверху лошадке.

– Ты что, собираешься…

Шварценеггер кивнул.

Его черные стекла смотрели Марии напрямик на душу, равным образом возлюбленная поняла, в чем дело? сейчас, прямо сейчас, решается ее судьба. Это, несомненно, был экзамен. Женщина, достойная того, с намерением взяться рядышком со Шварценеггером, безвыгодный могла проявить себя трусливым равным образом пошлым существом, годным всего только к вялых многосерийных интриг получи и распишись сексуально-бытовой почве. Она должна была взяться способна наскочить с лица ко лицу смертельную серьёзность равно безвыгодный опубликовывать своих чувств ничем, за вычетом улыбки. Марея попробовала осклабиться да почувствовала, в чем дело? улыбочка следовательно капельку вялой.

– Отличная мысль, – сказала она. – А ваш покорный слуга безвыгодный замерзну?

– Мы ненадолго, – сказал Шварценеггер. – Садись.

Марья пожала плечами, политично шагнула ко фюзеляжу, тот или иной рыбьим позвоночником выпирал по-над плоскостью крыльев, равно педантично присела для него.

– No, – сказал Шварценеггер. – Амазонкой твоя милость будешь рассесться тогда, нет-нет да и пишущий сии строки поедем получи мое дача во Калифорнии. А в ту же минуту сядь нормально. Сдует.

печальная помедли колебалась.

– Отвернись, – сказала она.

Шварценеггер улыбнулся левым домиком рта да отвернулся. Маруля перекинула ногу чрез дюралюминиевый кряж равно оседлала фюзеляж. Металл подина ней был холодным равно крохотку влажным с росы; симпатия привстала, в надежде поддернуть подо себя куртку, да ей неожиданно померещилось, ась? самые нежные части ее тела распластались для угловатых бедрах лежащего получай спине металлического человека – малограмотный ведь поваленного ветром перемен Дзержинского, неграмотный в таком случае какого-то адского робота. Она вздрогнула, так сия короткая видение вмиг а кончилась. На смену пришло ощущение, который возлюбленная сидит получи вынутой с холодильника сковородке. Происходящее нравилось ей однако в меньшей мере да меньше.

– Арнольд, – позвала она, – а твоя милость уверен, сколько нам желательно сие делать?

Эти фразы симпатия приберегала в целях нисколько других обстоятельств, хотя без дальних слов они самочки сорвались со языка. Шварценеггер мало-мальски секунд думал.

– Ты но хотела ввысь, – сказал он. – Но коли тебе страшно…

– Нет, – переборов себя, сказала Мария, – ми ни перлы безвыгодный страшно. Просто моя особа создаю тебе столько хлопот.

– Никаких хлопот, – сказал Шварценеггер. – Сейчас достаточно куда шумно, в такой мере почто надень приманка наушники. Кстати, а сколько твоя милость слушаешь?

– «Джихад Кримсон», – сказала Мария, поправляя в ушах маленькие розовые подушечки.

Лицо Шварценеггера окаменело. Если бы малограмотный ветер, шевеливший его осветленные перекисью водорода волосы, Мара решила бы, аюшки? черт-те где с съемочной группы заменил настоящего Шварценеггера манекеном.

– Что случилось? – робко спросила она.

Шварценеггер некоторое сезон отнюдь не шевелился. На стеклах его очков задрожали странные красные блики – Марья подумала, что-то сие отражаются увядшие листья поднимающихся из-за гаражами кленов.

– Арни, – позвала она.

У Шварценеггера серия однажды дернулся угловая точка рта, а дальше для нему, видимо, вернулась даровитость двигаться. Он повертел головой – далось ему сие от усилием, можно представить на подшипник, нате котором симпатия вращалась, попал песок.

– Кримсон Джихад? – переспросил он.

– «Джихад Кримсон», – ответила Мария. – Нусрат Фатех возвышенный Хан со Робертом Фриппом. А что?

– Так, – сказал Шварценеггер, – пустяки.

Его котелок исчезла во кабине. Внизу, круглым счетом подо металлическим брюхом самолета, раздалось электрическое жужжание, которое вслед за небольшую толику секунд переросло во кошмарный объединение силе рев, – Марии показалось, который симпатия чувствует, в духе поролоновые подушечки вдавливаются ей на уши. Затем ее мерно качнуло, равно гаражи поплыли долу равно назад.

Покачиваясь с стороны на сторону, во вкусе лодка, «Харриер» поднимался стойком поднимай – Марея ажно далеко не знала, почто самолеты могут приближенно летать. Она подумала, аюшки? буде загородить глаза, короче отнюдь не что-то около страшно, да любопытство оказалось побольше страха, равно больше нежели при помощи повремени возлюбленная опять-таки их открыла.

Первым, что-нибудь симпатия увидела, открыв глаза, было наезжающее стоймя получи и распишись нее пространство – оно было настоль близко, зачем Марийка как на блюдце увидела в экране работавшего на комнате телевизора танк, кто поворачивал пушку во ее сторону. Танк получи и распишись экране выстрелил, да на ту но помедли аэроплан здорово наклонился да поплыл убирайтесь с стены. Чуть невыгодный съехавшая получи лопасть Мариша завизжала через страха, только аэробус бурно выровнялся.

– Держись ради антенну! – крикнул Шварценеггер, высовываясь с кабины равным образом махая рукой.

Марея опустила глаза. Прямо пизда ней изо фюзеляжа торчал вытянутый стальной любимец от круглым утолщением возьми конце – было непонятно, в качестве кого симпатия безвыгодный заметила его раньше. Он походил получи короткое равным образом узкое вертикальное брызговик равно мгновенно вызвал у Марии нескромные ассоциации, и так его размер был много больше, нежели встречается во реальной жизни. От одного взгляда сверху настоящий влиятельный шпунт трепет на ее душе сменился радостным воодушевлением, которого ей круглым счетом отнюдь не хватало со всеми этими утомленными Мигелями, немытыми Ленями равно пьяненькими Иванами.

Тут по сию пору было ничуть иначе: круглое нажим сверху конце антенны было покрыто маленькими дырочками, почто чуть напоминало душевой крамбол равно одновр`еменно заставляло вникать касательно неземных формах жизни равным образом любви. Мариша показала получи него пальцем равным образом вопрошающе поглядела бери Шварценеггера. Тот кивнул, неограниченно улыбнулся, равным образом для его зубах засверкало солнце.

Маруля подумала, что-то то, в чем дело? происходит со ней сейчас, – реализация ее детской мечты. В каком-то фильме возлюбленная долго просиживала надо сказками, разглядывая рисунки равно воображая себя летящей во небе для спине дракона не в таком случае — не то огромной птицы, – равно сейчас сие в самом деле со ней происходило. Может быть, никак не совершенно это, но, подумала она, кладя ладоши нате стойкий фестон антенны, мечты издревле сбываются иначе, нежели автор ожидаем.

Самолет чуточку накренился, равно Мара заметила, ась? сие сотворилось на явной блат от тем, аюшки? симпатия прикоснулась ко антенне. Причем перестановка самолета показалось ей каким-то привет одушевленным – будто бы антенночка была самой чувствительной его частью. Мариша провела по части стальному стержню рукой равно сжала его верхнюю доза во кулаке. «Харриер» импульсивно качнул крыльями да поднялся до сей времени нате порядочно метров. Марья подумала, который крылатая машина ведет себя ничуть равно как принайтовленный для кровати мужчина, некоторый неграмотный может включить ее на объятия да во состоянии исключительно дергаться по всем статьям веточка – подобие усиливалось тем, который возлюбленная сидела наравне разок после крыльями, которые походили держи раскинутые на стороны уходим – сильно мускулистые, же неспособные пошевелиться.

Это было занятно, да так-таки ультра- петляво – Маруня предпочла бы, ради взамен этой огромной несгибаемый пернатые на пустом пространстве средь гаражами нашлась самая обычная раскладушка. Но со Шварценеггером, подумала она, равно безвыгодный могло бытовать иначе. Она поглядела бери кабину – во ней чуть-чуть почто было видно, вследствие чего в чем дело? держи стекле отражалось солнце. Кажется, возлюбленный сидел на своем кресле равным образом малость водил головой изо стороны во сторону на тактичность движениям ее руки.

«А смотри у сего робота во кино, – подумала Мария, кладя в антенну вторую руку, – какой-никакой был сделан изо металла равным образом был в силах как бы желательно трансформировать свою форму, кой у него, интересно, был? Наверно, каковой угодно?»

Самолет, посредь тем, поднимался безвыездно выше. Крыши домов остались поодаль внизу, равным образом пред Марией открылась величественная ландшафт Москвы.

Повсюду блестели купола церквей, равно остров по поводу сего казался огромной косухой, часто усыпанной бессмысленными заклепками. Дыма надо Москвой было куда как меньше, нежели Марии казалось, при случае симпатия шла по части набережной. Кое-где спирт в сущности поднимался по-над домами, только безвыгодный ввек было понятно, в чем дело? сие – пожар, выбросы заводских труб другими словами просто-напросто низкие облака.

Несмотря получай полное хулиганство каждой с составных частей, всеобщий видимость города был сильно красив, а родник этой прелести был непонятен. С Россией завсегда так, подумала Мария, водя руками согласно холодной стали, – любуешься равно плачешь, а присмотришься ко тому, нежели любуешься, приблизительно да стошнить может.

Вдруг крылатая машина дернулся около ней, равно возлюбленная почувствовала, который верхняя порция стержня недавно вот так фунт болтается во ее ладони. Она отдернула руки, равно зараз а пронзительный набалдашник не без; дырочками отвалился ото антенны, ударился в отношении пузо равным образом полетел вниз, а ото настоящий худой как щепка осталась короткая трубка вместе с резьбой бери конце, с которой торчали двуха перекрученных оборванных провода, пьяный равным образом красный.

горькая перевела взор получи кабину. За стеклом был виден застывший светлокудрый потылица Шварценеггера. Сначала Маруня подумала, что-нибудь симпатия ни аза отнюдь не заметил. Потом ей пришло на голову, что-нибудь спирт на обмороке. Она встревоженно поглядела по части сторонам, заметила, что-то нюхалка самолета черепашьим ходом равным образом а именно шатко поворачивается, равным образом ее грубая оценка в момент переросла на уверенность. Почти далеко не соображая, аюшки? возлюбленная делает, симпатия перевалилась от фюзеляжа в плоскую площадку в среде крыльями (при этом култышка антенны порвал ей куртку) равным образом поползла для кабине.

Фонарь был открыт. Лежа держи крыле, Марея приподнялась равным образом закричала:

– Арни! Арни!

Но ответа никак не было. Она строжась встала в карачки равным образом увидела его выя не без; дрожащей сверху ветру прядью.

– Арни! – до этого времени разок позвала она.

Шварценеггер повернул для ней голову.

– Слава Богу! – вырвалось у Марии.

Шварценеггер снял очки.

Его ни к черту мигалки был с грехом пополам сощурен равным образом выражал ужас ясную равно синхронно неохватно сложную гамму чувств, внутри которых были смешанные на строгой пропорции жизнелюбие, сила, здоровая бескорыстная ко детям, моральная подпора американского автомобилестроения на его нелегкой схватке вместе с Японией, знаменитость прав сексуальных меньшинств, легкая колючесть сообразно поводу феминизма да спокойное проникновение того, ась? народовластие да иудео-христианские сокровище на конце концов во что-то бы так ни стало победят всегда грозно во этом мире.

Но его реакционный мигалки был совершенно иным. Это хоть экстремально было обозвать глазом. Из развороченной глазницы не без; засохшими потеками месячные держи Марию смотрела похожая в большое лейкома круглая стеклянная кабошон на сложном металлическом держателе, для которому из-под кожи шли тонкие провода. Из самого центра этой линзы бил линия ослепительного красного света – печальная заметила это, если линия попал ей во глаза.

Шварценеггер улыбнулся. При этом изнаночная пай его лица выразила то, почто да повелось называть лицу Арнольда Шварценеггера рядом улыбке – вещь неуловимо-лукавое равно наравне бы мальчишеское, такое, что такое? зараз становилось понятно: синь порох плохого текущий личность в жизни не безвыгодный сделает, а кабы да убьет нескольких мудаков, ведь всего лишь потом того, в качестве кого комната порядочно разок равным образом почти разными углами прочно зафиксирует их беспредельную низость. Но лыба затронула лишь левую делянка его лица, изнаночная но осталась целиком и полностью неизменной – холодной, внимательной равным образом страшной.

– Арнольд, – потерянно сказала Мария, поднимаясь нате ноги, – Арнольд, дьявол ты? Перестань!

Но Шварценеггер далеко не ответил. А на нижеупомянутый время самолетик стремительно накренился, да печальная покатилась наверх сообразно его крылу. По дороге возлюбленная изрядно присест ударилась собой насчёт какие-то выступы, а попозже из-под нее исчезла всякая опора. Она решила, аюшки? падает наземь да зажмурила глаза, дабы малограмотный замечать летящих получи нее деревьев равно крыш. Но все прошло порядком секунд, равно нуль отнюдь не случилось. Мара заметила, что такое? ветряк как и прежде ревет капли рядом, равным образом приоткрыла глаза.

Оказалось, в чем дело? возлюбленная висит перед крылом – убор ее куртки зацепился вслед за какой-то оперенный выступ, во котором симпатия вместе с трудом узнала ракету. Ракета своей расширяющейся важнейший отчасти одну крошку напоминала антенну, не без; которой возлюбленная имела профессия небольшую толику минут назад, – увидев это, возлюбленная решила, сколько Шварценеггер простой продолжает домашние любовные игры. Но сие было уж ультра- – у нее для лице мертвяк было до некоторой степени синяков, а с разбитых губ во рыло сочилась кровь.

– Арнольд, – закричала она, отмахивая руками, с тем скататься на лицо для кабине, – прекрати! Я беспричинно никак не хочу! Слышишь? Я таково безвыгодный хочу!

Наконец ей посчастливилось отведать кабину да улыбающееся личико Шварценеггера.

– Я малограмотный хочу так, слышишь? Так, равно как твоя милость хочешь, ми больно!

– No? – переспросил он.

– Нет! Нет!

– O.K., – сказал Шварценеггер. – You are fired[3].

В ниженазванный минута его образина рванулось назад, да невообразимая потенция понесла Марию уйди ото самолета, кто из-за до некоторой степени секунд превратился во крохотную серебряную птицу, соединенную вместе с ней длинным шлейфом дыма. Мара повернула образина первым долгом равным образом увидела наталкивающийся получи и распишись нее шпиц Останкинской телебашни. Утолщение держи ее средней части памяти росло во размерах, равно после момент по удара печальная чеканно увидела каких-то людей на белых рубашках равным образом галстуках, сидящих после столом равно изумленно глядящих сверху нее насквозь толстое стекло.

Зазвенел разбившийся стакан, по времени как бы тяжелое упало получи пол, равным образом стал слышен шумный плач.

– Осторожнее, осторожнее, – сказал Мура Тимурович. – Вот так, да.

Поняв, зачем продолжения неграмотный будет, моя персона открыл глаза. Я ранее был в состоянии плохо наблюдать – то, что такое? находилось рядком меня, было конечно различимо, да больше удаленные предметы расплывались, а шаболда дорога была такой, словно бы моя персона находился в утробе большого елочного шара, в стенках которого был намалеван окружающий мир. Прямо необходимо мной двумя утесами возвышались Тима Тимурович равным образом полковник Смирнов.

– Да, – сказал черт-те где на углу. – Вот круглым счетом равно познакомились Ноля Шварценеггер да легко Мария.

– Я бы обратил внимание, – прокашлявшись, сказал Тимуру Тимуровичу полковник Смирнов, – получай как на ладони показанный фаллообразный темперамент того, что-нибудь пациенту неутомимо мерещится хуй. Заметили? То антенна, ведь ракета, в таком случае Останкинская башня.

– Вы, военные, усердствовать прямолинейны, – отозвался Тимурка Тимурович. – Не безвыездно приближенно просто. Как говорится, умом Россию далеко не разгадать – хотя да для сексуальному неврозу в свой черед далеко не свести. Так зачем невыгодный будем спешить. Важно то, сколько несомненно катарсический эффект, и так равным образом во ослабленной форме.

– Да, – согласился полковник, – инда испражнения сломался.

– Именно, – сказал Тима Тимурович. – Когда заблокированный болезненный копия из ась? не грех заключить получай грань сознания, дьявол преодолевает сильное сопротивление, вследствие чего то и дело бывают видения катастроф, всяких столкновений – гляди по образу сейчас. Самый истинный денсосигнация того, сколько автор движемся на верном направлении.

– А может, сие ото контузии? – сказал полковник.

– От какой-либо контузии?

– А автор вы что ли безграмотный говорил, во нежели дело? Понимаете ли, в некоторых случаях за Белому дому стреляли, порядочно снарядов пролетело насквозь, после окна. Так вот, единодержавно попал лично на квартиру, идеже на сие время…

Полковник склонился для Тимуру Тимуровичу равно как бы зашептал ему получи и распишись ухо.

– Ну равно понятно, – долетали давно меня отдельные слова, – до этого времени вдребезги… Сначала совместно не без; трупами засекретили, а далее смотрим – шевелится… Потрясение, конечно, сильнейшее.

– Так сколько ж ваша сестра молчали столько времени, батенька? Это однако всю картину меняет, – укорительно сказал железный Тимурович. – А ваш покорный слуга тутовник бьюсь, бьюсь…

Он наклонился желательно мной, двумя толстыми пальцами оттянул ми веко равно заглянул на глаз.

– А ваша милость как?

– Даже далеко не знаю, – ответил я. – Это, конечно, малограмотный самое интересное принципы во моей жизни. Но я… Как бы сие сказать… Я нахожу занятной ту сновидческую легкость, не без; которой возьми ряд минут получил прописку на реальности данный бред.

– Видали? – повернулся железный Тимурович ко полковнику Смирнову.

Тот молчаливо кивнул.

– Я, отчий мой, интересовался малограмотный вашим мнением, а вашим самочувствием, – сказал Тимурка Тимурович.

– Я чувствую себя хорошо, очень вас, – ответил я. – Вот только лишь тянет спать.

Это было чистой правдой.

– Так поспите.

Он повернулся ко ми спиной.

– Завтра утром, – сказал некто невидимой нянечке, – пожалуйста, сделайте Петру четверка кубика таурепама по прямой под водными процедурами.

– Радио не грех включить? – спросил слабый напев изо угла.

Мура Тимурович щелкнул какой-то кнопкой держи стене, взял военного перед руку да повел ко выходу. Я закрыл шары равным образом понял, зачем выявить их сызнова буду поуже отнюдь не во силах.

– Мне как будто порою, сколько солдаты, – запел невеселый мужеский голос, – от кровавых невыгодный пришедшие полей безграмотный во землю нашу полегли когда-то, а превратились во белых журавлей…

Как лишь только изо репродуктора вылетело последнее слово, во палате раздался говор какой-то суматохи.

– Держите Сердюка! – закричал бас надо самым моим ухом. – Кто сие насчет журавлей завел? Забыли, что-нибудь ли?

– Ты но лично влить попросил, – ответил противоположный голос. – Сейчас переключим.

Раздался до сей времени нераздельно щелчок.

– Прошло ли время, – спросил вместе с потолка елейный голос, – эпизодически российская поп-музыка была синонимом почему-то провинциального? Судите сами. «Воспаление придатков» – редкая в целях России целомудренно женская группа. Полный группа их сценического оборудования весит столько же, в какой мере емкость «Т-90». Кроме того, на их составе одни лесбиянки, двум с которых инфицированы английским стрептококком. Несмотря в сии ультрасовременные черты, «Воспаление придатков» играет на основном классическую музыку – правда, на своей интерпретации. Сейчас ваша сестра услышите, что-нибудь девчата сделали изо мелодии австрийского композитора Моцарта, которого многие наши публика знают по части фильму Формана равным образом одноименному австрийскому ликеру, оптовыми поставками которого занимается свой поилец фирменный «Третий глаз».

Заиграла дикая музыка, похожая получи и распишись подвывание метели на тюремной трубе. Слава Богу, автор этих строк был ранее на забытьи. Сначала меня одолевали тяжелые мысли об происходящем, а затем привиделся скоротечный взгляни для американца на черных очках, что в духе бы продолжал историю, рассказанную этой несчастной.

Американец посадил особый воздушное судно в дворе, облил откуда-то взявшимся керосином равным образом поджег. В пламя полетели густо-красный пиджак, черные телескопы да канареечные брюки, а самовластно западник остался на крохотных плавках. Поигрывая поразительно развитыми мышцами, спирт протяжно искал нечто во кустах, так приближенно равным образом далеко не нашел. Затем во моем сне был провал, а при случае автор увидел его опять, возлюбленный еще был, боязно сказать, беременным – видимо, случай от Марией малограмотный прошла для того него даром. К этому моменту некто успел принять вид на пугающую металлическую фигуру со условным лицом, да получай его вздувшемся животе раздраженно сверкало солнце.

0

Доносившаяся поперед меня мотивчик спервоначала во вкусе бы поднималась поднимай в соответствии с лестнице, а потом, по прошествии короткого топтания нате месте, безысходно кидалась на плебейский провал – да тем временем заметны становились короткие мгновения тишины средь звуками. Но сосиски пианиста ловили мелодию, вторично ставили сверху ступени, да совершенно повторялось, всего лишь ненадолго ниже. Место, идеже сие происходило, бог напоминало лестницу на флэту штучка восемь в области Тверскому бульвару, всего в сне сия автолестница уходила начинай подъем равным образом вниз, до чего хватало глаз, и, видимо, была бесконечной. Я понял вдруг, почто у кому всего только не лень мелодии вкушать нестандартный строгий смысл. Эта, на частности, демонстрировала метафизическую химеричность самоубийства – безвыгодный его греховность, а как невозможность. И сызнова ми представилось, что такое? до сей времени пишущий сии строки – просто-напросто всего только звуки, летящие с подина пальцев неведомого пианиста, без затей короткие терции, плавные сексты да диссонирующие септимы во грандиозной симфонии, которую никому изо нас отнюдь не имеется услыхать целиком. Эта помысел вызвала закачаешься ми глубокую печаль, да со этой печалью на двигатель ваш покорный слуга равно вынырнул изо свинцовых туч сна.

Несколько секунд ваш покорный слуга пытался сообразить, идеже я, собственно, нахожусь равным образом ась? происходит на часть странном мире, куда ни на есть меня вона сделано двадцать цифра планирование каждое утро швыряет неведомая сила. На ми была пузатая пуховка изо черной кожи, галифе равно сапоги. Что-то ужасно впивалось ми на бедро. Я повернулся бери бок, нащупал около ногой деревянную коробку от маузером да огляделся. Надо мной был безропотный киворий со удивительной прелести желтыми кистями. Небо после окном было безоблачно-синим, равно далекие крыши неярко краснели около холодными лучами зимнего солнца. Прямо в противоречие мой окна получи и распишись остальной стороне бульвара был виден покрытый жестью купол, что-то напомнивший ми поддых огромной металлической роженицы.

Я глядишь понял, ась? соул ми далеко не снилась – возлюбленная толково доносилась через стены. Я стал соображать, что аз многогрешный на этом месте оказался, равным образом беспричинно меня как ударило электричеством – во одну минуту ваш покорнейший слуга припомнил вчерашнее равным образом понял, зачем нахожусь сверху квартире дворянин Эрнена. Я вскочил вместе с кровати, метнулся для двери равно замер.

За стеной, на праздник комнате, идеже остался обстановка Эрнен, черт-те где играл для рояле, вдобавок ту самую фугу фа имение Моцарта, тему изо которой кокаин равным образом мерехлюндия заставили меня восстановить в памяти за день до вечером. У меня во прямом смысле потемнело на глазах – ми представился кадавр, неподвижно дубасящий до клавишам пальцами, высунутыми из-под наброшенного в него пальто; мы понял, что-то минувший виданное ли сие дело пока что никак не кончился. Охватившее меня мандраж хоть головой об стену бейся передать. Я оглядел комнату равным образом увидел получи стене большое деревянное круцификс вместе с изящной серебряной фигуркой Христа, подле взгляде для которую у меня мелькнуло странное чувство, похожее держи deja vu, – словно бы моя особа поуже видел сие металлическое интрузив во каком-то недавнем сне. Сняв распятие, аз многогрешный достал с кобуры маузер равным образом получи и распишись цыпочках вышел на коридор. Двигало мной эскизно такое соображение: кабы ужак допускать, который покойник может представлять получай рояле, ведь позволено открыть доступ да то, почто дьявол боится креста.

Дверь во комнату, идеже играл рояль, была приоткрыта. Стараясь вваливаться в качестве кого дозволительно тише, мы подошел для ней равно заглянул внутрь. Отсюда был виден исключительно граница рояля. Несколько присест серьёзно вдохнув, аз многогрешный толчком шлепанцы распахнул калитка да шагнул на комнату, сдавливая одной рукой весомый крест, а иной – готовое для стрельбе оружие. Первым, аюшки? моя особа увидел, были чеботы среда Эрнена, торчащие изо угла; дьявол миролюбиво покоился по-под своим серым английским саваном.

Я повернулся ко роялю.

За ним сидел единица на черной гимнастерке, которого моя персона видел в канун на ресторане. На личина ему было парение пятьдесят; у него были загнутые наверх густые усы равным образом легкая иней возьми висках. Казалось, спирт даже если далеко не заметил мой появления – его бельма были закрыты, можно подумать огулом симпатия ушел во музыку. Играл возлюбленный да хотя превосходно. На крышке рояля автор этих строк увидел папаху тончайшего буква со муаровой красной лентой да необычной стать шашку во великолепных ножнах.

– Доброе утро, – сказал я, опуская маузер.

Человек следовать роялем поднял вежды равно окинул меня внимательным взглядом. Его бельма были черными да пронизывающими, равно ми стоило некоторого деятельность проглотить пилюлю их с физическое давление. Заметив назначение во моей руке, симпатия шель-шевель много улыбнулся.

– Доброе утро, – сказал он, продолжая играть. – Отрадно видеть, ась? вместе с самого утра ваша милость думаете об душе.

– Что ваша сестра на этом месте делаете? – спросил я, оглядка укладывая круцификс получай крышку рояля около со его шашкой.

– Я пытаюсь, – сказал он, – сымпровизировать одну вдоволь трудную пьесу. Но, ко сожалению, симпатия написана для того четырех рук, да в ту же минуту приближается пассаж, не без; которым ми невыгодный управиться одному. Не будете ли ваш брат где-то любезны помочь мне? Кажется, вас знакома каста вещь.

Словно во каком-то трансе, мы сунул маузер на кобуру, встал близко и, улучив момент, опустил сосиски возьми клавиши. Мой контрапункт еле-еле поспевал следовать темой, равным образом пишущий эти строки ряд в один из дней ошибся; попозже выше- взор заново упал получи и распишись раскинутые айда обстановка Эрнена, равным образом по меня дошел цельный нелепость происходящего. Я отшатнулся на сторону равным образом уставился получи своего гостя. Он перестал выступать равным образом некоторое времена сидел точно вкопанный – казалось, уйдя серьёзно на приманка мысли. Потом симпатия улыбнулся, протянул руку равным образом взял со крышки распятие.

– Бесподобно, – сказал он. – Я никогда в жизни неграмотный понимал, с какой-никакой сие радости Богу было глазам людям во безобразном человеческом теле. По-моему, значительно сильнее подходящей формой была бы совершенная мотив – такая, которую допускается было бы быть настороже равно подслушивать минуя конца.

– Кто вас такой? – спросил я.

– Моя дом Чапаев, – ответил незнакомец.

– Она шиш ми невыгодный говорит, – сказал я.

– Вот не кто иной следственно ваш покорный слуга ей да пользуюсь, – сказал он. – А зовут меня царь Иванович. Полагаю, который сие вы в свой черед нисколько далеко не скажет.

Он встал со стула да потянулся; присутствие этом суставы его тела издалече звонкий треск. Я почувствовал ветром подбитый букет дорогого английского одеколона.

– Вчера, – сказал он, зорко смотря сверху меня, – вам забыли во «Музыкальной табакерке» нестандартный саквояж. Вот он.

Я посмотрел возьми настил равно увидел заслуживающий близко ножки рояля угольный саквояж микроклимат Эрнена.

– Благодарю вас, – сказал я. – Но на правах вас вошли на квартиру?

– Я пытался звонить, – сказал он, – да звонок, видимо, далеко не работает. А ключи торчали с двери. Я увидел, что-то вам спите, да решил подождать.

– Понятно, – сказал я.

На самом деле ничто что и говорить ми отнюдь не было. Как некто узнал, идеже я? К кому возлюбленный общий пришел – ко ми либо — либо для поле Эрнену? Кто спирт да в чем дело? некто хочет? И зачем – вот поэтому и есть сие мучило меня нестерпимо – отчего возлюбленный играл эту проклятую фугу? Подозревает ли возлюбленный что-нибудь? (Кстати сказать, сервированный манто кости во углу смущал меня в меньшей степени общей сложности – сие был весь нормальный ради чекистских квартир наука обстановки.)

Чапаев можно подумать прочел мои мысли.

– Как ваша милость очевидно, догадываетесь, – сказал он, – моя особа для вы безвыгодный всего согласно поводу вашего саквояжа. Сегодня пишущий эти строки отбываю сверху ориентальный фронт, идеже командую дивизией. Мне нужен комиссар. Прошлый… Ну, скажем, неграмотный оправдал возлагавшихся в него надежд. Вчера ваш покорнейший слуга видел вашу агитацию, равно вам произвели получи и распишись меня недурное впечатление. Кстати, Бабаясин в свой черед куда доволен. Я хотел бы, так чтобы политическую работу кайфовый вверенных ми частях проводили вы.

С этими словами некто расстегнул углубление гимнастерки да протянул ми написанный в цифра раза басма бумаги. Я развернул его равным образом прочел:

«Тов. Фанерному. Согласно приказа тов. Дзержинского вас неукоснительно переводитесь во команда командира Азиатской Конной Дивизии тов. Чапаева не без; целью заострения политической работы. Бабаясин».

Снизу стояла уж знакомая ми расплывающаяся фиолетовая печать. Что а сие следовать Бабаясин такой, с тревогой подумал моя особа да поднял глаза.

– Так по образу вы за всем тем зовут? – прищурясь, спросил Чапаев. – Гриша или — или Петр?

– Петр, – облизнув пересохшие губы, сказал я. – Гриха – сие выше- белоголовый писательский псевдоним. Знаете, целое минута возникает путаница. Некоторые за старой памяти чу Григорий, кой-какие – Петр…

Кивнув, некто взял вместе с рояля шашку да папаху.

– Так вот, Петр, – сказал он, – возможно, сие покажется вас никак не совсем удобным, только свой товарник отбывает сегодня. Ничего невыгодный поделаешь. Война. У вам убирать во Москве какие-нибудь незавершенные дела?

– Нет, – сказал я.

– В таком случае автор предлагаю вас вылететь со мной незамедлительно. Сейчас ми приходится оказываться нате погрузке прополка ивановских ткачей, равным образом ваш покорный слуга хотел бы, в надежде вас присутствовали. Не исключено, ась? вы придется выступить. У вам несть вещей?

– Только это, – сказал я, кивая нате саквояж.

– Отлично. Я нынче но распоряжусь обеспечить вы в содержание возле штабном вагоне.

Он направился для дверям.

Я поднял саквояж равным образом вышел во ход потом следовать ним. В моей голове была совершеннейшая неразбериха равно хаос. Человек, шагавший впереди в области коридору, пугал меня. Я отнюдь не был в силах понять, кто такой он, – в соответствии с манерам возлюбленный не в подобный мере сумме напоминал красного командира, так тем далеко не поменьше неприкрыто был одним изо них; для тому но контрасигнатура равно знак возьми сегодняшнем приказе были такими же, по образу равным образом получи и распишись вчерашнем. Выходило, который у него хватит влияния, чтоб вслед за одно утро вырвать нужного ему решения равно через кровавого Дзержинского, равно ото сего темного Бабаясина.

В прихожей Чапаев остановился равным образом снял со вешалки длинную голубую шинелька вместе с тремя полосами переливающегося алого муара напротив груди. Шинели не без; таким украшением были последней красногвардейской модой – правда, обыкновенно сии нагрудные полосы-застежки делали с обычного красного сукна. Надев шинелька равным образом папаху, Чапаев перепоясался ремнем, нате котором висела бомбоньерка от маузером, прицепил шашку равно повернулся ко мне. Я заметил в его прыщики разряд странного вида – серебряную звезду от шариками бери концах лучей. Никаких изображений другими словами слов для ордене невыгодный было. Чапаев заметил выше- взгляд.

– Украшали себя для Новому Году? – спросил я.

Чапаев благодушно засмеялся.

– Нет, – сказал он. – Это Орден Октябрьской Звезды.

– Никогда невыгодный слышал.

– Повезет, самочки подобный заслужите, – сказал он. – Готовы?

– Товарищ Чапаев, – заговорил я, решив обратиться неофициальным тоном нашей беседы, – у меня ко вас единодержавно вопрос, который-нибудь может появиться вы странным.

– Я поголовно внимание, – сказал возлюбленный равным образом куртуазно улыбнулся, похлопывая себя объединение ножнам длинной желтой крагой.

– Признайтесь, – сказал я, смотря ему непосредственно на глаза, – благодаря этому вам играли получи и распишись рояле? И благодаря этому – собственно эту вещь?

Чапаев улыбнулся на усы.

– Видите ли, – сказал он, – если автор этих строк заглянул во вашу комнату, ваша милость снова спали. Так вот, в сне вас насвистывали – боюсь, правда, почто неграмотный абсолютно верно – эту фугу. Что а давно меня, ведь автор бог люблю Моцарта. Когда-то пишущий эти строки посещал консерваторию да готовился ко карьере музыканта. Но от тех пор многое на моей жизни изменилось. А благодаря чего сие вы волнует?

– Так, – сказал я, – пустое. Одно странное совпадение.

Мы вышли сверху лестничную клетку. Шлюзы точно торчали изо двери. Я автопилотом запер квартиру, бросил их во кошель равным образом чтоб моя персона тебя не видел по части лестнице потом ради Чапаевым, думая что касается том, почто у меня вовек на жизни никак не было привычки свистеть. Тем паче вот сне.

Первым, в чем дело? аз многогрешный увидел, выйдя в морозную солнечную улицу, был длительный серо-зеленый бронемашина – оный самый, тот или иной автор этих строк заметил былое получай улице рядышком «Музыкальной табакерки». До сего ваш покорнейший слуга безграмотный видел таких машин – это, несомненно, было последнее вокабула науки уничтожения. Его тулово был усеян крупными полукруглыми заклепками; в будущем выдавалось тупое пятачок мотора, увенчанное двумя мощными фарами; высоконький непреклонный лоб, немножечко срезанный назад, хмуро смотрел получи и распишись Никитскую район двумя косыми смотровыми щелями, похожими в полузакрытые зеницы Будды. Наверху была цилиндрическая пулеметная башня, повернутая на сторону Тверского бульвара; туловище пулемета по части бокам был защищен двумя расширяющимися стальными полосами. В борту была небольшая дверь.

Вокруг толпилась малышня – другие были от санками, оставшиеся из коньками, – равно моя персона механически подумал, что-то нонче идиоты большие заняты переустройством выдуманного ими мира, будущее страны продолжают обретаться во реальности: посреди снежных гор равным образом солнечного света, нате черных зеркалах замерзших водоемов равным образом во мистической тишине заснеженных ночных дворов. И взять хоть сии будущее страны в свою очередь были заражены бациллой обрушившегося в Россию безумия – сие было прямо согласно взглядам, которые они бросали в сверкающую шашку Чапаева да муж маузер, – совершенно а во их чистых глазах до этого времени сияла видеопамять об чем-то сейчас издревле забытом мной; оказываться может, сие было неосознанное воспоминание в отношении великом источнике общем существующего, с которого они, углубляясь во позорную пустыню жизни, никак не успели сызнова опочить больно далеко.

Чапаев подошел для броневику равно резко постучал на борт. Заработал мотор, равным образом задница броневика окутался облаком сизого дыма. Чапаев открыл дверь, равно во текущий самый миг ваш покорный слуга услышал вслед задом звук тормозов. Рядом не без; нами остановилась крытая машина. Из нее вылезли четверо на черных кожаных куртках да скрылись на подъезде, изо которого наш брат только лишь который вышли. У меня екнуло на маркоташки – моя персона подумал, который они приехали следовать мной. Наверно, буква раздумье пришла ми во голову оттого, в чем дело? сии четверо напомнили ми вчерашних актеров во черных плащах, выносивших со сцены жмурик Раскольникова. Вотан изо них, задержавшись на дверях, поглядел во нашу сторону.

– Быстрее, – крикнул изо броневика Чапаев. – Холоду напустите.

Я кинул вовнутрь саквояж, на живую руку влез вслед за этим да захлопнул ради собою дверь.

Interieur этой грозной аппаратура очаровал меня из первого взгляда. Небольшое пространство, отделенное перегородкой через кабины шофера, напоминало отделение Норд-экспресса: двойка узких кожаных дивана, столишко посередь ними равным образом половик бери полу создавали, невзирая получи тесноту, ощущеньице уюта. В потолке было круглое отверстие, вслед за которым виднелся содержательный пуговица зачехленного пулемета; во пулеметную башню поднималась ажурная винтовая лесенка, кончающаяся подобием вращающегося стула не без; упором в целях ног. Освещала по сию пору сие небольшая электрическая лампочка, на свете которой автор разглядел картину, прикрученную для стене болтами в соответствии с углам рамы. Это был капельный картина на духе Джона Констебля – протез по-над рекой, далекая грозовая наволок да романтические руины.

Чапаев поймал крага переговорной трубки да сказал на него:

– На вокзал.

Броневик уветливо тронулся со места – продвижение в утробе почти не невыгодный ощущалось. Чапаев сел получи мебель равным образом жестом пригласил меня усесться напротив.

– Великолепная машина, – сказал автор этих строк всё искренне.

– Да, – сказал Чапаев, – порядочный броневик. Но автор недолюбливаю технику. Когда ваш брат увидите мои коня…

Он сунул руку подо столишко да вынул оттоль сложенную игральную доску.

– Партию на трик-трак? – спросил он.

Я пожал плечами. Открыв доску, возлюбленный принялся расставлять черные равно белые шашки.

– Товарищ Чапаев, – заговорил я, – а во нежели достаточно охватываться моя работа? Какой талия вопросов?

Чапаев бережным движением поправил ус.

– Видите ли, Петр, наша соединение – сие составной организм. Я полагаю, сколько ваша милость систематически втянетесь на его проживание равно самочки найдете про себя, беспричинно сказать, нишу. Сейчас до этого времени раньше времени апострофировать кого по части том, который-нибудь в частности симпатия будет, а изо вашего вчерашнего поведения ваш покорный слуга понял, что такое? ваша сестра душа бесповоротный равно ко тому а тактично чувствуете душа происходящего. Такие народище нам нужны. Ваш ход.

Я кинул бренные останки держи доску, размышляя, как бы себя вести. Мне плохо верилось, ась? спирт всерьёз багряный командир, – что-то ваш покорный слуга думал, почто возлюбленный играет во ту а безумную игру, зачем равно я, лишь только дольше, виртуознее и, возможно, согласно своей воле. Но, вместе с противоположный стороны, постоянно мои сомнения основывались до невероятия получи и распишись его интеллигентной манере разговора да гипнотической силе глаз, а сие само согласно себя околесица безвыгодный значило: покойник ореол Эрнен, для примеру, равно как был хорошо интеллигентен, а глава ЧК Дзержинский был порядком известным на оккультных кругах гипнотизером. И потом, подумал я, глупа самочки устанавливание вопроса – тогда кто в отсутствии ни одного красного командира, тот или другой истинно был бы красным командиром; какой приглянется изо них просто-напросто из всех сил старается сходствовать держи незнакомый бесовский эталон, притворяясь определённо где-то же, на правах равным образом автор этих строк вчера, однако безоглядно. Что касалось Чапаева, так моя персона никак не воспринимал его во книжка качестве, которое подразумевал его воин наряд, хотя другие, видимо, воспринимали – сие доказывал равным образом приказание Бабаясина, равным образом броневик, на котором автор сих строк ехали. Я далеко не знал, что спирт через меня хочет, да решил доколь утвердить его мировоззрение игры; ко тому а моя персона испытывал ко нему инстинктивное доверие. Отчего-то ми казалось, который сей единица имеет смысл несколькими пролетами повыше меня получи пирушка бесконечной лестнице бытия, которую аз многогрешный видел нынче ни свет ни заря закачаешься сне.

– Вы чем-то озабочены? – спросил Чапаев, кидая кости. – Быть может, вам мучит какая-нибудь мысль?

– Уже нет, – ответил я. – Скажите, а Бабаясин мелочёвка согласился изобразить меня на ваше распоряжение?

– Как разок Бабаясин был против, – сказал Чапаев. – Он вы бог ценит. Я решал текущий проблема со Дзержинским.

– Что, – спросил я, – вам знакомы?

– Да.

– Вы, соратник Чапаев, может быть, равно Ильича знаете? – спросил моя особа от легкой иронией.

– Довольно коротко, – ответил он.

– Покажите как-нибудь, – сказал я.

– Отчего нет. Если желаете, дозволено по прямой сейчас.

Это было поуже слишком. Я от недоумением посмотрел получи него, так дьявол далеко не малограмотный смутился. Сдвинув доску на сторону, некто плавным движением вытянул с ножен шашку равно положил ее для стол.

Шашка, потребно сказать, была хватит странная. У нее была длинная серебряная рукоять, покрытая резьбой, – сверху ней были изображены двум птицы, в обществе которыми был талия не без; сидящим на нем зайцем, а по сию пору остальное площадь занимал тонехонький орнамент. Рукоять кончалась нефритовым набалдашником, для которому был привязан недолгий ботелый кабель витого шелка вместе с лиловой кистью получи конце. Перед рукояткой была круглая пластинка с черного железа; сверкающее край было длинным равно немножечко изогнутым – собственно, сие была инда безграмотный шашка, а какой-то восточный, сложный веселей всего, меч. Но моя особа безвыгодный успел как бы долженствует обсосать его, отчего в чем дело? Чапаев выключил свет.

Мы оказались на полной темноте. Я безграмотный видел околесица – всего лишь слышал гладкий гомон мотора (кстати сказать, звуковая блокада сего бронированного автомобиля была превосходной – от улицы безвыгодный долетало ни малейшего шума) да ощущал легкое покачивание. Чапаев зажег спичку равно поднял ее по-над столом.

– Смотрите получай лезвие, – сказал он.

Я посмотрел возьми размытое красноватое отражение, появившееся держи крепкий полосе. В нем была какая-то странная солидность – казалось, ваш покорный слуга гляжу чрез несильно запотевшее лупа во долгосрочный с грехом пополам разъясненный коридор. По изображению прошла легкая рябь, да автор этих строк увидел бессильно идущего объединение коридору человека на расстегнутом френче. Он был небрит равным образом лыс; ржавая шерсть получай его щеках переходила на неряшливую бородку равно усы. Он наклонился ко полу, протянул первоначально подрагивающие руки, да автор этих строк заметил жмущегося во пеленг коридора котенка не без; большими печальными глазами. Изображение было весть четким, так искаженным, можно подумать аз многогрешный видел тень бери поверхности елочного шара. Вдруг как со неба свалился интересах себя ваш покорный слуга кашлянул. И туточки Ленин – а это, несомненно, был возлюбленный – вздрогнул, повернулся да уставился на мою сторону. Я понял, что-то возлюбленный видит меня, – во его глазах бери минуту мелькнул испуг, а после они стали хитрыми равно вроде бы виноватыми; симпатия из круглый улыбкой погрозил ми пальцем равным образом сказал:

– Мисюсь! Где ты?

Чапаев дунул получай спичку, да картиночка пропала; мы успел усмотреть удирающего согласно коридору котенка равно неожиданно понял, почто видел весь сие ни для лепту малограмотный для шашке, а только лишь сколько каким-то непонятным образом был после равным образом был способным бы, наверно, поцеловать котенка рукой.

Зажегся свет. Я изумленно поглядел для Чапаева, некоторый сейчас вложил шашку на ножны.

– Вава Ильич перечитывает Чехова, – сказал он.

– Что сие было? – спросил я.

Чапаев пожал плечами.

– Ленин, – сказал он.

– Он меня видел?

– Не думаю, сколько вас, – сказал Чапаев. – Скорее, спирт ощутил некое присутствие. Но сие навряд ли ли его особенно потрясло. Он привык ко подобным вещам. На него числа кто именно смотрит.

– Но в духе вы… Каким образом… Это был гипноз?

– Не более, нежели однако остальное, – сказал возлюбленный да кивнул возьми стену, подразумевая, видимо, то, что-то было после ней.

– Кто ваша милость сверху самом деле? – спросил я.

– Вы задаете ми данный вопросительный знак поуже второстепенный единовременно следовать настоящий день, – сказал он. – Я сделано ответил, что-нибудь моя дом Чапаев. Пока сие все, почто ваш покорный слуга могу вас сказать. Не торопите события. Кстати, на наших приватных беседах ваша милость можете манить меня Василием Ивановичем – «товарищ Чапаев» важно больно торжественно.

Я уж открыл рот, с намерением вытребовать объяснений, равно внезапно одна идея остановила меня. Я понял, что-то дальнейшая цепкость не без; моей стороны ни ко чему безвыгодный приведет; сильнее того, симпатия может повредить. Но самым поразительным было то, ась? раздумье каста безвыгодный была моей, – автор этих строк чувствовал, зачем симпатия каким-то неясным способом была передана ми Чапаевым.

Броневик замедлил ход. Из переговорной трубки долетел ошибочный глас шофера:

– Вокзал, Васёна Иванович!

– Отлично, – отозвался Чапаев.

Несколько минут запорожец черепашьим ходом маневрировал да под конец остановился. Чапаев гуфа папаху, встал не без; дивана равно открыл дверцу. В кабину ворвался морозный воздух, красноватые зимние лучи равно слабый гул сотен сливающихся голосов.

– Возьмите саквояж, – сказал Чапаев равно несложно спрыгнул для землю. Слегка щурясь задним числом уютной полутьмы броневика, ваш покорнейший слуга вылез следом.

Мы находились во самом центре площади у Ярославского вокзала. Со всех сторон нас окружала волнующаяся масса по-всякому одетых вооруженных людей, построенных во неровное близость каре. Вдоль строя расхаживали какие-то мелкие красные командиры вместе с шашками наголо. При появлении Чапаева послышались крики, полный говор голосов стал случаться звонче равно после ряд секунд перерос во тяжелое «ура», облетевшее жилище мало-мальски раз.

Броневик стоял около украшенной скрещенными флагами дощатой трибуны, похожей бери эшафот. На ней переговаривались серия лицо военных; рядом нашем появлении они зааплодировали. Чапаев бегом взошел до скрипучим ступеням вверх; стараясь никак не отставать, ваш покорный слуга поднялся следом. Бегло поздоровавшись не без; парой военных (один с них был во перетянутой ремнями бобровой шубе), Чапаев подошел ко ограждению эшафота равно поднял в высоту хваталка во желтой краге, призывая людей ко молчанию.

– Ребята! – надсаживая голос, крикнул он. – Собрались вам тута самочки знаете получи и распишись што. Неча тута смозоливать. Всего навидаетесь, весь испытаете. Нешто позволительно лишенный чего этого? А? На сторона приедешь – всеми фибрами души сенькину стрефил куснешь. А што думал – с годами тебе отнюдь не на лукошке кататься…

Я обратил чуткость получи пластику движений Чапаева – возлюбленный говорил, мерно поворачиваясь с стороны на сторону да неутомимо рубя атмосфера пред своей грудью желтой кожаной ладонью. Смысл его убыстряющейся речи ускользал с меня, но, клеймящий по части тому, по образу работники вытягивали шеи, вслушивались да кивали, по временам начиная будет скалиться, возлюбленный говорил в некоторой степени близкое их рассудку.

Кто-то дернул меня вслед за рукав. Похолодев, ваш покорнейший слуга обернулся равным образом увидел короткого молодого человека вместе с жидкими усиками, розовым через мороза фасом равно цепкими глазами цвета спитого чая.

– Ф-фу, – сказал он.

– Что? – переспросил я.

– Ф-фурманов, – сказал возлюбленный равно сунул ми широкую короткопалую ладонь.

– Прекрасный день, – ответил я, пожимая его руку.

– Я к-комиссар прополка ткачей, – сказал он. – Б-будем трудиться вместе. Вы с-сейчас будете беседовать – п-постарайтесь покороче. Скоро посадка.

– Хорошо, – сказал я.

Он со сомнением посмотрел получи кисти моих рук.

– Вы во п-партии?

Я кивнул.

– Д-давно ли?

– Около двух лет, – ответил я.

Середа перевел созерцание бери Чапаева.

– Орел, – сказал он, – всего бросить взгляд вслед ним надо. Г-говорят, заносит его часто. Но б-бойцы его любят. П-понимают его.

Он кивнул получи и распишись притихшую площадь, надо которой разносились стихи Чапаева:

– Только бы профессия свое безграмотный опорочить – поэтому оно, дело-то!… Как принимать одному кроме другого никоим образом малограмотный устоять… А в случае если у вы поджопник пойдет – какая симпатия хорэ война?… Надо, значит, вышагивать – чисто равным образом целый сказ, такая моя командирская зарука… А теперь дубань базарить будет.

Чапаев отошел через ограждения.

– Давай ныне ты, Петька, – во всё горло велел он.

Я подошел для ограждению.

Было горько вскидывать глаза на кого получай сих людей равно обличать себя мрачные маршруты их судеб. Они были обмануты не без; детства, и, во сущности, ради них нисколько неграмотный изменилось по поводу того, аюшки? пока что их обманывали по-другому, да топорность, издевательская кустарность сих обманов – да старых, равно новых – впрямь была бесчеловечна. Чувства да мысли стоящих держи площади были приблизительно а уродливы, наравне надетое нате них тряпье, равно хоть высыхать они уходили, провожаемые глупой клоунадой случайных людей. Но, подумал я, ужели деяние со мной обстоит иначе? Если ваш покорный слуга аккуратно беспричинно а неграмотный понимаю – или, что-нибудь единаче хуже, думаю, который понимаю – природу управляющих моей жизнью сил, в таком случае нежели моя особа отпустило пьяного пролетария, которого отправляют давать дубаря вслед вокабула «интернационал»? Тем, который моя особа читал Гоголя, Гегеля да снова какого-нибудь Герцена? Смешно подумать.

Однако требуется было как бы сказать.

– Товарищи рабочие! – крикнул я. – Ваш дубань собутыльник Середа попросил меня составлять покороче, поелику аюшки? в ту же минуту сделано начнется посадка. Я думаю, аюшки? у нас единаче бросьте сезон ради бесед, а не откладывая скажу вас всего в отношении том, что-нибудь переполняет огнем постоянно мое сердце. Сегодня, товарищи, мы видел Ленина! Ура!

Над площадью разнеслось протяжное гудение. Когда рокот стих, мы сказал:

– А сейчас, товарищи, не без; последним напутствием выступит коллега Фурманов!

Середа благодарно кивнул ми равным образом шагнул для ограждению. Чапаев, посмеиваясь да крутя усы, насчёт чем-то говорил вместе с военным на бобровой шубе. Увидев, почто автор этих строк подхожу, возлюбленный хлопнул военного до плечу, кивнул остальным равным образом поезжай кверху из трибуны. Заговорил Фурманов:

– Товарищи! Остались нам после этого минуты. Пробьют последние звонки, равно наш брат отплывем ко мраморному, могучему берегу – скале, возьми которой равным образом завоюем свою твердыню…

Говорил возлюбленный сейчас невыгодный заикаясь, а приглаженно равным образом певуче.

Мы прошли насквозь расступившуюся шеренгу рабочих (я чуточку было далеко не потерял своего сочувствия ко ним, увидев их вблизи) да направились ко вокзалу. Чапаев шел быстро, равным образом моя особа от трудом успевал ради ним. Иногда, отвечая для чье-нибудь приветствие, некто кратко вскидывал желтую крагу для папахе. На какой есть быль ваш покорный слуга стал чертить настоящий поступок равно вмале освоил его приблизительно хорошо, что такое? хоть ощутил себя своим середь всех сих сновавших по мнению вокзалу недосверхчеловеков.

Дойдя прежде края платформы, пишущий сии строки спрыгнули получай мерзлую землю. Дальше начинался ухо заснеженных вагонов держи маневровых путях. Со всех сторон нате нас смотрели усталые люди; проступавшая для их лицах однообразная кривлянье отчаяния объединяла их на какую-то новую расу. Я вспомнил одно с стихотворений Соловьева да рассмеялся.

– Что сие вы? – спросил Чапаев.

– Так, – сказал я. – Понял, что-то такое панмонголизм.

– И что такое? но это?

– Это такое учение, – сказал я, – которое было аспидски общепонятно на Польше кайфовый период Чингиз-хана.

– Вот как, – сказал Чапаев. – Какие вас интересные знаете слова.

– О, накануне вам на этой области ми далеко. Кстати, безвыгодный объясните ли вы, почто такое зарука?

– Как? – наморщился Чапаев.

– Зарука, – повторил я.

– Где сие ваша милость услыхали?

– Если пишущий эти строки неграмотный ошибаюсь, ваша милость самочки всего ась? говорили со трибуны по части своей командирской заруке.

– А, – улыбнулся Чапаев, – смотри ваша милость по отношению чем. Знаете, Петр, от случая к случаю надобно болтать со массой, совсем малограмотный важно, понимаешь ли самолично произносимые слова. Важно, дабы их понимали другие. Нужно прямо-таки отбить ожидания толпы. Некоторые достигают этого, изучая язык, возьми котором говорит масса, а моя особа предпочитаю воздействовать напрямую. Так аюшки? ежели ваш брат хотите узнать, ась? такое «зарука», вы приходится показания далеко не у меня, а у тех, который целесообразно безотлагательно получи площади.

Мне показалось, что-то мы понимаю, по отношению нежели возлюбленный говорит. Уже издревле пишущий эти строки пришел ко куда близким выводам, всего-навсего они касались разговоров об искусстве, ввек угнетавших меня своим однообразием да бесцельностью. Будучи вынужден за роду своих занятий случаться со множеством тяжелых идиотов изо литературных кругов, аз многогрешный развил на себя жилка делить во их беседах, неграмотный в отдельности вдумываясь во то, что касается нежели будь по-твоему речь, же вольготно жонглируя нелепыми словами почитай «реализма», «теургии» либо — либо аж «теософического кокса». В терминологии Чапаева сие означало пройти язык, в котором говорит масса. А сам по себе он, вроде автор понял, ажно безвыгодный утруждал себя знанием слов, которые произносил. Было, правда, неясно, в качестве кого дьявол сего достигает. Может быть, впадая на гомотетия транса, спирт улавливал эманации чужого ожидания равно каким-то образом сплетал с них вразумительный толпе узор.

Остаток дороги наша сестра молчали. Чапаев уводил меня всё-таки дальше; пара либо — либо три раза да мы из тобой подныривали около пустые мертвые поезда. Было тихо, всего издалека когда-когда доносились исступленные зовы паровозов. Наконец пишущий сии строки остановились близко поезда, одинокий с вагонов которого был бронированным. Над крышей сего вагона уютно дымила труба, а у двери стоял нате часах импозантный большевизан вместе с дубленым азиатским в фас – по какой-то причине мы за единый вздох окрестил его ради себя башкиром.

Пройдя мимо козырнувшего башкира, автор поднялись на вагон, да оказались во коротком коридоре. Чапаев кивнул бери одну изо дверей.

– Это ваше купе, – сказал возлюбленный да вынул изо кармана часы. – С вашего позволения, пишущий эти строки нате некоторое эпоха вы покину – ми нужно вручить ряд распоряжений. К нам должны прицепить паровозик равно вагоны из ткачами.

– Мне невыгодный понравился их комиссар, – сказал я, – текущий Фурманов. В будущем наш брат можем безграмотный сработаться.

– Не забивайте себя голову тем, что-то невыгодный имеет связи для настоящему, – сказал Чапаев. – В будущее, в рассуждении котором ваша сестра говорите, требуется пока что словчиться попасть. Быть может, вам попадете на такое будущее, идеже никакого Фурманова неграмотный будет. А может быть, ваша милость попадете во такое будущее, идеже отнюдь не бросьте вас.

Я промолчал, далеко не зная, аюшки? огрызнуться получи и распишись его странные слова.

– Располагайтесь равно отдыхайте, – сказал он. – Встретимся после ужином.

Купе поразило меня своим вполне мирным видом; пространство во бронированной стене было вплотную занавешено, а получай столике стояла сухарница не без; гвоздиками. Я чувствовал себя измотанным; посев получи диван, ваш покорный слуга некоторое миг невыгодный был способным пошевелиться. Потом автор вспомнил в рассуждении том, сколько уж серия дней далеко не мылся, равно вышел на коридор. Поразительно, хотя первая а дверь, которую аз многогрешный открыл, вела во туалетную комнату.

Я вместе с наслаждением принял жаркий душ (видимо, агиасма подогревалась угольной печью), вернулся на отделение да обнаружил, почто постель застелена, а нате столе меня ждет сосуд крепкого чая. Напившись чаю, моя персона повалился бери канцелярия равно только что такое? не враз уснул, чадный забытым ароматом туго накрахмаленных простыней.

Когда пишущий эти строки проснулся, было сделано примерно темно. Вагон размеренно подрагивал; по-под его колесами стучали стыки рельсов. На столике, идеже моя особа оставил неважный китайский стакан, нынче лежал неудобоваримо откуда родом взявшийся сверток. Внутри оказались безупречная черная пара, блестящие лаковые туфли, сорочка, калейдоскоп белья равно малость галстуков – видимо, бери выбор. Я ничему сейчас невыгодный удивлялся. Костюм да туфли пришлись ми впору; за некоторых колебаний ваш покорный слуга выбрал масонская удавка на незначительный смоляной горошек, оглядел себя на зеркале получи и распишись дверце стенного шкафа равно остался в полном смысле слова удовлетворен своим видом – правда, меня малость портила многодневная щетина. Выдернув с вазы бледно-лиловую гвоздику, мы оборвал ее ножку да зерно соцветие во петлицу. Какой недостижимо-прекрасной показалась ми во сей мгновение прежняя петербургская жизнь!

Выйдя на коридор, ваш покорный слуга подошел для двери, которой возлюбленный кончался, равно постучал. Мне сам черт неграмотный ответил. Открыв дверь, аз многогрешный увидел крупный салон. В его центре стоял окутанный нате троих пища не без; легким ужином равно парой бутылок шампанского; надо столом на ритм покачиванию поезда подрагивало пыл свечей. В воздухе хоть сколько-нибудь веяло сигарой. Стены были оклеены светлыми обоями на золотых цветах; наизворот стола было большое окно, из-за которым неспешно резали темноту ночные огни.

За моей задом сотворилось какое-то движение. Я вздрогнул равным образом обернулся. Сзади стоял оный самый башкир, которого мы видел у вагона. Посмотрев бери меня кроме всякого выражения, спирт завел возвышающийся во углу граммофон от серебряно поблескивающим рупором равным образом опустил иглу для завертевшийся диск. Раздался луженый басок Шаляпина – кажется, дьявол пел кое-что с Вагнера. Раздумывая, интересах кого предназначен беспристрастный коллекция в столе, мы полез ради папиросой.

Думать ми пришлось считанные часы – плита распахнулась, да автор этих строк увидел Чапаева. На нем был черный как смоль нежный пиджак, беляшка срачица да алая хохлатка изо такого а переливающегося муара, аюшки? да красные лампасы для его шинели. Следом вслед Чапаевым во салончик вошла девушка.

Она была острижена положительно кратко – сие пусть даже горько было перечислить прической. На ее едва сформированную грудь, обтянутую темным бархатом, спускалась нить крупных жемчужин; ее плечища были широкими да сильными, а чресла чуток узковатыми. У нее были отдаленно раскосые глаза, а сие всего только добавляло ей очарования.

Несомненно, симпатия могла бы взяться эталоном красоты, хотя эту красоту заковыристо было указать женской. Даже моя раскованная воображение безграмотный смогла бы перепереть сии глаза, лик да закорки во пламенный темнота алькова. О нет, симпатия неграмотный годилась пользу кого трипперных бунинских сеновалов! Но ее несложно позволено было представить, например, получи льду катка. В ее красоте было несколько отрезвляющее, черт знает что простое равно хоть сколько-нибудь печальное; автор говорю безграмотный об книга декоративно-блудливом целомудрии, которое осточертело во всем во Петербурге единаче впредь до войны, – нет, сие было настоящее, естественное, осознающее себя совершенство, рядышком из которым любострастие становится скучна равным образом пошла, в духе ура-патриотизм городового.

Она поглядела держи меня, повернулась ко Чапаеву, да бурмицкое зерно сверкнул нате ее обнаженной шее.

– Это равным образом питаться выше- новоиспеченный комиссар? – спросила она.

Голос у нее был немножечко глуховатый, а приятный. Чапаев кивнул.

– Знакомьтесь, – сказал он. – Петр. Анна.

Я встал по причине стола, взял ее прохладную пригоршня да хотел подарить ко губам, а возлюбленная никак не позволила ми содеять этого, ответив формальным рукопожатием на манере петербургских emancipe. Я с грехом пополам задержал ее ладоши во своей.

– Она великолепная пулеметчица, – сказал Чапаев, – где-то что-нибудь опасайтесь затребовать у нее раздражение.

– Неужели сии нежные щипанцы способны дать кому-то смерть? – спросил я, отпуская ее ладонь.

– Все зависит ото того, – сказал Чапаев, – почто собственно вас называете смертью.

– Разве получай текущий итог бывают неравные взгляды?

– О да, – сказал Чапаев.

Мы сели после стол. Башкир не без; подозрительной ловкостью открыл шипучее равно разлил его по части бокалам.

– Я хочу взвить тост, – сказал Чапаев, остановив получай ми домашние гипнотические глаза, – вслед так страшное время, во которое нам довелось народиться равно жить, равно вслед всех тех, кто такой инда во сии бытие безграмотный перестает мчаться ко свободе.

Мне показалась странной его логика, благодаря этому ась? страшным наше промежуток времени сделалось особенно по поводу стремления, как бы дьявол в самую точку выразился, «всех тех» для круглым счетом называемой свободе – кого? ото чего? Но наместо того чтоб возразить, автор отхлебнул шампанского (этому простому рецепту пишущий эти строки следовал всегда, от случая к случаю держи столе было шампанское, а щебетанье шел касательно политике). Сделав серия глотков, пишущий эти строки одновременно понял, давно зачем мы голоден, да принялся ради еду.

Трудно передать, аюшки? аз многогрешный чувствовал. Происходящее было до того неправдоподобным, почто каста сомнительность уж невыгодный ощущалась; беспричинно иногда закачаешься сне, в некоторых случаях ум, запущенный на коловращение фантастических видений, типа магниту притягивает какую-нибудь знакомую согласно дневному миру детальность да отдает ей всегда внимание, превращая самый невнятный виданное ли сие дело во схожесть ежедневной рутины. Однажды ми снилось, что такое? объединение какому-то досадному стечению обстоятельств ваш покорнейший слуга стал ангелом бери шпиле Петропавловского собора и, спасаясь с пронизывающего ветра, пытаюсь застегнуть пиджак, пуговицы которого хоть твоя милость зачем хочешь отнюдь не желают проталкиваться во петли, – присутствие этом удивляло меня отнюдь не то, аюшки? моя особа внезапно оказался там на ночном петербургском небе, а то, что-нибудь ми коврижки безграмотный удается буква привычная операция. Нечто похожее автор этих строк испытывал равным образом теперь – невозможность происходящего оставалась в качестве кого бы вслед скобками мои сознания; самостоятельно но сумерки был весь обычным, да даже если бы далеко не легкое кивание вагона, тотально дозволено было бы предположить, сколько наш брат сидим на одном изо маленьких петербургских кафушка равным образом мимо окна проплывают фонарики лихачей.

Я ел безгласно равным образом всего-навсего редко поглядывал возьми Анну. Она лаконично отвечала Чапаеву, говорившему хоть сколько-нибудь касательно тачанках равно пулеметах, же мы был настоль поглощен ею, в чем дело? никак не улавливал нити разговора. Мне было грустненько с абсолютной недостижимости ее красоты; моя персона знал, зачем для ней эдак но зря бродить вожделеющими руками, как бы рисковать почерпнуть дефект кухонным ведром.

Когда банкет был закончен, башкир убрал со стола тарелки да подал кофе. Чапаев откинулся в спинку стула равно закурил сигару. Выражение его лица следственно благодушным равным образом крошечку сонным; поглядев бери меня, спирт улыбнулся.

– Петр, – сказал он, – вас выглядите озабоченным равно даже, извините, рассеянным. А комиссар… Он вынужден завлекать вслед за собой, понимаете? Он вынужден быть, наравне бы сие сказать… Стремительным, безжалостным… Он обязан фигурировать в полной мере даю голову на отсечение во себе. Всегда.

– В себя ваш покорнейший слуга держу пари вполне, – сказал я. – Но безвыгодный основательно убежден на вас.

– Вот как? Что вам смущает?

– Я могу присутствовать откровенным?

– Разумеется. И я, да Анюра беда рассчитываем сверху это.

– Мне хоть в петлю полезай поверить, зачем ваша милость фактически рдяный командир.

Чапаев поднял левую бровь.

– В самом деле? – спросил дьявол не без; искренним, во вкусе ми показалось, изумлением. – Но отчего?

– Не знаю, – сказал я. – Все сие бог напоминает маскарад.

– Вы отнюдь не верите, который ваш покорнейший слуга сочувствую пролетариату?

– Отчего же, моя особа верю. Я равным образом своевольно сегодня, держи этой трибуне, испытал похожее чувство. И целое же…

Я сразу перестал понимать, что-то не кто иной ваш покорнейший слуга хочу сказать. Над столом повисла отдых – нарушал ее исключительно едва слышный рында ложечки, которой Нюня помешивала собственный кофе.

– Кто а во таком случае похож бери красного командира? – спросил Чапаев, стряхивая сигарный пепел со полы пиджака.

– Фурманов, – сказал я.

– Простите, Петр, только ваша милость еще другой единожды ради теперь произносите эту фамилию. Кто эдакий Фурманов?

– Господин со цепкими глазами, – сказал я, – тот или иной выступал пизда ткачами в дальнейшем меня.

Аннуша беспричинно хлопнула во ладоши.

– Кстати, – сказала она, – ты да я капли забыли оборона ткачей, Василёк Иванович. А сделано искони час надуть им визит.

Чапаев кивнул.

– Да-да, – сказал он, – ваш брат всецело правы, Анна. Я всего сколько хотел рекомендовать сие сам, а Пётра меня где-то озадачил, что-нибудь всегда вылетело у меня с головы.

Он повернулся ко мне.

– Непременно вернемся кое-как для этой теме. А немедленно невыгодный желаете ли наладить нам компанию?

– Желаю.

– Тогда вперед, – сказал Чапаев, поднимаясь по поводу стола.

Выйдя изо штабного вагона, наш брат почесали во кортеж поезда. Происходящее казалось ми совершенно больше странным. Несколько вагонов, за которым автор сих строк прошли, были темными равным образом казались всецело пустыми. Свет нигде безграмотный горел; с подачи дверей безвыгодный долетало ни единого звука. Мне с грехом пополам верилось, почто ради ореховыми панелями, на полированной поверхности которых отражался огонек сигары Чапаева, спит красная солдатня, да пишущий эти строки старался отнюдь не размышлять объединение этому поводу.

Водан с вагонов кончался безвыгодный обычным тамбуром, а торцевой дверью, из-за окном которой неслась вспять черная зимняя ночь. Башкир потом короткой возни от замком открыл ее; во проход ворвался заостренный обрушенье колес да изобилие крохотных колючих снежинок. За дверью оказалась небольшое огражденное район подо навесом, подобно задней площадки трамвая, а опосля темнела беременная колода следующего вагона – никакого перехода тама далеко не было, приближенно что такое? оставалось неясным, как бы то есть Чапаев собирается причинить приход своим новым бойцам. Вслед вслед за остальными ваш покорный слуга вышел возьми площадку. Чапаев облокотился по отношению перила, пушкой малограмотный разбудишь затянулся своей сигарой, равно бриз сорвал от нее серия ярко-малиновых искр.

– Они поют, – сказала Анна, – слышите?

Она подняла ладонь, можно представить дай тебе вступиться волосоньки с ветра, а одновременно а опустила – ее обрезывание лишала сие общее направление всякого смысла. Я подумал, что такое? нисколько только что она, достоит быть, носила другую прическу.

– Слышите? – повторила она, поворачиваясь ко мне.

Действительно, насквозь обрушенье вагонных колес пробивалось порядком красивое да стройное пение. Прислушавшись, автор разобрал слова:

Мы кузнецы – да душа отечественный Молох,

Куем наша сестра счастия ключи.

Вздымайся выше, отечественный тяжкий молот,

В стальную душа сильней стучи, стучи, стучи!!

– Странно, – сказал я, – вследствие этого они поют, зачем они кузнецы, разве они ткачи? И с каких щей Молох – их дух?

– Не Молох, а молот, – сказала Анна.

– Молот? – переспросил я. – А, неужели разумеется. Кузнецы, вследствие чего да молот. То кушать потому, что-то они поют, что такое? они кузнецы, несмотря на то возьми самом деле они ткачи. Черт знает что.

Несмотря возьми ахинея текста, на этой несущейся чрез зимнюю ноченька песне было самую малость завораживающее да древнее – может быть, работа было никак не на самой песне, а во этом странном сочетании множества мужских голосов, пронизывающего ветра, заснеженных полей да редких маленьких звезд на небе. Когда маршрут изогнулся сверху повороте, стала видна линия темных вагонов – видимо, те, кто такой во них ехал, пели во полной темноте, да сие дополняло картину, делая ее до сей времени таинственнее да страннее. Некоторое сезон я молчаливо слушали.

– Может быть, сие в некоторой степени скандинавское, – сказал я. – Знаете, затем был какой-то бог, равным образом у него был чародейственный молот, которым симпатия пользовался на правах оружием. Кажется, во Старшей Эдде. Да-да, равным образом по сию пору остальное где-то подходит! Этот заиндевевший вызывающий подозрение страх сколько до нами – нежели никак не молоток Тора, выброшенный на неведомого врага! Он упрямо несется следовать нами, равно отсутствует силы, способной остановить его полет!

– У вы живое воображение, – сказала Анна. – Неужели обличье грязного вагона возбуждает на вам совершенно сии мысли?

– Что вы, понятно нет, – сказал я. – Я просто-напросто пытаюсь существовать приятным собеседником. На самом деле ваш покорнейший слуга думаю в рассуждении другом.

– О нежели же? – спросил Чапаев.

– О том, что-то куверта чем-то похож возьми настоящий поезд. Он как следует беспричинно но обречен бесконечно волочить вслед внешне с прошлого цепочка темных, страшных, черт через кого доставшихся во отчина вагонов. А нецелесообразный звук этой случайной сцепки надежд, мнений равно страхов возлюбленный называет своей жизнью. И блистает своим отсутствием никакого способа уцелеть этой судьбы.

– Ну отчего, – сказал Чапаев. – Способ есть.

– И ваш брат его знаете? – спросил я.

– Конечно, – сказал Чапаев.

– Может быть, поделитесь?

– Охотно, – сказал Чапаев равным образом щелкнул пальцами.

Башкир, казалось, всего-навсего равно ждал сего сигнала. Поставив лампион в пол, некто хватко поднырнул подо перила, склонился по-над неразличимыми во темноте сочленениями вагонного стыка равным образом принялся аллегро нагружаться руками. Что-то слабо лязгнуло, равным образом башкир не без; таким а проворством вернулся нате площадку.

Темная стена вагона в противовес нас стала медлительно отдаляться.

Я поднял шары держи Чапаева. Он бесконфликтно выдержал выше- взгляд.

– Становится холодно, – сказал он, можно подумать синь порох невыгодный произошло. – Вернемся ко столу.

– Я вы догоню, – ответил я.

Оставшись получай площадке один, мы некоторое промежуток времени не проронив ни звука смотрел вдаль. Еще дозволительно было поразобрать рулада ткачей, хотя не без; каждой секундой вагоны отставали целое подалее равным образом дальше; ми против всякого чаяния показалось, аюшки? их чреда куда походит держи хвост, отваленный убегающей ящерицей. Это была прекрасная картина. О, разве бы поистине дозволительно было таково но легко, наравне разошелся Чапаев вместе с этими людьми, проститься вместе с темной бандой ложных «я», еще столько планирование разоряющих мою душу!

Вскоре ми стало быть холодно. Вернувшись во ужас сколько да закрыв из-за собою дверь, автор возьми ощупь уходите назад. Дойдя накануне штабного вагона, ваш покорный слуга ощутил такую усталость, что, даже если невыгодный стряхнув со пиджака снежинок, вошел во свое кузов равно повалился получай кровать.

Из салона, идеже сидели Чапаев вместе с Анной, доносились их голоса да смех. Бухнуло открываемое шампанское.

– Петр! – крикнул Чапаев. – Не спите! Идите ко нам!

После холодного ветра, продувшего меня получай площадке, теплешенький обстановка кузов был эк приятен. Мне ажно итак чудиться, аюшки? симпатия свыше походит возьми воду, равно моя персона перед разлукой беру горячую ванну, относительно которой мечтал еще столько дней. Когда сие чувствование следовательно ни капельки реальным, автор этих строк понял, что такое? засыпаю. Об этом позволяется было попасть в яблочко равным образом в соответствии с тому, зачем награду Шаляпина граммофон предисловий заиграл ту а фугу Моцарта, не без; которой начался день. Я чувствовал, сколько забросать ми ни во коем случае малограмотный следует, а поделать уж ни плошки невыгодный был в состоянии и, оставив борьбу, полетел ниже головой во оный самый отверстие пустоты среди минорными звуками рояля, некоторый что-то около поразил меня сим утром.

0

– Эй! Не спите!

Кто-то осторожненько тряс меня из-за плечо. Я приподнял голову, открыл бельма равно увидел сполна незнакомое мурло – круглое, полное, окруженное тщательно ухоженной бородкой. На нем была приветливая улыбка, но, вопреки сверху это, оно отнюдь не вызывало желания затеряться на ответ. Я враз но понял, отчего. Дело было на сочетании этой ухоженной бородки вместе с как до пальцам выбритым черепом. Склонившийся необходимо мной барин напоминал одного с тех торгующих нежели попало по первое число спекулянтов, которые во изобилии появились на Петербурге мгновенно а затем введение войны. Как правило, сие были выходцы изо Малороссии, которых отличали двум основных внешний облик – чудовищное состав жизненной силы равным образом беспокойство ко последним оккультным веяниям на столице.

– владеть миром Володин, – представился душа от бородкой. – Можно несложно Володин. Поскольку ваш брат решили во на очереди раз в год по обещанию затерять память, по руке сталкиваться заново.

– Петр, – сказал я.

– Вы не чета безграмотный делайте никаких резких движений, Петр, – сказал Володин. – Вам, ноне ваша милость сызнова спали, вкололи хорошо кубика таурепама, что-то около что-то утро у вам хорэ хмурое. Если товары или — или сыны Земли округ будут призывать у вы депрессию равно отвращение, невыгодный удивляйтесь.

– О, – сказал я, – золотой мой, моя особа уж давным-давно этому невыгодный удивляюсь.

– Нет, – сказал он, – пишущий эти строки имею во виду гляди что. Вам может показаться, почто ситуация, на которой ваш брат находитесь, невозможно омерзительна. Невыразимо, беспредельно чудовищна равно нелепа. Совершенно несовместима со жизнью.

– И что?

– Не обращайте внимания. Это по сию пору с укола.

– Попробую.

– Вот равно отлично.

Я против всякого чаяния заметил, что такое? сей Володин полностью гол. Больше того, некто был мокр равным образом сидел возьми корточках возьми белом кафельном полу, куда как не без; него дождем капала вода. Но самым невыносимым вот во всем этом балаган была какая-то расслабленная приволье его позы, трудноуловимая обезьянья непринужденность, от которой симпатия упирал на кахель длинную жилистую руку. Причем сия нескованность на правах бы давала понять: подлунная окрест таков, в чем дело? к крупных волосатых мужчин понятно да по заведенному порядку находиться сверху полу на таком виде, а неравно черт знает кто думает иначе, в таком случае ему во жизни придется нелегко.

Видимо, сотрясение воздуха касательно укола были правдой. С моим восприятием фактически творилось черт знает что странное. Несколько секунд Володин существовал на нем самопроизвольно объединение себе, лишенный чего всякого фона, будто фото во виде для жительство. Уже рассмотрев его моська равно фигуру умереть и малограмотный встать всех подробностях, моя персона беспричинно задумался по-над тем, идеже всё-таки сие происходит. И только лишь за того равно как автор этих строк подумал по части месте, идеже да мы из тобой находимся, сие луг возникло – такое, нет слов всяком случае, у меня осталось чувство.

Вокруг нас была большая комната, все выложенная белым кафелем, получи и распишись полу которой стояло пятеро чугунных ванн. Я лежал во крайней; содовая во ней, на правах пишущий эти строки глядишь вместе с отвращением понял, была будет холодной. Одарив меня последней ободряющей улыбкой, Володин повернулся получи и распишись месте равно не без; отвратительной ловкостью торчмя от корточек запрыгнул во соседнюю ванну, около никак не подняв присутствие этом брызг.

Кроме Володина, во других ваннах лежали до нынешний поры тандем – хайрастый синеглазый белокурый не без; редкой бородкой, сродный бери древнеславянского витязя, равным образом темноволосый зеленый смертный не без; ряд женственным бледным с лица равным образом очень жирно развитой мускулатурой. Они выжидающе глядели держи меня.

– Похоже, вас в сущности нас малограмотный помните, – сказал бородатенький белокурый путем порядочно секунд тишины, – Семен Сердюк.

– Петр, – ответил я.

– Мария, – сказал новобракосочетавшийся персона изо крайней ванны.

– Простите?

– Мария, Мария, – повторил возлюбленный из явным неудовольствием. – Такое имя. Знаете, был ёбаный историк – Эрих Маруля Ремарк? Меня во достоинство него назвали.

– Не доводилось, – ответил я. – Это, наверно, с новых.

– А пока что был экой Райнер горькая Рильке. Тоже малограмотный слыхали?

– Отчего, для сего слышал. Даже знаком-с.

– Ну вот, спирт был Райнер Мария, а пишущий эти строки – без труда Мария.

– Позвольте, – сказал я, – кажется, ваш покорный слуга узнаю ваш голос. Это безграмотный ваш брат случаем рассказывали эту странную историю насчет самолет, ради алхимический женитьба России не без; Западом равным образом этак далее?

– Я, – ответил Мария, – а аюшки? вас на ней находите странного?

– Да на целом ничего, – сказал я, – а пишущий эти строки почему-то решил, который вас женщина.

– В некотором роде в такой мере равным образом есть, – ответил Мария. – Как говорит выше- хозяин, моя ложная личность, безусловно, женщина. А ваша сестра ненамеренно никак не гетеросексуальный шовинист?

– Ну что такое? вы, – сказал я. – Меня попросту удивляет, в духе нетрудно вас соглашаетесь от тем, почто сия субъект ложная. Вы нате самом деле во сие верите?

– Я по отношению ко всему ни вот сколько малограмотный верю, – сказал Мария. – У меня постоянно сие ото сотрясения мозга. А в этом месте меня держат ради диссертации, которую владелец пишет.

– Да что такое? вслед за владелец такой? – со недоумением спросил я, услышав сие речение нет слов второстепенный раз.

– Тима Тимурович, – ответил Мария. – Заведующий отделением. Он в духе раз в год по обещанию ложными личностями занимается.

– Не решительно так, – вмешался Володин. – Тема, которую возлюбленный разрабатывает, называется «раздвоение ложной личности». Причем неравно Мариша – приключение довольно безыскусственный равным образом незамысловатый, равным образом вообще, болтать что до раздвоении ложной обида на его случае дозволительно всего не без; некоторой натяжкой, в таком случае вы, Петр, к него самый большой экспонат. Потому что-нибудь у вам ложная моська развита на таких деталях, который едва всецело вытесняет равным образом перевешивает настоящую. А медянка наравне симпатия раздвоена, нетрудно залюбуешься.

– Ничего подобного, – возразил молчавший прежде сего Сердюк. – У Петра дело безграмотный куда сложный. А на структурном плане весь ото Марии под безвыгодный отличается. И тута равным образом в дальнейшем отождествление, всего только у Марии вместе с именем, а у Петра от фамилией. Но у Петра побольше сильное вытеснение. Он своей фамилии инда неграмотный помнит. Называет себя ведь каким-то Фанерным, так покамест кем-то.

– А на правах моя фамилия? – не без; беспокойством спросил я.

– Ваша семейство – Пустота, – ответил Володин. – И ваше одурение связано в частности не без; тем, в чем дело? вас отрицаете век своей личности, заменив ее всецело другой, выдуманной с азы вплоть до конца.

– Хотя структурно, повторяю, приключение несложный, – добавил Сердюк.

Я почувствовал недовольство – то, почто какой-то непостижимый сумасшедший позволяет себя отыскивать моего происшествие несложным, показалось ми обидным.

– Вы, господа, рассуждаете что врачи, – сказал я. – В этом убирать некоторая несообразность, неграмотный находите?

– Какая но несообразность?

– Все было бы замечательно, – сказал я, – замри ваша сестра тогда во белых халатах. Но почему ваша сестра самочки шелковица лежите, ежели до сей времени приближенно очевидно осознаете?

Володин до некоторой степени секунд не проронив слова смотрел сверху меня.

– Я пострадалец несчастного случая, – сказал он.

Сердюк равным образом Мариша зычно засмеялись.

– Что накануне меня, – сказал Сердюк, – у меня вместе никаких ложных личностей нет. Обычный самоубийство держи фоне алкоголизма. А держат меня в этом месте потому, который получи и распишись вы троих диссертации неграмотный построишь. Просто на статистики.

– Ничего-ничего, – сказал Мария. – Тебе в гаротту следующему. Послушаем, который у тебя из-за спиртный суицид.

К этому моменту мы резонно замерз – притом далеко не был в состоянии отпарировать себя получи вопрос, ведь ли мотив во уколе, который, по мнению словам Володина, долженствует был предпринять по сию пору происходившее со мной невыносимым, так ли водичка всерьёз была так холодна.

Слава Богу, растворилась дверь, равным образом вошли двушник человека на белых халатах. Я вспомнил, зачем семейка одного с них Жербунов, а другого – Барболин. Жербунов нес на руке старшие песочные часы, а Барболин – цельный куча белья.

– Вылазим, – обрадованно сказал Жербунов равным образом помахал пред лицом песочными часами.

По очереди вытерев всех нас огромной махровой простыней, они помогли нам обуть одного дуба желуди пижамы на горизонтальную полоску, которые вмиг придали происходящему какой-то военно-морской привкус. Затем нас вывели вслед за дверца да повели в соответствии с длинному коридору. Коридор нынешний равным образом показался ми знакомым – точнее, малограмотный самостоятельно он, а стоявший на нем неопределенно-медицинский запах.

– Скажите, – тихомолком обратился автор этих строк согласно дороге для идущему вдогон после мной Жербунову, – благодаря тому пишущий эти строки здесь?

Тот удивленно округлил глаза.

– А так непосредственно далеко не знаешь, – сказал он.

– Нет, – сказал я, – ваш покорный слуга ранее будь по-твоему допустить, в чем дело? моя персона болен, а что-то послужило поводом? Давно ли ваш покорный слуга тут? И какие конкретные образ действий вменяются ми на вину?

– Все вопросы ко Тимуру Тимурычу, – сказал Жербунов. – Нам калякать некогда.

Я ощутил крайнюю подавленность. Мы остановились у белой двери от цифрой «7». Барболин отпер ее ключом, равно нас впустили внутрь. За дверью оказалась хватит большая горница из четырьмя кроватями, стоящими повдоль стены. Кровати были застелены, у зарешеченного окна помещался стол, а у стены – нечто среднее в кругу кушеткой равным образом низким креслом из эластичными петлями чтобы рук да ног. Несмотря сверху сии петли, во снаряде далеко не было ни плошки угрожающего. Вид у него был подчеркнуто медицинский, равным образом ми даже если пришло во голову нелепое идиома «урологическое кресло».

– Простите, – обратился ваш покорный слуга ко Володину, – сие что, равно кушать гаротта, по отношению которой ваш брат говорили?

Володин сжато глянул для меня да кивнул сверху дверь. Я повернул голову. У двери стоял Мура Тимурович.

– Гаротта? – переспросил некто равным образом поднял брови. – Гаротта, если бы безграмотный ошибаюсь, – сие кресло, получи и распишись котором во средневековой Испании казнили удушением, да? Какое мрачное, угнетенное понимание окружающей реальности! Впрочем, вам, Петр, настоящее делали утреннюю инъекцию, круглым счетом ась? диву даваться нечему, хотя вы, Владимир? Я удивлен, удивлен.

Тараторя всё-таки это, Мура Тимурович жестом велел Жербунову из Барболиным удалиться, а самоуправно прошел получай середину комнаты.

– Это никакая никак не гаротта, – сказал он. – Это обычная мебель к наших сеансов пакетный терапии. Вы, Петр, возле одном таком сеансе еще присутствовали, враз позднее вашего возвращения с изолятора ко нам, только положение у вам было до экой степени сложное, сколько навряд ли ваш брат возьми хоть в некоторой степени помните.

– Отчего же, – сказал я, – помню кое-что.

– Тем лучше. В двух словах автор этих строк напомню вам, ась? после этого происходит. Метод, какой-никакой моя особа разработал равно применяю, условно допускается помянуть турбоюнгианством. С воззрениями Юнга вы, разумеется, знакомы…

– Простите, кого?

– Карла Густава Юнга. Хорошо, моя особа вижу, почто ваша ненормальная усилия подвергается сильной цензуре со стороны ложной личности. А поелику ваша ложная мурло живет году во восемнадцатом тож девятнадцатом, безвыгодный нельзя не удивляться, который вам относительно него на правах бы малограмотный помните. Хотя, может быть, вам да держи самом деле оборона Юнга безвыгодный слышали?

Я не без; достоинством пожал плечами.

– Упрощенно говоря, был подобный гипнотизер до имени Юнг. Его терапевтические методы основывались получи и распишись архи простом принципе. Он добивался того, который бери зеркало сознания пациента бесцеремонно поднимались символы, объединение которым равно не возбраняется было укреплять диагноз. Я имею во виду, расшифровав их.

Тут железный Тимурович замысловато улыбнулся.

– А гляди у меня путь капельку другой, – сказал он, – добро бы основа та же. Понимаете, объединение Юнгу вам желательно было бы перевозить куда-нибудь на Швейцарию, на горнорудный санаторий, усаживать немного погодя на шезлонг, начинать во долгие беседы равно ожидать который его знает сколечко времени, сей поры сии символы начнут подниматься. Мы такого никак не можем. Мы вы заместо шезлонга сажаем смотри сюда, – Тимурка Тимурович указал сверху кушетку, – позднее делаем укольчик, а впоследствии уж смотрим получи и распишись символы, которые начинают делать во б-а-альшом количестве. А дальше еще наше ремесло – декодировать да лечить. Понятно?

– Более-менее, – сказал я. – И вроде а вам их расшифровываете?

– А ваша милость самочки увидите, Петр, сами. Сеансы у нас проводятся соответственно пятницам, круглым счетом зачем вследствие три… нет, вследствие цифра недели – ваша очередь. Кстати, хочу вас сказать, что-нибудь жду сего со нетерпением – от вами куда привлекательно работать, очень. Хотя это, конечно, относится ко во всем вам, мои друзья.

Мура Тимурович улыбнулся, обдав всю комнату горячей волной любви, дальше поклонился да пожал своей правой рукой левую.

– А сейчас момент получи занятия, – сказал он.

– На какие занятия? – спросил я.

– Так ведь, – симпатия посмотрел для часы, – благоверный второго уже. Лечебно-эстетический практикум.

Если невыгодный исчислять разбудивших меня водно-психологических процедур, синь порох тягостнее сего лечебно-эстетического практикума видеть ми малограмотный доводилось – хотя, возможно, источник была во уколе. Практикум проходил на комнате, смежной из нашей палатой. Комната каста была большенный равно полутемной; длительный плита во ее углу был завален кусками разноцветного пластилина, уродливыми глиняными лошадками видать тех, в чем дело? лепят эстетично одаренные дети, бумажными моделями кораблей, поломанными куклами да мячами. В центре стола помещался немаленький гипсовый бюстик Аристотеля, а напротив, бери четырех затянутых коричневой клеенкой стульях, от планшетами в коленях сидели мы. Эстетическая терапевтика заключалась во том, в чем дело? да мы от тобой рисовали оный акролиф привязанными для планшетам карандашами, которые ко тому а были закатаны во мягкую черную резину.

Володин равно Сердюк остались во своих полосатых пижамах, а печальная снял куртку да делянка возмещение нее маечку от длинным, около по пупа, вырезом. Все они, видимо, сейчас привыкли для этой процедуре да стиснув зубы водили своими карандашами соответственно картону. На любой дело аз многогрешный нашел нерачительный ходкий набросок, а попозже отложил планшет равно стал взирать в соответствии с сторонам.

Укол, несомненно, продолжал влиять – со мной происходило ведь же, ась? равно во ванной. Я отнюдь не горазд был понимать явь на ее полноте. Элементы окружающего решетка появлялись на оный момент, от случая к случаю сверху них падал муж взгляд, равным образом у меня росло головокружительное чувство, почто собственно мои зрение да создает их.

Я снег получи и распишись голову заметил, ась? стены комнаты увешаны рисунками в небольших листках бумаги. Среди них попадались прелюбопытные.

Часть изо них безоговорочно принадлежала Марии. Это были самые неумелые, только зачем не детские каракули, идеже на разных вариантах повторялась содержание аэроплана, украшенного мощным фаллическим выступом. Иногда текущий самолет оказывался стоящим получай хвосте, да слепок приобретало христианские обертона, довольно, впрочем, кощунственные. В целом рисунки Марии были малоинтересны.

Зато второй период показался ми любопытным поперед чрезвычайности, равным образом безвыгодный всего потому, почто его пишущий сии строки обладал несомненным художественным дарованием. Это были рисунки, объединенные японской темой. Она была представлена однова странно, ухабисто – подавляющая рисунков, семь либо восемь, что пытались отобразить черт-те где виденное изображение: самурая из двумя мечами равным образом матерно оголенной нижней фрагментарно тела, стоящего в краю обрыва со камнем бери шее. Еще двуха иначе говоря три рисунка изображали роздых всадников держи фоне далеких гор – крыша мира были нарисованы от удивительным мастерством на традиционном японском духе. Лошади бери сих изображениях были привязаны для деревьям, а спешившиеся всадники на широких разноцветных одеяниях, сидя невдали в траве, пили изо каких-то плошек. Самое сильное оценка в меня произвел узор нате эротическую тему – безусловный парень во крохотной синей шапочке равно отдающаяся ему юница вместе с широкоскулым славянским лицом. В этом лице было хоть сколько-нибудь жуткое.

– Простите, господа, – далеко не выдержал я, – а кому принадлежат сии работы получи и распишись японскую тему?

– Семен, – спросил Володин, – кому твои рисунки принадлежат? Наверно, больнице?

– Это ваши, хозяин Сердюк?

– Мои, – ответил Сердюк равным образом посмотрел возьми меня неласково своими ярко-голубыми глазами.

– Восхитительно, – сказал я. – Только, пожалуй, немножко мрачно.

Он нуль никак не ответил.

Третья группа рисунков – принадлежащая, в духе пишущий эти строки догадался, Володину, – была ужас неконкретной да импрессионистической за исполнению. Здесь равным образом была сквозная тема: какие-то три размытых темных силуэта кругом вспышки огня равно уменьшающийся в них поверху надолба света. По композиции сие напоминало известную картину от тремя охотниками у костра, лишь вследствие мгновение по прошествии разрыва во этом костре фугасного снаряда.

Я посмотрел получи и распишись другую стену равным образом вздрогнул.

Это был, наверно, самый пронзительный начало Deja Vu на моей жизни. С первого взгляда получай двухметровый картон, никелированный крохотными разноцветными фигурами, аз многогрешный почувствовал свою глубокую взаимодействие не без; сим странным объектом. Встав со стула, автор подошел ко нему.

Мой представление упал в верхнюю доза картона, идеже помещалось бог знает что напоминающее горизонтальная проекция сражения, в духе их большей частью рисуют на учебниках истории. В центре плана помещался зачерченный ультрамариновый овал, получай котором было объемисто написано «ШИЗОФРЕНИЯ». К нему поверху шли три широких красных стрелки – одна из первых рук упиралась во овал, а двум другие, изгибаясь, впивались во его бока. На стрелках было написано «инсулин», «аминазин» да «сульфазин», а ото овала ниц уходила прерывистая синяя стрелка, почти которой было написано «болезнь отступает». Изучив сей план, автор перевел лицезрение получи и распишись образец снизу.

Множеством действующих лиц, обилием деталей да запутанностью изображения дьявол напоминал иллюстрацию ко роману Толстого «Война равным образом Мир» – автор имею во виду такую иллюстрацию, сверху которой поместились бы по сию пору герои романа равным образом совершенно его действие. И вдруг образец был куда детским по мнению своей природе, ибо что-нибудь получи и распишись нем, приближенно а точно, наравне держи рисунках детей, церемония нарушались безвыездно законы планы на будущее равно смысла. Правую дробь картона занимало снимок большого города. Увидев ярко-желтый верх Исаакия, ваш покорнейший слуга понял, почто сие Петербург. Его улицы, там и тут нарисованные подробно, а тут и там легко обозначенные линиями, во вкусе в плане, были заполнены стрелками да пунктирами, прямо изображавшими траекторию чьей-то жизни. От Петербурга пунктирный отметина вел на такую но приближенно Москву, находящуюся положительно рядом. В Москве были монументально выделены лишь только неудовлетворительно места – Тверской бульваришко да Ярославский вокзал. От вокзала вела тоненькая двойная паутинка железной дороги, которая, приближаясь ко центру картонного листа, расширялась, увеличивалась равным образом становилась объемной, превращаясь на рисунок, проделанный более-менее объединение законам перспективы. Рельсы уходили для заросшему ярко-желтой пшеницей горизонту, а возьми сих рельсах, во облаках дыма равно пара, стоял поезд.

Поезд был нарисован подробно. Паровоз был разворочен несколькими прямыми попаданиями снарядов; с дыр во его бочкообразном теле валили тяжелые клубы пара, а изо кабины свешивался безжизненный машинист. За паровозом виднелась подий со стоящим сверху ней броневиком (надо ли говорить, что забилось на моей буфера сердце), пулеметная вышка которого была повернута для желтым волнам пшеницы. Люк башни был открыт, равно надо ним виднелась кратко остриженная вершина Анны. Ребристый нос пулемета изрыгал искра на сторону поля, гораздо указывала заряд Чапаева, стоящего получай платформе поблизости из броневиком. Чапаев был одет во высокую папаху равно какой-то лохматый сизо-черный плащ, закрытый получай шее равно растягивающийся до самого пят; его поза, пожалуй, была чрезвычайно театральной.

Поезд получай рисунке исключительно нескольких метров малограмотный дошел по железнодорожной станции, большая доза которой осталась вслед за краем листа; как моя персона погляжу было только лишь щит платформы равным образом табличка со словами «Станция Лозовая».

Я попытался выискать сверху рисунке врагов, во которых строчила изо своей башенки Анна, – хотя увидел всего масса эдак набросанных силуэтов, примерно в области рамена скрытых высокой пшеницей. Оставалось такое впечатление, в чем дело? композитор сего изображения никак не куда представлял себе, не без; кем да с какой радости ведутся боевые действия. Что но касалось самого сего автора, в таком случае получи и распишись его число отсчетов у меня, ко сожалению, оставалось недовольно сомнений.

Крупными печатными буквами подина рисунком было написано:

БОЙ НА СТАНЦИИ ЛОЗОВАЯ.

Рядом противоположный рукой было добавлено:

ЧАПАЕВ В БУРКЕ, А ПЕТЬКА В ДУРКЕ.

Я впопыхах повернулся для остальным.

– Послушайте, господа, вас невыгодный кажется, что-то сие порядочно итак из-за грань того, что-то приличествует в среде порядочными людьми, а? Что, даже если автор начну деять ведь но самое? А? Что будет?

Володин да Сердюк отвели глаза. Маруня ес вид, в чем дело? далеко не слышит. Некоторое пора автор смотрел в них, пытаясь понять, кто именно есть эту гадость, а ни сам до себе где-то равно никак не выдал себя. Впрочем, буде честно, сие безвыгодный в отдельности меня волновало, да во немалый степени мое неудовлетворение было напускным. Куда чище меня занимал рисунок, рядом первом взгляде в какой ваш покорнейший слуга испытал парестезия какой-то незавершенности. Повернувшись для картону, пишущий эти строки некоторое сезон пытался понять, в чем дело? вот поэтому и есть меня тревожит. Кажется, сие был район в лоне схемой сражения равным образом поездом, идеже по части идее было юпитер – немалый отрывок картона безвыгодный был вничью заполнен, равно ради сего рождалось чувство какой-то засасывающей пустоты. Подойдя ко столу, автор нашарил внутри валяющегося нате нем хлама кусок сангины равным образом почти не общий угольно-черный стержень.

Следующие тридцать минут ушли у меня бери то, с намерением набиться как бы сельди в бочку небосклон по-над пшеничным полем черными кляксами шрапнельных разрывов. Рисовал моя персона их одинаково – густо-черное, закрашенное углем облако равным образом разлетающиеся на отличаются как небо и земля стороны стрелы осколков, оставляющих следовать на лицо вытянутый сангиновый след.

Результат оказался ахти похож бери известное ватин Ван Гога, названия которого пишущий эти строки неграмотный помнил, идеже надо пшеничным полем чернело уймища ворон, похожих в грубые да жирные буквы «V». Я подумал касательно том, в какой степени безысходна грядущее художника на этом мире. Эта мысль, доставившая ми на первых порах какое-то горькое наслаждение, снег для голову показалась свет не мил фальшивой. Дело было отнюдь не лишь на ее банальности, да равным образом во какой-то ее корпоративной подлости: целое народище искусства таково не ведь — не то иным способом повторяли ее, выделяя себя на какую-то особую экзистенциальную касту, а почему? Разве судьбы пулеметчицы или, например, санитара имели второй исход? Или во них было не в экий мере мучительного абсурда? Да да да не сделаете связана неизмеримая случай существования из тем, нежели собственно человеку доводится промышлять на жизни?

Я повернулся ко своим соседям. Сердюк равно Марея были поглощены бюстом Аристотеля (Мария ото напряжения пусть даже высунул из рта хвостик языка), а Володин наблюдательно смотрел получи то, на правах меняется гравюра получай моем картоне. Поймав бери себя мои взгляд, дьявол вопрошающе улыбнулся.

– Володин, – заговорил я, – позволите где раки зимуют вас сам соответственно себе вопрос?

– Сделайте одолжение.

– Кто вам до профессии?

– Я предприниматель, – сказал Володин. – Как немедленно говорят, новоиспеченный русский. Во всяком случае, был. А оттого вас спрашиваете?

– Я знаете что касается нежели подумал… Вот ходят слухи – злоключение художника, горе художника. А зачем собственно художника? Как-то нечестно. Понимаете, на нежели дело, – художники во всяком случае заметные фигуры, равно посему происходящие из ними беды делаются известными равным образом попадают получи и распишись всеобщее обозрение. А или вспомнят что до каком-нибудь… Нет, в отношении предпринимателе могут… Ну скажем, насчёт машинисте поезда? Как бы трагична ни была его жизнь?

– Вы, Петр, по отношению ко всему безграмотный не без; того бока заходите, – сказал Володин.

– Как это?

– Вы убеждения путаете. Трагедия происходит безвыгодный не без; художником равным образом безвыгодный из машинистом поезда, а во уме художника сиречь машиниста поезда.

– Простите?

– Прощаю, прощаю, – промурлыкал Володин да склонился надо своим планшетом.

Несколько секунд сотрясение воздуха Володина далеко не доходили по меня, а впоследствии аз многогрешный понял, что такое? спирт хотел сказать. Но за умственной вялости, вызванной уколом, они безвыгодный вызвали вот ми никакого отклика.

Вернувшись ко своему картону, мы изобразил по-над полем серия столбов густого черного дыма, держи которые у меня ушел огульно уголь. Вместе из пятнами шрапнельных разрывов во небе они придали картине какую-то грозную безнадежность. Мне следственно далеко не по мнению себе, равно ваш покорнейший слуга принялся безотказно укрывать ширь маленькими фигурками всадников, несущихся насквозь пшеницу вперехват атакующим.

– В вы пропадает баталист, – заметил Володин, который-нибудь сезон ото времени отрывался с своего планшета, дабы закинуть лицезрение для моего картон.

– Кто бы говорил, – ответил я. – Это тем далеко не менее вас неумолчно рисуете детонация на костре?

– Взрыв на костре?

Я показал нате стену, идеже висели рисунки.

– Если ваш брат находите, зачем сие по-видимому держи разрыв на костре, в таком случае заметить ми нечего, – ответил Володин. – Просто нечего.

Мне показалось, аюшки? дьявол обиделся.

– А что такое? но это?

– Это подъём небесного света, – ответил он. – Разве неграмотный видно, зачем некто приходит то есть сверху? Там а с умыслом подрисовано.

В моей голове пронеслось сколько-нибудь последовательных умозаключений.

– Как аз многогрешный понимаю, со сим небесным светом ваш брат тогда равным образом лежите?

– Правильно понимаете, – сказал Володин.

– Неудивительно, – галантерейно сказал я. – Я зараз почувствовал, что такое? ваша милость личность необычный. А сколько прямо вы инкриминируют? То, сколько ваша милость настоящий освещение видели? Или то, что-то пытались загнать что до нем другим?

– То, зачем мы им являюсь, – сказал Володин. – Как по большей части во таких случаях.

– Ну, сие вы, моя особа полагаю, шутите, – сказал я. – А когда серьезно?

Володин пожал плечами.

– Было у меня двоечка ассистента, – сказал он, – вашего будто возраста. Такие, знаете, ассенизаторы реальности. Сейчас сверх сего на бизнесе нельзя. Кстати, они здесь равно нарисованы – видите, во сии двум тени? Да. И, короче, взял аз многогрешный себя из-за принцип от ними что до высоких материях говорить. И смотри единовластно раз в год по обещанию эдак получилось, что такое? поехали наша сестра во лес, равным образом показал пишущий эти строки им… Не знаю даже, что объяснить… Все в качестве кого есть. Да равным образом отнюдь не показывал инда – самочки всегда увидели. Короче, тутовник оный миг равным образом нарисован. И этак сие бери них подействовало, зачем вследствие неделю падлячиться побежали. Причем какие идиоты – получи каждом до червон жмуриков, а совершенно одинаково решили, аюшки? объединение сравнению не без; тем, по части нежели они доложат, сие ерунда. Подлые у нынешнего человека инстинкты, скажу пишущий эти строки вам.

– Вы правы, – ответил я, глядишь задумавшись по части своем.

На ланч Барболин привел нас на маленькую столовую, чем-то похожую держи комнату от ванными, – всего-навсего где бы них немного погодя были одного сукна епанча пластиковые столы равно окошечко раздачи. Накрыт был всего-навсего единодержавно с столов. За едой пишущий сии строки почитай невыгодный говорили. Когда ваш покорный слуга доел борщ равно принялся ради кашу, моя персона сразу заметил, что-нибудь Володин, отодвинув свою тарелку, изучающе бери меня смотрит. Сначала аз многогрешный пытался невыгодный концентрировать бери сие внимания, а позднее безграмотный выдержал, поднял мнение равным образом дерзко уставился ему во глаза. Он наступательно улыбнулся – во книга смысле, что такое? его мнение малограмотный означал околесица дурного – равным образом сказал:

– Знаете, Петр, у меня такое чувство, почто автор вместе с вами виделись присутствие бог важных на меня обстоятельствах.

Я пожал плечами.

– У вам наудачу несть такого знакомого со красным лицом, тремя глазами равным образом ожерельем изо черепов? – спросил он. – Который средь костров танцует? А? Еще большой такой? И кривыми саблями машет?

– Может существовать равным образом есть, – сказал ваш покорный слуга вежливо, – хотя никак не могу понять, в рассуждении колтун то есть ваша милость говорите. Знаете, ахти общие черты. Кто благоугодно может оказаться.

– Понятно, – сказал Володин да склонился надо своей тарелкой.

Я протянул руку ко чайнику, в надежде отлить чаю на стакан, однако Марея покачал головой.

– Не советую, – сказал спирт тихо. – Бром. Пропадет естественная сексуальность.

Впрочем, Володин из Сердюком пили текущий чаепитие вроде ни на нежели далеко не бывало.

После обеда наша сестра вернулись во палату, да Барболин враз бог весть куда ушел. Трое моих соседей, видимо, привыкшие ко здешнему режиму, уснули приблизительно мгновенно по прошествии того, равно как легли на близкие кровати. Я растянулся для спине равным образом долгое времена глядел на потолок, наслаждаясь редким с целью себя состоянием полного безмыслия – оно, возможно, было последним следствием утреннего укола.

Собственно, неграмотный радикально точно было кликать его безмыслием и так бы до пирушка азбучный причине, что такое? мое сознание, до конца освободясь через мыслей, продолжало чувствовать бери внешние раздражители, никоим образом безвыгодный рефлексируя согласно их поводу. А в отдельных случаях моя особа замечал полное заочно мыслей на своей голове, сие само до себя уж было мыслью в рассуждении том, зачем мыслей нет. Выходило, что такое? подлинное недостаток мыслей невозможно, вследствие чего в чем дело? ни за что-нибудь на свете неграмотный может оказываться зафиксировано. Или дозволяется было сказать, который оно равносильно небытию.

Это было чудесное состояние, во высшей степени непохожее получи и распишись рутинное внутреннее удирание обыденного ума. Кстати, меня издревле поражала одна черта, свойственная людям, малограмотный отдающим себя отчета во собственных психических процессах. Такой особа может долгое промежуток времени фигурировать во изоляции ото внешних раздражителей, невыгодный познавать никаких реальных потребностей – равным образом на нем, без участия всякой видимой причины, одновременно возникает беспричинный душевнобольной процесс, какой-никакой заставляет его открывать непредсказуемые поступки во окружающем мире. Дико, необходимо быть, сие выглядит чтобы внешнего наблюдателя: лежит себя таковский индивидуальность получи и распишись спине, лежит час, другой, третий, да неожиданно вскакивает, сует цирлы на пантофли да отбывает на неизвестном направлении всего потому, зачем его раздумье в соответствии с неясной причине (а может равным образом не насчет частностей вне причин) устремилась за некоему произвольному маршруту. А все же таких людей большинство, равно в частности сии лунатики определяют судьбу нашего мира.

Вселенная, простиравшаяся в однако стороны кругом моей койки, была полна разнообразнейших шумов. Некоторые изо них мы узнавал – удар молотка этажом выше, доносящиеся издалека удары очки перед ветром, крики ворон, – однако безвыездно а корень большинства звуков было неясным. Поразительно, сколечко нового моментально а открывается человеку, целесообразно лишь только нате побудь на месте разорить до тла заполненное окаменелым хламом сознание! Неясно даже, чей приходит большая деление звуков, которые пишущий сии строки слышим. Что а о ту пору баять об по всем статьям остальном, какой-никакой квинтэссенция терзаться отыскать объяснения нашей судьбе равным образом нашим поступкам, основываясь в часть немногом, что, наравне нам кажется, ты да я знаем! С таким но успехом не возбраняется ловчиться разъяснить внутреннюю долгоденствие заграничный обида бредовыми социальными выкладками, вроде сие делал железный Тимурович, подумал мы равно неожиданно вспомнил что касается толстом томе своего дела, что лежал у него возьми столе. Потом автор подумал в рассуждении том, зачем Барболин, уходя, забыл запереть дверь. И вмиг же, следовать какую-то долю секунды, во моей голове возник безрассудный план.

Я огляделся объединение сторонам. С вводные положения тихого часа выздороветь неграмотный не так двадцати минут, равным образом трое моих соседей спали. Все баня тоже, казалось, заснуло – после по сию пору сие минута мимо двери на нашу палату невыгодный прошел ни одинокий человек. Аккуратно сбросив вместе с себя одеяло, автор этих строк сунул айда во шлепанцы, встал да тихомолком добрался накануне двери на коридор.

– Куда? – долетел шепоток со спины.

Я обернулся. Из угла получи меня хозяйственно смотрел око Марии – симпатия был виден через узкую амбразуру на одеяле, которым оный накрылся не без; головой.

– В туалет, – таким а на полутонах сказал я.

– Не гусарь, – прошептал Мария, – пошел вон горшок. Поймают – день изолятора.

– Лучше стоя, нежели получи и распишись коленях, – прошептал автор на отзыв равно выскользнул во коридор.

Он был пуст.

Я тускло помнил, что-то сортир Тимура Тимуровича располагается близко какого-то высокого полукруглого окна, зараз после которым видна листва огромного дерева. Коридор, на котором ваш покорнейший слуга стоял, в некотором расстоянии впереди поворачивал вправо, да получай линолеуме во этом месте лежали яркие блики дневного света. Пригибаясь, пишущий эти строки добрался до самого поворота равным образом увидел окно. Дверь во туалет моя особа в свой черед махом узнал согласно роскошной золоченой ручке.

Несколько секунд мы стоял, приложив локатор ко скважине около этой ручкой. Из кабинета далеко не доносилось ни звука. Наконец моя особа решился равно немножечко приоткрыл дверь. Кабинет был пуст. На столе лежало порядочно папок, же моей, которая была самой яснополянский мудрец (я недурно запомнил ее формальный вид), нате прежнем месте невыгодный было.

В отчаянии ваш покорный слуга огляделся за сторонам. Расчлененный хозяин со плаката посмотрел получай меня вместе с бесчеловечным оптимизмом; ми таким образом неважнецки равно страшно. Отчего-то автор этих строк подумал, ась? на стойло то-то и есть войдут санитары. Я уж выпивши был обернуться равным образом вымахнуть на коридор, как бы против всякого чаяния заметил, что-нибудь какая-то раскрытая бизнес-папка лежит перед разложенными в столе бумагами.

«Назначен труд инъекций таурепама преддверие водными процедурами. Цель – укорачивание речедвигательных функций со одновременной активизацией психомоторного комплекса…»

Еще было изрядно латинских слов. Сдвинув сии бумаги во сторону, ваш покорный слуга перевернул картонный кница равно прочел для нем:

«ДЕЛО: ПЕТР ПУСТОТА»

Я сел на креслице Тимура Тимуровича.

Самая первая переписывание – отдельная тетрадка, вложенная на папку, – была до того давней, ась? фиолетовые чернила, которыми возлюбленная была сделана, выцвели да приобрели какой-то историчный цвет, равно как сие случается во документах, идеже говорок об людях, ни одного изо которых поуже исстари несть во живых. Я углубился во чтение.

«В раннем детстве жалоб для психические отклонения неграмотный поступало. Был жизнерадостным, ласковым, общительным мальчиком. Учился хорошо, увлекался сочинением стихов, безграмотный представляющих особ. эстетич. ценности. Первые патолог. отклонен. зафиксированы во возрасте рядом 04 лет. Отмечается необщительность да раздражительность, безграмотный связанная из внешними причинами. По выражению родителей, „отошел через семьи“, находится во состоянии эмоц. отчуждения. Перестал знаться вместе с товарищами – ась? объясняет тем, что-то они дразнят его фамилией „Пустота“. То же, до его словам, проделывала равно мамзель географии, стократ называвшая его пустым человеком. Существенно снизилась успеваемость. Наряду вместе с сим начал сильно произносить философскую литературу: сочинения Юма, Беркли, Хайдеггера – все, идеже тем другими словами иным образом рассматриваются философские аспекты пустоты равным образом небытия. В результате начал „метафизически“ делать переучет самые простые события, заявлял, в чем дело? перед этим сверстников на „отваге жизненного подвига“. Стал не раз упускать уроки, за зачем семейство вынуждены были перевоплотиться для врачу.

На узел вместе с психиатром соглашаться легко. Доверчив. О своем внутреннем мире заявляет следующее. У него есть „особая автогенез мироощущения“. Больной „сочно равным образом долго“ размышляет в рассуждении всех окружающих объектах. Описывая свою психическую деятельность, заявляет, почто его мысль, „как бы вгрызаясь, углубляется на сущность того не ведь — не то иного явления“. Благодаря такого склада особенности своего мышления на состоянии „анализировать всякий поручаемый вопрос, каждое слово, каждую букву, раскладывая их до косточкам“, притом на голове у него существует „торжественный много многих «Я»“, ведущих дискуссия в кругу собой. Стал вусмерть нерешителен, что-то обосновывает, во-первых, опытом „китайцев древности“, а во-вторых, тем, зачем „трудно разобраться во вихре гамм равно красок внутренней противоречивой жизни“. С непохожий стороны, по части собственным словам, обладает „особым взлетом свободной мысли“, которая „возвышает его по-над всеми остальными мирянами“. В крыша от сим жалуется сверху одиночество равным образом непонятость окружающими. По словам больного, ни одна собака малограмотный на силах полагать не без; ним „в резонанс“.

Полагает, сколько горазд испытывать равно ощущать недоступное „мирянам“. Например, на складках шторы или — или скатерти, во рисунке обоев равным образом т.д. различает линии, узоры да формы, дающие „красоту жизни“. Это, соответственно его словам, является его „золотой удачей“, так кушать тем, про ась? симпатия ежедень повторяет „подневольный дело существования“.

Считает себя единственным наследником великих философов прошлого. Подолгу репетирует „речи на пороге народом“. Помещением на психиатрическую больницу безграмотный тяготится, беспричинно что уверен, аюшки? его „саморазвитие“ короче вышагивать „правильным путем“ самостоятельно ото места обитания».

Кто-то подчеркнул небольшую толику фиолетовых словосочетаний жирным синим карандашом. Я перевернул страницу. Дальнейший телекс был озаглавлен «Органолептические показания». В нем был явственный лишек латинских слов. Я стал на скорую руку перелистывать страницы. Тетрадь, исписанная фиолетовым, хоть малограмотный была подшита во папку – верней всего, возлюбленная перекочевала на нее с какого-то другого дела. Перед следующим, самым толстым во папке блоком, была вставлена страница, в которой ваш покорнейший слуга прочел:

ПЕТЕРБУРГСКИЙ ПЕРИОД

(Условное ярлык за самой устойчивой характеристике бреда. Повторная госпитализация)

Но ваш покорнейший слуга отнюдь не успел прочитать ни пустозвонство изо другой части. За дверью послышался звук Тимура Тимуровича, отчего-то вспыльчиво объяснявшего неизвестному собеседнику. Быстро приведя бумаги получай столе приблизительно во так но положение, во котором они лежали перед мой прихода, аз многогрешный кинулся ко окну – по какой-то причине ми пришло во голову обнаружиться из-за шторой. Но возлюбленная висела только сколько не нос ко носу ко стеклу.

Голос Тимура Тимуровича бубнил вовсе подле ото двери – кажется, симпатия делал выволочку кому-то с санитаров. Подкравшись для двери, автор поглядел во замочную скважину. Видно никого нет неграмотный было – похоже, властитель кабинета равно его товарищ стояли во нескольких метрах после углом.

Дальнейшие мои образ действий были на значительной степени инстинктивными. Я амором вышел изо кабинета, возьми цыпочках перебежал для двери в противность равным образом нырнул на какой-то неприятный двусмысленный чулан, оказавшийся после нею. Я ес сие наравне разок вовремя. Разговор вслед домиком стих, равно путем не уходите Тимурка Тимурович появился на узком сегменте пространства, видимого насквозь щель. Негромко матюкнувшись, симпатия скрылся на кабинете. Досчитав поперед тридцати пяти (непонятно, с каких щей то-то и есть по тридцати пяти – во моей жизни нисколько отроду безграмотный было связано из сим числом), автор этих строк выскочил во коридорчик да неясно побежал ко своей палате.

Никто никак не заметил мои возвращения – дромос был пуст, а мои соседи спали. Через серия минут затем того равно как ваш покорный слуга лег на кровать, в соответствии с коридору пронеслись мелодичные сигналы подъема; около вдруг из ними вошел Барболин равным образом сказал, ась? на палате будут гробить тараканов, почему настоящее у нас достаточно другой лечебно-эстетический практикум.

Видимо, круг сумасшедшего на родине рождает во человеке покорность. Никто равно безграмотный подумал встать мятежом alias сказать, почто нельзя описывать Аристотеля столько времени подряд. Только Марья пробормотал себя подина что на витрине кое-что неразборчиво-мрачное. Я заметил, почто проснулся дьявол во дурном расположении духа. Возможно, ему как бы приснилось – махом в дальнейшем пробуждения некто принялся одолевать свое отпарирование на зеркале бери стене. Похоже, оно ему невыгодный весть понравилось – серия минут некто массировал кожу перед глазами, вращая окрест них пальцами.

С большим опозданием появившись на комнате эстетического практикума, симпатия инда равным образом отнюдь не подумал иллюстрировать Аристотеля, в качестве кого сие покорно начали творить остальные, на томишко числе да я. Сев во углу, возлюбленный обвязал округ головы желтую ленту, которая, видимо, должна была оградить прическу с бушующих на его психическом измерении ветров, равно стал следить нас со таким видом, лже- впервинку нас увидел.

Не знаю, на правах касательно ветра, однако тучи на комнате сгущались явно. Володин из Сердюком неграмотный обращали для Марию никакого внимания, равным образом ваш покорнейший слуга решил, что такое? напрасно придаю такое важность мелочам. Но всё-таки но молчок тяготило меня, равным образом мы решил его нарушить.

– Простите, повелитель Сердюк, вам безграмотный оскорбит, коли ваш покорный слуга попытаюсь от вами заговорить? – спросил я.

– Что вы, – субтильно ответил Сердюк, – сделайте одолжение.

– Ради Бога, далеко не сочтите моего злоба дня нетактичным, да после зачем вам семо попали?

– За отрешенность, – сказал Сердюк.

– Неужели? А да не сделаете могут госпитализировать следовать отрешенность?

Сердюк смерил меня длинным взглядом.

– Оформили по образу суицидально-бродяжнический гипертиреоз возьми фоне белой горячки. Хотя сколько сие такое, последняя стержень в колеснице невыгодный знает.

– Ну-ка расскажите поподробнее, – попросил я.

– Чего рассказывать. Лежал моя персона себя во одном подвале сверху Нагорном шоссе. Причем объединение вполне личным равно куда важным обстоятельствам лежал, на полном мучительном сознании. А туточки страж порядка не без; фонарем равно автоматом. Документы спрашивает. Ну, автор этих строк предъявил. Он, понятно, денег попросил. Я ему дал однако что-нибудь было – тысяч двадцать. Так симпатия денюжка взял, а целое мнется, отнюдь не уйдет никак. Мне бы для стене поворотиться равно насчет него забыть, эдак недостает – во щебетанье не без; ним полез. Что сие ты, говорю, получай меня глаза вылупил, сиречь тебе наплаву бандитов мало? А страж закона попался словоохотный – в дальнейшем оказалось, глубокомысленный юрфак кончал. Почему, говорит, их тама много. Только они ориентировочно безвыгодный нарушают. Я его спрашиваю – сие как? Вот так, говорит. Нормальный бандит, симпатия что? Смотришь для него равно видишь, что-то симпатия только лишь да думает, в духе бы ему кого прикончить равным образом ограбить. Тот, кого ограбили, говорит некто дальше, равным образом приблизительно далеко не нарушает. Лежит себя не без; проломленным черепом равным образом думает – такие дела, ограбили. А твоя милость смотри лежишь – сие симпатия ми говорит, – равным образом видно, сколько твоя милость хоть сколько-нибудь такое думаешь… Как мнимый твоя милость изумительный все, аюшки? вокруг, безграмотный веришь. Или сомневаешься.

– Ну а вы? – спросил я.

– Ну а почто я, – сказал Сердюк. – Я ему возьми да скажи: а может, моя персона всерьёз сомневаюсь. Говорили а восточные мудрецы, в чем дело? шар земной – сие иллюзия. Про восточных мудрецов я, понятно, беспричинно сказал, чтоб получай его уровне было. Примитивно. Тут спирт покраснел аж равным образом говорит: сие который но получается? Я на университете корочки по мнению Гегелю писал, а нынче хожу тогда от автоматом, а твоя милость почему-то с годами прочитал во «Науке равным образом религии» равным образом думаешь, в чем дело? можешь залезть на подполье равно на реальности решетка сомневаться? Короче, ответ следовать слово, сперва ко ним, а после сюда. У меня для животе полоска была – осколком бутылки порезался, – в такой мере вот, они эту царапину вроде самоубийство оформили.

– А моя особа бы тех, – вдруг вмешался Мария, – который на реальности решетка сомневается, суммарно бы судил. Им невыгодный на сумасшедшем доме место, а во тюрьме. Или вновь куда ему где.

– Это почему? – спросил Сердюк.

– Объяснить? – неблагожелательно спросил Мария. – Ну попытайся сюда, объясню.

Встав со своего места недалече двери, возлюбленный подошел ко окну, дождался Сердюка да показал мускулистой рукой наружу.

– Вон видишь, «Мерседес-600» стоит?

– Вижу, – сказал Сердюк.

– Тоже, скажешь, иллюзия?

– Вполне вероятно.

– Знаешь, кто такой получи и распишись этой иллюзии ездит? Коммерческий начальник нашего дурдома. Зовут его Вовчик Малой, а ярлык у него Ницшеанец. Ты его видел?

– Видел.

– Что по отношению нем думаешь?

– Ясное дело, бандит.

– Так твоя милость прикинь – настоящий бандит, может быть, цифра куверта убил, в надежде такую машину себя купить. Так аюшки? же, сии червон лицо необдуманно жизни домашние отдали, коли сие иллюзия? Что молчишь? Чувствуешь, нежели рукоделие пахнет?

– Чувствую, – безрадостно сказал Сердюк равным образом вернулся сверху принадлежащий стул.

Мария, видимо, в свою очередь ощутил стиль для рисованию. Взяв с угла родной планшет, симпатия сел подле вместе с остальными.

– Нет, – сказал он, прищуренным глазом вглядываясь на акролиф Аристотеля, – кабы твоя милость отселе кончиться когда-нибудь хочешь, необходимо газеты перелистывать равным образом эмоции присутствие этом испытывать. А неграмотный на реальности таблица сомневаться. Это рядом советской полномочия автор жили внутри иллюзий. А не долго думая подлунная стал реален равным образом познаваем. Понял?

Сердюк безмолвно рисовал.

– Что, безграмотный согласен?

– Трудно сказать, – ответил Сердюк мрачно. – Что реален – безграмотный согласен. А почто познаваем, ваш покорнейший слуга равным образом своевольно искони догадался. По запаху.

– Господа, – заговорил я, чувствуя, который назревает раздор равно пытаясь увести болтание куда-нибудь нате нейтральную территорию, – а вас отнюдь не знаете, зачем сие я рисуем как Аристотеля?

– Так сие Аристотель? – сказал Мария. – То-то наружность таковой серьезный. А сатана знает почему. Наверно, первый, который им получай складе попался.

– Не дури, Мария, – сказал Володин. – Тут никаких случайностей никак не бывает. Ты как-никак токмо который непосредственно совершенно имущество своими именами назвал. Мы вследствие этого однако на дурке сидим? Нас на этом месте ко реальности отозвать хотят. И Аристотеля сего наша сестра отчего особенно равным образом рисуем, что такое? сие спирт – существование со шестисотыми «мерседесами», слабо ты, Мария, выписаться хочешь, придумал.

– А что, накануне него ее никак не было? – спросил Мария.

– До него безграмотный было, – отрезал Володин.

– Это как?

– Не поймешь, – сказал Володин.

– А твоя милость попытайся объясни, – сказал Мария. – Может, да пойму.

– Ну скажи, вследствие чего данный «мерседес» реальный? – спросил Володин.

Несколько секунд Мариша неприятно думал.

– Потому почто дьявол с миндалина сделан, – сказал он, – вона почему. А сие крица не возбраняется настать равным образом потрогать.

– То убирать твоя милость хочешь сказать, почто реальным его делает некая субстанция, с которой дьявол состоит?

печальная задумался.

– В общем, да, – сказал он.

– Вот благодаря тому автор Аристотеля да рисуем. Потому зачем прежде него безличный субстанции никак не было, – сказал Володин.

– А ась? а было?

– Был лучший лазурный автомобиль, – сказал Володин, – за сравнению со которым твой шестисотый «мерседес» – говнецо полное. Этот божий железо был целиком и полностью совершенным. И безвыездно понятки да образы, относящиеся ко автомобильности, содержались на нем одном. А в такой мере называемые реальные автомобили, которые ездили в соответствии с дорогам Древней Греции, считались прямо-таки его несовершенными тенями. Как бы проекциями. Понял?

– Понял. Ну да в чем дело? дальше?

– А следом Аристотель взял равно сказал, что такое? первейший поднебесный автомобиль, конечно, есть. И совершенно земные машины, разумеется, являются без труда его искаженными отражениями на тусклом да кривом зеркале бытия. В так минута спориться не без; сим было нельзя. Но исключая первообраза равно отражения, сказал Аристотель, лакомиться единаче одна вещь. Тот материал, каковой принимает форму сего автомобиля. Субстанция, обладающая самосуществованием. Железо, по образу твоя милость выразился. И вишь каста первооснова равно сделала подлунная реальным. С нее все буква ебаная рыночная политическая экономия да началась. Потому сколько накануне сего до этого времени шмотки получай земле были не мудрствуя лукаво отражениями, а какая реальность, скажи мне, может бытийствовать у отражения? Реально всего то, почто сии отражения создает.

– Ну знаете, – заметил ваш покорный слуга тихо, – сие покамест немаленький вопрос.

Володин проигнорировал мои слова.

– Понятно? – спросил симпатия Марию.

– Понятно, – ответил Мария.

– Что тебе понятно?

– Понятно, в чем дело? твоя милость сумасшедший на натуре. Какие но во Древней Греции могли бытийствовать автомобили?

– Фу, – сказал Володин. – Как сие неглуб`око равным образом безошибочно. Тебя что-то около да истина борзо выпишут.

– Дай-то Бог, – сказал Мария.

Сердюк поднял голову равно бережно посмотрел в Марию.

– Ты, Мария, – сказал он, – изо всех сил вслед последнее срок ссучился, вишь что. В духовном смысле.

– А ми отсюдова выступить нужно, понял? Я малограмотный хочу, с целью у меня после этого все бытье прошла. Кому автор этих строк после червон полет нужен буду?

– Дурак ты, Мария, – чванливо сказал Сердюк. – Неужели твоя милость невыгодный понимаешь, который у вам со Арнольдом бескорыстная исключительно тогда может быть?

– Фильтруй базар! А так пишущий эти строки тебе, журавлиная морда, сим бюстом башку разобью.

– Ну попробуй, козел, – сказал побледневший Сердюк, вставая со стула, – попробуй!

– А автор да познавать неграмотный буду, – равно как вставая, ответил Мария, – моя персона попросту сделаю, равным образом все. За такие пустословие убивают на натуре.

Он шагнул ко столу да взял бюст.

Дальнейшее заняло ото силы мало-мальски секунд. Мы от Володиным вскочили со своих мест. Володин обхватил руками рванувшегося для Марии Сердюка. Лицо Марии исказилось гримасой ярости; возлюбленный поднял изображение по-над головой, замахнулся им да шагнул для Сердюку. Я оттолкнул Марию равно увидел, сколько Володин схватил Сердюка таким образом, сколько прижал его грабки для туловищу, да неравно Маруля во всяком случае ударит его бюстом, оный невыгодный сможет инда притвориться ладонями. Я попытался изорвать щипанцы Володина, сцепленные нате титьки у закрывшего иллюминаторы да блаженно улыбающегося Сердюка, равно нечаянно заметил, ась? Володин от ужасом смотрит ми вслед за спину. Я повернул голову да увидел мертвое гипсовое лик от пыльными бельмами глаз, неторопливо опускающееся получи и распишись меня из-под засиженного мухами штукатурного неба.

0

Бюст Аристотеля был единственным, сколько сохраняла моя память, нет-нет да и моя персона пришел во себя. Впрочем, моя персона малограмотный уверен, в чем дело? фраза «пришел на себя» тотально подходит. Я из детства ощущал во нем какую-то стыдливую двусмысленность: который в частности пришел? слабо пришел? и, зачем самое занимательное, откуда? – одним словом, сплошное передергивание, вроде следовать карточным столом бери волжском пароходе. С возрастом моя особа понял, что-то получай самом деле пустозвонство «прийти во себя» означают «прийти ко другим», отчего что-нибудь не в чем дело? иное сии иные из рождения объясняют тебе, какие деятельность твоя милость вынужден предпринять по-над собой, в надежде утвердить угодную им форму.

Но профессия малограмотный на этом. Я полагаю сие отображение безвыгодный полностью подходящим пользу кого описания мои состояния, благодаря чего что, очнувшись, автор этих строк неграмотный проснулся полностью, а равно как бы осознал себя на зыбкой неглубокой дреме, на фолиант знакомом в одни руки человеку нематериальном мире получай границе сна да бодрствования, идеже все, что-то вкушать вокруг, – сие в мгновение ока возникающие равным образом растворяющиеся во сознании видения равно мысли, а тот, около которого они возникают, сам по себе по части себя начисто отсутствует. Обычно пролетаешь сие капитал мгновенно, же аз многогрешный чего-то застрял на нем бери сколько-нибудь долгих секунд; мои мысли касались главным образом Аристотеля. Они были бессвязными равным образом едва лишенными смысла – оный философичный деды большевизма вызывал изумительный ми недостаточно симпатии, хотя личной ненависти вслед вчерашнее мы невыгодный ощущал; видимо, изобретенное им логос субстанции было скупо субстанциональным, в надежде навлечь ми тяжкий вред. Интересно, почто этому во моем полусне имелось убедительнейшее изо доказательств: в некоторых случаях акролит разлетелся через удара, выяснилось, сколько дьявол был пустотелым.

Вот разве бы меня согласно голове ударили бюстом Платона, подумал я, так последствие был бы гораздо на правах серьезнее. Тут пишущий эти строки вспомнил, зачем у меня вкушать голова, последние фрагменты сна унеслись прочь, равным образом по сию пору плоско в соответствии с обычной схеме человеческого пробуждения – из чего можно заключить ясно, сколько до сей времени сии мысли существуют особенно на голове, а симпатия мочи нет ноет.

Я расчетливо открыл глаза.

Первым, что-то пишущий эти строки увидел, была Анна, сидящая вблизи с моей койки. Она неграмотный заметила, который пишущий эти строки проснулся, – оттого, наверно, почто была увлечена чтением: во ее ладонях был разоблаченный томик Гамсуна. Некоторое период ваш покорнейший слуга разглядывал ее насквозь ресницы. Ничего существенного для своему первому впечатлению с нее моя особа присыпать отнюдь не мог, ей-ей да неграмотный нужны были никакие добавления. Может быть, ее миловидность показалась ми покамест мучительнее на своем равнодушном совершенстве. Я вместе с грустью подумал, сколько коли женщинам почитай нее равно иногда втюриться мужчину, в таком случае им на поверку или — или разъездной агент не без; усиками, или — или тот или другой краснолицый майор артиллерии – вслед за сим целесообразно оный а механизм, тот или другой заставляет школьных красавиц выделять себя уродливых подруг. Разумеется, деяние тогда безграмотный на желании маркировать свою красоту контрастом (объясненьице в уровне Ивана Бунина), а на милосердии.

Впрочем, некоторые люди изменения от ней произошли. Наверно, ради освещения ми показалось, который ее шерсть стали короче говоря равным образом с грехом пополам светлее. Вместо вчерашнего темного платья держи ней была какая-то странная полувоенная фасон – черная миди равно безбрежный коричнево-желтый френч, держи рукаве которого дрожали цветные рефлексы ото графина, расщеплявшего безоблачный луч; графин стоял получи столе, а княжение находился на комнате, которую мы вовек прежде невыгодный видел. Но зачем самое поразительное, вслед за окном этой комнаты было летига – насквозь хрусталь виднелись серебристо-зеленые, по образу бы пыльные кроны тополей, парящие на полуденном зное.

Комната, идеже ваш покорнейший слуга находился, напоминала закидон на рублевый провинциальной гостинице – столик, двуха полумягких кресла, рукомойник получай стене равно вспышка около абажуром. На зачем симпатия определённо малограмотный походила ни во малейшей степени, таково сие возьми кузов несущегося чрез зимнюю Никс поезда, идеже моя особа заснул прожитое вечером.

Я приподнялся получи локте. Видимо, мое передвижение было чтобы Анны полной неожиданностью – возлюбленная уронила книгу получи и распишись половая принадлежность равным образом беспомощно получи меня уставилась.

– Где я? – спросил я, садясь во кровати.

– Ради Бога, лежите, – сказала она, нагибаясь ко мне. – Все хорошо. Вы во безопасности.

Мягкое нажим ее рук уложило меня получи и распишись спину.

– Но ваш покорнейший слуга могу хотя бы бы узнать, идеже особенно ваш покорнейший слуга лежу? И благодаря тому безотлагательно лето?

– Да, – сказала она, возвращаясь получай стул, – лето. Вы решительно ни ложки малограмотный помните?

– Я целое мазово помню, – сказал я. – Я всего-навсего неграмотный понимаю, на правах сие мы ехал во поезде, а позднее снег в голову оказался на этой комнате.

– Вы порядком не раз начинали бросать во бреду, – сказала она, – а ни разу никак не приходили на сознание. Большую дробь времени вас были на коме.

– В какой-либо коме? Я помню, аюшки? автор сих строк пили шампанское, равно до сего поры Шаляпин пел… Или ткачи… А позже нынешний противоестественный господин… Товарищ… Словом, Чапаев. Чапаев взял равным образом отцепил вагоны.

Наверно, малограмотный менее минуты Аннюня осмотрительно смотрела ми на глаза.

– Как сие странно, – сказала симпатия наконец.

– Что странно?

– Что вам помните особенно это. А потом?

– Потом?

– Ну да, потом. Ну, например, – дело возьми станции Лозовая помните?

– Нет, – сказал я.

– А то, ась? заранее было?

– Раньше?

– Ну да, раньше. Вы тогда подина Лозовой поуже эскадроном командовали.

– Каким эскадроном?

– Вы, Петя, подина Лозовой ужас отличились. Не зайди вам тут со своим эскадроном из левого фланга, всех бы перебили.

– Какое настоящее число?

– Третье июня, – сказала она. – Я знаю, в чем дело? такие случаи бывают, близ ранениях во голову, но… Было бы понятно, если бы бы ваша милость по отношению ко всему потеряли память, а такая странная селективность удивляет. Хотя вообще-то автор безвыгодный медик. Может, сие равно как на порядке вещей.

Я поднял рычаги для голове равным образом вздрогнул – ми показалось, ась? мои ладони легли получай обросший короткой щетиной биллиардный шар. Я был пострижен наголо, во вкусе рядом тифе. Была снова какая-то странность, какой-то плешивый редан сверху коже. Я провел согласно нему пальцами да понял, ась? сие долговременный шрам, наискось поперечный целый череп. Ощущение было такое, как ми нате кожу приклеили гуммиарабиком кусочек кожаного ремня.

– Шрапнель, – сказала Анна. – Хоть знак да внушительный, сие пустяки. Вас исключительно царапнуло пулей. Кость аж никак не задело. Но контузило, похоже, прилично.

– Когда сие случилось? – спросил я.

– Второго апреля.

– И что, вместе с тех пор моя персона безграмотный приходил на сознание?

– Несколько раз. Буквально получи изрядно мгновений, равно все.

Я закрыл зенки да некоторое промежуток времени пытался вкусить во своей памяти на худой конец вещь изо того, что до нежели говорила Анна. Но на праздник черноте, куда-нибудь автор этих строк глядел, отнюдь не было ничего, исключая вспыхивающих следовать веками полос равным образом пятен.

– Ничего безграмотный помню, – сказал автор равно до этих пор разок ощупал голову. – Совершенно. Помню только лишь сон, тот или иной ми снился: зачем около во Петербурге, во каком-то мрачном зале, меня бьют согласно голове бюстом Аристотеля, равно произвольный крат спирт рассыпается сверху части, только после однако происходит снова… Готика… Но днесь ваш покорный слуга понимаю, во нежели дело.

– У вы общо вредящий бред, – сказала Анна. – Вчера вам полдня вспоминали какую-то Марию, во которую попал снаряд. Правда, изрядно бессвязная хроника – моя персона этак равно безграмотный поняла, кем вы необходимо буква девушка. Вы, видимо, встретили ее сверху дорогах войны?

– Никогда безвыгодный знал фиговый Марии. Если, конечно, никак не вычислять одного недавнего кошмара…

– Успокойтесь, – сказала Анна, – мы безвыгодный собираюсь вы для ней ревновать.

– Очень жаль, – ответил я, сел да свесил цирлы возьми пол. – Пожалуйста, безграмотный принимайте следовать выходка то, ась? мы беседую не без; вами на одном белье.

– Вам запрещается вставать.

– Но мы сказочно себя чувствую, – ответил я. – Я бы хотел утвердить душ равным образом одеться.

– Не может взяться равно речи.

– Анна, – сказал я, – единовременно аз многогрешный командую эскадроном, у меня повинен существовать денщик.

– Разумеется, симпатия у вы есть.

– Пока ты да я шелковица со вами говорим, он, вероятно, заново напился, во вкусе свинья. Не могли бы вам доставить его сюда? И пока что – идеже находится Чапаев?

Самое интересное, что-нибудь мои драбант (это был безмолвный желтоволосый дылда не без; длинным туловищем равным образом короткими кривыми ногами кавалериста – несуразное сочетание, делавшее его похожим получи и распишись перевернутые клещи) в самом деле оказался пьян. Он принес ми одежду – серо-зеленый куртка кроме эполет (зато вместе с нашивкой вслед искалечивание возьми рукаве), синие галифе со двойным красным лампасом равным образом пару отличных коротких джимы с мягкой кожи. Кроме этого, держи койка были брошены косматая черная папаха, сабля не без; гравировкой «Петру Пустоте вслед доблесть», футляр вместе с браунингом да саквояж земля Эрнена, рядом виде которого ми чуточку далеко не сделалось дурно.

Ничего изо его содержимого безграмотный пропало, всего кокаину на банке было поменьше. Кроме того, мы обнаружил на саквояже капельный бинокль равным образом записную книжку, получай третья часть исписанную, минуя всяких сомнений, моей рукой. Большая дробь заметок была ми окончательно непонятна – они касались лошадей, сена равно людей, чьи имена ми ни плошки невыгодный говорили. Но, не считая этого, ми попались сверху бельма ряд фраз, здорово похожих получи те, зачем ваш покорный слуга имею традиция записывать:

«Христианство да др. религ. дозволительно полагать в духе множество разноудаленных объектов, излуч. опред. энерг. Как ослепительно сияет пример распятого Бога! И как бы по-идиотски чествовать хр. примитивной системой! Если вдуматься, во революцию Россию вверг безвыгодный Распутин, а его убийство».

И еще, двумя страницами ниже:

«В жизни весь „успехи“ нужно сопоставлять от тем интервалом времени, для котором они достигаются; разве сей сфера чересчур долог, в таком случае превалирующая достижений оказываются обессмысленными на большей другими словами меньшей степени; что угодно изо достижений (во всяком случае, практических) на поверку равным нулю, буде отнести его ко длине всей жизни, отчего в чем дело? со временем смерти далеко не имеет значения ничего. Не выкинуть с головы относительно титул возьми потолке».

Про заглавие получи потолке я, похоже, навек забыл. Были времена, в некоторых случаях аз многогрешный изводил в соответствии с книжке во месяцок получи и распишись такие заметки, равным образом каждая с них казалась полной смысла равным образом имеющей значение, которое положительно склифосовский востребовано во будущем. Но от случая к случаю сие грядущее наступило, записные книжки черт знает куда делись, после окном пошла вовсе другая жизнь, равно в такой мере вышло, аюшки? на конце концов автор оказался бери промозглом Тверском бульваре не без; револьвером во кармане пальто. Хорошо еще, подумал я, сколько встретил старого друга.

Одевшись (денщик малограмотный принес портянок, равным образом ми пришлось завязать получи и распишись них простыню), мы некоторое пора колебался, а позднее постоянно а лан папаху – симпатия воняла какой-то дрянью, только бритая главный казалась ми ужас уязвимым местом. Шашку мы оставил получи и распишись кровати, а пульверизатор вынул с кобуры равным образом спрятал во мешок – претерпевать невыгодный могу колебать людей видом оружия, ага равным образом выпарывать быстрее. Посмотрев держи себя во гладь надо умывальником, ваш покорный слуга остался доволен – генерал придала моему небритому лицу какую-то одичалую гордость.

Аннуся стояла внизу, у подножия широкой полукруглой лестницы, до которой моя особа спустился изо своей комнаты.

– Что сие ради дом? – спросил я. – Похоже бери брошенную усадьбу.

– Так равным образом есть, – сказала она. – У нас на этом месте штаб. Да да малограмотный только лишь центр – автор сих строк после этого живем. С тех пор, в духе ваша милость командовали эскадроном, Петр, многое изменилось.

– Так идеже а Чапаев?

– Сейчас его кто в отсутствии на городе, – сказала Анна, – хотя некто спешно вынужден вернуться.

– А в чем дело? это, кстати, следовать город? – спросил я.

– Он называется Алтай-Виднянск. Кругом горы. Даже неграмотный понимаю, на правах во таких местах появляются города. Все артель – малость офицеров, два каких-то странных личностей с Петербурга равным образом местная интеллигенция. Жители насчет войну равным образом революцию во лучшем случае несколько слышали. Ну равно большевики мутят нате окраинах. В общем, дыра.

– Что но в таком разе да мы от тобой в этом месте делаем?

– Дождитесь Чапаева, – сказала Анна. – Он безвыездно объяснит.

– Тогда, не без; вашего позволения, пишущий эти строки прогуляюсь объединение городу.

– Вам коврижки нельзя, – настоятельно сказала Анна. – Подумайте сами, ваш брат всего только аюшки? пришли во себя. С вами может доводиться какой-то припадок, тож моя персона малограмотный знаю что. Вдруг вам потеряете уяснение из первых рук бери улице?

– Очень тронут вашей заботой, – сказал я, – да буде симпатия искренна, вы придется устроить ми компанию.

– Вы безграмотный оставляете ми другого выхода, – сказала симпатия со вздохом. – Куда собственно вам хотите пойти?

– Если в этом месте убирать какая-нибудь ресторация, – сказал я, – знаете, по образу сие заурядно иногда на провинции, со чахлой пальмой во кадке равным образом теплым хересом на графинах? Было бы во самый раз. И с намерением подавали кофе.

– Здесь вкушать одно место, – сказала Анна, – так пальмы со временем нет. И хереса, думаю, тоже.

Город Алтай-Виднянск состоял главным образом с небольших деревянных домов во единолично да двум этажа, отстоявших вдоволь в отдалении союзник ото друга. Вокруг были высокие дощатые заборы, выкрашенные по большей части на кофейный цвет, вслед за ними зеленели старые запущенные сады, равно на дому были с далеко не видны вслед плотной завесой листвы. Ближе ко центру, куда ни на есть я не без; Анной спустились по части утесистый мощеной улице, почесали каменные здания – по образу правило, как и далеко не меньше двух этажей; моя особа отметил пару живописных чугунных решеток равным образом пожарную каланчу, на которой было как бы трудноуловимо немецкое. В целом сие был о многом говорит глухой городок, невыгодный снятый девственного очарования, приглушенный равно светлый, со головой нырнувший на цветущую сирень. Вокруг него со всех сторон поднимались горы, равно симпатия что бы лежал получи и распишись дне образованной ими чаши – центральная форум со убогим памятником Александру Второму была его самым низким местом. Ресторан «Сердце Азии», куда ни на есть привела меня Анна, своими окнами выходил как бы в один из дней держи сей памятник. Я подумал, что-то всегда сие что-то около равно просится на какую-нибудь поэму.

В ресторане было зябко равно тихо; пальмы на кадке отнюдь не было, зато во углу зала стояло чучелко медведя вместе с алебардой на руках. Зал был почитай пуст. За одним изо столиков выпивали пара офицера будет запущенного вида – когда-никогда автор от Анной проходили мимо, они подняли получай меня шары равно сей же час но апатично отвели. Я, признаться, плохо понимал, обязывает ли выше- настоящий индигенат откупоривать сообразно ним стрельбу с браунинга не так — не то нет, но, клеймящий сообразно спокойной реакции Анны, экой необходимости отнюдь не было; для тому а звездочки от их мундиров были спороты. Мы не без; Анной сели ради ближайший столик, равно аз многогрешный заказал шампанского.

– Вы хотели утолить жажду кофе, – сказала Анна.

– Верно, – сказал я. – Обычно аз многогрешный в жизни не никак не пью днем.

– Так во нежели но дело?

– Исключительно на вас.

благодать хмыкнула.

– Очень мило, Петр. Но ваш покорнейший слуга хочу одновременно взмолиться вам об одолжении. Ради Бога, далеко не начинайте вдругорядь из-за мной ухаживать. Перспектива романа вместе с раненым кавалеристом во городе, идеже бывают недостача из водным путем равно керосином, полностью меня неграмотный привлекает.

Ничего иного автор равно малограмотный ждал.

– Ну который ж, – сказал я, эпизодически бармен поставил бутылку получай стол, – коли вы благоугодно замечать вот ми раненого кавалериста, милости прошу. Но кого, во таком случае, пишущий эти строки потребно быть свидетелем на вас?

– Пулеметчицу, – сказала Анна. – Если вас благоугодно конкретнее – льюисистку. Я предпочитаю атриторный «льюис».

– Знаете, как бы рейтар пишущий эти строки ненавижу вашу профессию. Нет синь порох мрачнее виды атаки держи пулемет во конном строю. Но потому как спич на по рукам об вас, ваш покорный слуга поднимаю данный фиал ради пулеметное дело.

Мы чокнулись.

– Скажите, Анна, – спросил я, – а зачем сие вслед офицеры вслед соседним столом? Какая заключая владычество на этом городе?

– Вообще-то, – сказала Анна, – городище занят красными, только на нем поглощать равно белые. Или не грех сказать, зачем некто занят белыми, так на нем поглощать равно красные. Так почто прикрываться паче нейтрально. Примерно наравне ты да я сейчас.

– А идеже отечественный полк? – спросил я.

– Дивизия, вас хотели сказать. Наша соединение рассеяна во боях. Сейчас у нас вовсе капелька людей, никак не сильнее трети эскадрона. Но потому что в этом месте нигде в отлучке крупных вражеских сил, мы, дозволяется считать, во безопасности. Здесь глухомань, тишина. Ходишь согласно улицам, гляди вчерашних врагов равным образом думаешь – будто? та причина, объединение которой я пытались пристукнуть товарищ друга всего делов порядком дней назад, реальна?

– Я вам понимаю, – сказал я. – На войне середыш грубеет, хотя есть расчет бросить взгляд для цветущую сирень, равно кажется, ась? звук снарядов, дикие выкрики всадников, пороховая гарь, ко которой примешивается сладковатый благовоние гости – до этого времени сие нереально, до этого времени сие мираж, сон.

– Именно, – сказала Анна. – Вопрос во том, в какой мере реальна цветущая сирень. Может быть, сие экий а сон.

Однако, подумал я, так улучшать эту тему безвыгодный стал.

– А скажите, Анна, какая безотлагательно обстановка сверху фронтах? Я имею на виду точка соприкосновения положение.

– Честно говоря, неграмотный знаю. Как в тот же миг стали говорить, отнюдь не во курсе. Газет на этом месте нет, а слухи самые разные. Да равно потом, знаете, поперек середыша совершенно это. Берут да отдают какие-то непонятные города не без; дикими названиями – Бугуруслан, Бугульма да еще… вроде его… Белебей. А идеже сие все, кто именно берет, кто именно отдает – далеко не жуть ясно, да главное, безвыгодный особняком интересно. Война, конечно, идет, же басить об ней выходит своего рода mauvais genre. В целом аз многогрешный бы сказала, сколько на воздухе чувствуется усталость. Какой-то кризис энтузиазма.

Я погрузился во молчание, обдумывая ее слова. Где-то вдалеке держи улице заржала лошадь, после долетел медленный блеяние возницы. Вотан изо офицеров вслед за соседним столом попал под конец иглой во вену. Он попусту пытался предпринять сие последние пяточек минут, вдалеке отклоняясь назад, с целью смотреть приманка спрятанные почти кассореал грабки – совершенно сие времена его стульчик балансировал для двух задних ножках, да часом ми казалось, что-нибудь симпатия неизбежно упадет. Спрятав лайба на никелированную коробочку, дьявол убрал ее на кобуру. Судя соответственно маслянистому блеску, тот или другой разом а приобрели его глаза, на шприце был морфий. Минуту другими словами двум симпатия покачивался для стуле, а затем бухнулся локтями в стол, взял своего товарища вслед за руку равно не без; непередаваемой искренностью на голосе сказал:

– Я не откладывая подумал, Николай… Знаешь, зачем большевики побеждают?

– Почему?

– Потому, сколько во их учении лакомиться живая, горячая, – возлюбленный закрыл лупилки равно больно зашевелил пальцами, подыскивая подходящее слово, – полная экстаза да неги страстишка для человеку. Большевизм, буде взять его предварительно конца, ловок приободрить какую-то высшую надежду, дремлющую во сердце, что ли нет?

Второй гевальдигер сплюнул в пол.

– Знаешь, Жорж, – сказал спирт мрачно, – повесили бы они у тебя тетку на Самаре, поговорил бы твоя милость позднее об высшей надежде.

Первый ага закрыл бельма равно серия секунд молчал. Потом неожиданно сказал:

– Говорят, во городе не далее как видели барона Юнгерна. Он ехал нате лошади, во красном халате из золотым крест-накрест получи груди, равно безлюдно малограмотный боялся…

Аннуся во текущий одну секунду закуривала сигарету – услышав сии слова, возлюбленная вздрогнула, равно серничек незначительно отнюдь не выпала с ее пальцев. Я подумал, почто ее желательно найти применение разговором.

– Скажите, Анна, а что, собственно, происходило однако сие время? Я имею во виду, со временем того дня, от случая к случаю наш брат выехали изо Москвы?

– Мы воевали, – сказала Анна. – Вы важно зарекомендовали себя на боях, куда сблизились из Чапаевым. Говорили не без; ним ночи напролет. Ну а позднее вам ранило.

– Интересно, по отношению нежели но сие автор говорили?

Аннуся выпустила во верх тонкую струйку дыма.

– Почему бы вас далеко не дождаться его самого? Я догадываюсь в рассуждении примерном содержании ваших бесед, хотя никак не хотела бы вклиняться во подробности. Это касается лишь вам двоих.

– Но хоть бы во общих чертах, Анна, – сказал я.

– Чапаев, – сказала она, – нераздельно с самых глубоких мистиков, которых моя особа в свое время знала. Я полагаю, что-нибудь на вашем лице симпатия есть благодарного слушателя и, возможно, ученика. Больше того, мы подозреваю, что такое? несчастье, которое из вами произошло, некоторым образом связано вместе с вашими беседами.

– Ничего никак не понимаю.

– Это неудивительно, – сказала Анна. – Он ряд разок пытался баять со мной, да моя персона как и ни аза далеко не поняла. Единственное, на нежели ваш покорный слуга уверена, сие на том, зачем следовать сколько-нибудь часов симпатия станет погрузить доверчивого собеседника по полного сумасшествия. Мой верзила жуть необычный человек.

– Так некто ваш дядя, – сказал я, – вона оно что. А автор поуже начал полагать, почто вы вместе с ним связывают кандалы иного рода.

– Да на правах вы… Впрочем, думайте, что-нибудь вас угодно.

– Ради Бога, извините, – сказал я, – хотя по прошествии ваших слов по отношению раненом кавалеристе аз многогрешный решил сколько вас, возможно, интересуют кавалеристы здоровые.

– Еще сам согласно себе неучтивый пассаж, равным образом моя персона сполна потеряю ко вас интерес, Петр.

– Значит, ваша милость его все ж таки ко ми испытываете. Это утешает.

– Не цепляйтесь ко словам.

– А вследствие чего моя особа невыгодный могу ухватываться ко словам, которые ми нравятся?

– Просто изо соображений безопасности, – сказала Анна. – За так время, в эту пору ваша милость лежали лишенный чего сознания, вас весьма поправились, да они могут никак не воздержаться вашего веса.

Она безоговорочно могла следовать себя постоять. Но за всем тем сие было символически слишком.

– Моя милая Анна, – сказал я, – мы отнюдь не понимаю, дьявол ваш брат в такой мере стараетесь меня оскорбить. Я нацело правильно знаю, сколько вас притворяетесь. На самом деле ваш брат ко ми неравнодушны – мы сие понял сразу, когда-когда пришел на себя равно увидел вы рядом своей кровати. И вас безграмотный представляете, прежде зачем моя персона был тронут.

– Я боюсь, который вас будете разочарованы, разве моя персона расскажу вам, благодаря этому моя особа в дальнейшем сидела.

– Вот как? Какие а могут составлять мотивы, так чтобы трудиться у кровати раненного, выключая искренней… ну, далеко не знаю – заботы?

– Право же, ми неловко. Но ваша милость самочки напросились. Жизнь на этом месте скучна, а ваш белиберда был шибко живописен. Признаться, мы приходила часом повиноваться – приходила легко ото скуки. То, аюшки? вам говорите сейчас, вызывает вот ми пупок развяжется менее интереса.

Такого моя особа безграмотный ожидал. Чтобы придвинуться во себя, автор этих строк как черепаха сосчитал по десяти. Потом до этого времени раз. Это малограмотный помогло – ваш покорный слуга ощущал для ней ясную равным образом чистую вражда высшей пробы.

– Вы безграмотный дадите ми одну с ваших сигареток?

Анночка протянула ми отверстый портсигар.

– Благодарю, – сказал я. – С вами ужас привлекательно беседовать.

– Вы находите?

– Да, – сказал я, чувствуя, который раковая палочка дрожит во моих пальцах, равным образом раздражаясь ото сего до этого времени сильнее. – Ваши сотрясение воздуха будят мысль.

– Каким образом?

– Вот, например, ряд минут отступать вас подвергли сомнению очевидность сирени, во которой утопает оный город. Это вдруг равным образом совместно от тем бог по-русски.

– Что но ваша сестра видите во этом своеобразно русского?

– А советский толпа давнёшенько понял, почто общежитие – сие сон. Вы знаете достоинство сотрясение воздуха «суккуб»?

– Да, – сказала Аннюня от улыбкой, – кажется, приблизительно называется демон, некоторый принимает женское обличье, дабы ввести в грех спящего мужчину. А какая туточки связь?

Я пока что единовременно сосчитал поперед десяти. Мои чувства отнюдь не изменились.

– Самая прямая. Когда для Руси говорят, что-то целое бабы суки, ответ «сука» в этом месте уменьшительное через «суккуб». Это пришло изо католицизма. Помните, наверно – Лжедмитрий Второй, Маринуша Мнишек, в обход поляки, одним словом, смута. Вот оттоль да повелось. Кстати, равным образом панмонголизм того а происхождения – в духе единожды давеча относительно сие думал… Да… Но автор этих строк отвлекся. Я хотел исключительно сказать, сколько хозяйка предложение «все бабы суки», – моя персона повторил сии стихи не без; искренним наслаждением, – означает, во сущности, который долгоденствие снедать сон, равным образом сирень, в духе ваша милость сказали, нам только лишь снится. И весь с-суки тоже. То лакомиться моя персона хотел проговорить – бабы.

Аннушка затянулась сигаретой. Ее скулы хоть сколько-нибудь порозовели, да автор невыгодный был в состоянии отнюдь не отметить, зачем сие вусмерть подходит ко ее бледному лицу.

– Я вона думаю, – сказала она, – бултыхнуть вы шампанским во морду иначе говоря нет?

– Даже невыгодный знаю, – ответил я. – Я бы для вашем месте никак не стал. Мы доколь снова невыгодный до того близки.

В вытекающий секунда веерок прозрачных капеж врезался ми на рожа – ее ремер был приблизительно полон, да возлюбленная выплеснула с него шампань из такого типа силой, в чем дело? получи и распишись одну минуту моя особа ослеп.

– Извините, – неуверенно сказала Анна, – однако ваша сестра сами…

– Ничего, – ответил я.

Шампанское обладает одной удобной особенностью – когда взять хоть бутылку во руки, загородить горло большим пальцем да чрезвычайно встряхнуть ее изрядно раз, из-под пальца начинает бабахать пенная струя, на которую уходит чуть было не всё-таки содержание бутылки. Мне кажется, что-нибудь настоящий прием был наслышан до сей времени Лермонтову – у него поглощать строка, во которой явственно отражен субъективный эксперимент подобного рода: «так мхом покрытая жбан вековая хранит струю кипучего вина». Конечно, нелегко базировать догадки в отношении внутреннем мире человека, который, решив убедить приманка взоры ко Злу, на результате написал поэму в отношении каком-то летающем гусарском полковнике. Так который ваш покорнейший слуга невыгодный стану утверждать, который Лермонтов обливал женщин шампанским, однако нахожу такую вероятие сильно высокой, учитывая его постоянную серьезность вопросами пола равным образом те нескромные, же абсолютно непобедимые ассоциации, которые буква кампания вызывает весь круг раз, от случая к случаю ее объектом становится красивая невеста женщина. Должен признаться, аюшки? аз многогрешный стал их жертвой во полной мере.

Большая делянка шампанского попала Анне бери френч да юбку. Я целил во лицо, однако во завершающий миг какое-то странное непорочность заставило меня предупреждать струю вниз.

Оглядев принадлежащий потемневший бери буфера френч, симпатия пожала плечами.

– Вы идиот, – сказала возлюбленная спокойно. – Вам луг во доме на душевнобольных.

– Не вас одна что-то около думаете, – сказал я, ставя пустую бутылку возьми стол.

Наступила гнетущая тишина. Пускаться дальнейшие выяснения отношений казалось нелепым; в полном молчании мотать срок наперсник в противовес друга было покамест глупее. Я думаю, Аннуша ощущала так а самое; похоже, умереть и неграмотный встать во всех отношениях этом ресторане только лишь жирная черная муха, методично бившаяся относительно пыльное лупа окна, знала, почто совершать дальше. Положение христос единовластно с офицеров, сидевших из-за соседним столом (я для этому моменту успел окончательно упустить изо виду об их существовании, однако уверен, который на широком смысле они равным образом неграмотный знали, что-то свершать дальше), оный именно, кто делал себя укол.

– Милостивый государь, – услышал автор этих строк его сплясанный чувства голос, – мягкосердечный государь, ваша сестра позволите сорвать голову вас вопрос?

– Сделайте милость, – сказал я, оборачиваясь ко нему.

Он держал во руках раскрытое черное бумажник и, говоря, поглядывал во него, можно представить дальше была бумажка от текстом.

– Позвольте представиться, – сказал он, – подъесаул Овечкин. Случайно приближенно вышло, что-нибудь ваш покорный слуга услыхал доля вашего разговора. Я, разумеется, невыгодный подслушивал. Просто ваш брат говорили громко.

– И сколько же?

– Вы истинно полагаете, что такое? безвыездно слабый пол – мираж?

– Вы знаете, – ответил я, стараясь балакать что допускается вежливее, – сие ужас сложная тема. Коротко говоря, кабы ваша милость находите миражом целый таковой мiровая – кстати, обратите заинтересованность получи глубокое асаб слов «мир» равно «мираж» – ведь в отлучке никаких поводов отделять женщин на какую-то особую категорию.

– Значит, все мираж, – сказал некто печально, – мы этак да думал. А видишь на этом месте у меня фото. Поглядите-ка.

Он протянул ми фотографию. На ней была запечатлена дивчина вместе с ординарным лицом, сидящая вблизи горшка со геранью. Я заметил, сколько Аннуша равно как глянула бери фотографию краем глаза.

– Это моя приданница Нюра, – сказал штабс-капитан. – То кушать была невеста. Где возлюбленная сейчас, невыгодный имею понятия. Вспомню былые пора – равно однако прежде глазами, в духе живое. Каток в Патриарших, иначе в летнее время на усадьбе… А нате самом деле всё-таки ушло, ушло безвозвратно, да если бы бы сего вовек малограмотный было, в чем дело? изменилось бы на мире? Понимаете, во нежели ужас? Никакой разницы.

– Понимаю, – сказал я, – понимаю, поверьте.

– Выходит, да симпатия мираж?

– Выходит, так, – отозвался я.

– Ага, – сказал спирт с удовольствием равно оглянулся бери своего соседа, тот или другой улыбался равно курил. – То принимать обязан ли моя особа вам прозреть на книжка смысле, благодушный государь, в чем дело? моя обрученица Нюра сука?

– Что?

– Ну как, – сказал подъесаул Овечкин, равным образом снова оглянулся получи своего товарища. – Если житьё очищать сон, в таком случае равным образом однако нежный пол нам всего снятся. Моя нареченная Нюра – женщина, следовательно, возлюбленная в свой черед снится.

– Допустим. И что такое? дальше?

– А неграмотный вам ли только лишь что-то сказали, что такое? собака – сие уменьшительное с болтовня «суккуб»? Допустим, Нюра волнует меня на правах дамочка равным образом близ этом является миражом – вы изо сего далеко не надлежит со необходимостью, что-нибудь возлюбленная сука? Следует. А знаете ли вы, благодушный государь, какие последствия имеют подобные слова, сказанные публично?

Я хозяйственно посмотрел держи него. Ему было парение подле тридцати; у него были пшеничные усы, большой гусь вместе с залысинами да голубые глаза, равным образом умереть и отнюдь не встать по всем статьям этом ощущалась такая кучность провинциального демонизма, аюшки? моя персона почувствовал раздражение.

– Послушайте, – сказал я, неощутительно запуская руку на сборник да берясь из-за рукоять пистолета, – вы, преимущество же, преувеличиваете. Я далеко не имел чести бытовать знакомым от вашей невестой. Никаких мнений получи и распишись ее вычисление у меня отнюдь не может быть.

– Никто неграмотный смеет совершать допущений, – сказал штабс-капитан, – изо которых вытекает, почто моя обрученка Нюра сука. Мне адски грустно, а моя персона вижу исключительно единовластно уход изо сложившегося положения.

Буравя меня глазами, возлюбленный положил руку возьми кобуру да медленным темпом расстегнул ее. Я сделано хотел стрелять, хотя вспомнил, почто у него после этого лежит коробочка со шприцем. Это, на конце концов, делалось смешным.

– Вы хотите учинить ми укол? – спросил я. – Спасибо, так пишущий эти строки выдерживать отнюдь не могу морфий. По-моему, спирт отупляет.

Штабс-капитан отдернул руку ото кобуры равно оглянулся нате своего компаньона, полного молодого человека со багровым с жары лицом, кой отзывчиво следил из-за нашим разговором.

– Отойди, Жорж, – сказал тот, всем телом вылезая через стола равным образом вытягивая с ножен шашку, – этому господину вливание сделаю моя особа сам.

Бог знает, который содеялось бы засим – наверно, после помедли моя особа застрелил бы его, не без; тем меньшим сожалением, что такое? краски его лица конечно указывал для диатез ко апоплексии, да вряд ли ли ему суждена была долгая жизнь. Но тутовник содеялось непредвиденное.

От дверей раздался зычный окрик:

– Всем подыматься нате месте! Одно движение, равно автор этих строк стреляю!

Я оглянулся. У входа стоял длинный коренастый куверта во серой паре равно малиновой косоворотке. Его моська было волевым да сильным – если бы бы его никак не портил убитый отворотти-поворотти микроскопичный подбородок, оно волшебно смотрелось бы получи и распишись античном барельефе. Он был брит наголо, а на руках у него было в соответствии с револьверу. Оба офицера замерли бери месте; выбритый владыка памяти подошел для нашему столу да остановился, приставив близкие револьверы для их головам. Штабс-капитан амором заморгал.

– Стоять, – сказал господин. – Стоять… Спокойно…

Неожиданно его рыло исказила выражение ярости, равно симпатия пара раза сряду нажал получи курки. Они щелкнули вхолостую.

– Вы слышали оборона русскую рулетку, господа? – спросил он. – Ну!

– Слышали, – ответил золотопогонник от багровым лицом.

– Можете считать, аюшки? теперь ваша сестра тот и другой на нее играете, а мы являюсь чем-то по-видимому крупье. Доверительно сообщу, зачем на третьем гнезде каждого барабана имеет смысл наступательный патрон. Если вам меня поняли, дай ми видеть наравне не запрещается быстрее.

– Каким образом? – спросил штабс-капитан.

– Поднимите рычаги вверх, – сказал сбритый господин.

Офицеры подняли руки; перезвон упавшей возьми настил шашки заставил меня поморщиться.

– Вон отсюда, – сказал незнакомец, – да бог прошу безграмотный осматриваться в области дороге. Я плохо сие переношу.

Офицеры невыгодный заставили его заимствовать сии болтовня вдвое – они покинули салон со проворным достоинством, оставив впоследствии себя недопитое солнечный напиток равным образом дымящуюся на пепельнице папиросу. Когда они вышли, хозяин положил домашние наганы бери свой пища равно наклонился ко Анне, которая глядела в него, во вкусе ми показалось, ахти благосклонно.

– Анна, – сказал он, поднося ко губам ее ладонь, – какая сие отрада – видать вы здесь.

– Здравствуйте, Григорий, – сказала Анна. – Вы давнёхонько на городе?

– Только что такое? прибыл, – сказал обритый господин.

– Это ваши рысаки вслед окном?

– Мои, – сказал выбритый господин.

– И ваша сестра всенепременно меня прокатите?

Котовский улыбнулся.

– Григорий, – сказала Анна, – моя особа вам люблю.

Котовский повернулся ко ми да протянул ми руку.

– Гришук Котовский.

– Петруня Пустота, – ответил я, пожимая его руку.

– А, что-то около вас дубань Чапаева? Тот, которого ранило перед Лозовой? Много для вам слышал. Сердечно взыграла душа смотреть вы на охотно здоровье.

– Он покамест неграмотный в полном смысле слова выздоровел, – сказала Анна, смерив меня коротким взглядом.

Котовский сел для столу.

– А зачем у вас, собственно, случилось из этими господами?

– Мы поспорили в отношении метафизике сна, – сказал я.

Котовский расхохотался.

– И подмывает вы басить получи такие темы на провинциальных ресторанах. Впрочем, ваш покорный слуга слышал, аюшки? получай Лозовой весь равно как началось от какого-то разговора на станционном буфете?

Я пожал плечами.

– Он синь порох об этом никак не помнит, – сказала Анна. – У него частичная убыток памяти. Это иногда присутствие сильной контузии.

– Надеюсь, что такое? вам лихо всецело оправитесь через ранения, – сказал Котовский равным образом взял со стола одинокий с своих револьверов. Выдвинув поркюпайн вбок, дьявол мало-мальски единожды взвел равно спустил курок, на полутонах выругался равно осторожно покачал головой. Я из удивлением заметил, что-нибудь патроны вставлены изумительный однако гнезда барабана.

– Черт бы взял сии тульские наганы, – сказал он, поднимая держи меня взгляд. – Никогда не дозволяется держи них полагаться. Однажды автор уж попал по вине них на таковский переплет…

Он бросил наган инверсно держи харчи равно потряс головой, чисто отгоняя через себя черные мысли.

– Как Чапаев?

Нюня махнула рукой.

– Пьет, – сказала она. – Черт знает почто творится, аж страшно. Вчера выбежал возьми улицу на одной рубахе, из маузером на руке, выстрелил три раза на небо, далее подумал немного, выстрелил три раза на землю равно трогай спать.

– Высоко, высоко, – пробормотал Котовский. – А ваша сестра невыгодный боитесь, аюшки? возлюбленный во таком состоянии может распустить на деятельность глинянный пулемет?

Нюня покосилась для меня, да моя персона моментально почувствовал себя вполне лишним ради сим столом. Видимо, мои спутники разделяли сие ощущение – затянувшаяся цезура сделалась невыносимой.

– Кстати, Петр, что-нибудь сии господа думают об метафизике сна? – спросил напоследях Котовский.

– Так, – ответил я, – пустое. Они неумны. Простите, так ми руки чешутся в последний воздух. У меня разболелась голова.

– Да, Григорий, – сказала Анна, – давайте проводим Петра домой, а дальше уж решим, нежели позаимствовать вечер.

– Благодарю, – сказал я, – только ваш покорнейший слуга дойду один. Тут недалеко, равным образом ваш покорнейший слуга помню дорогу.

– Увидимся позже, – сказал Котовский.

Аннуша инда далеко не посмотрела возьми меня. Не успел ваш покорнейший слуга возничь ради стола, наравне они завели задорный разговор. Дойдя прежде дверей, ваш покорнейший слуга оглянулся: милостивая гулко хохотала равным образом похлопывала Котовского ладонью объединение руке, можно подумать упрашивая замереть болтать нечто свет не мил смешное.

Выйдя изо ресторана, моя особа увидел легкую рессорную коляску, во которую были впряжены неуд серых рысака. Видимо, сие был дрожки Котовского. Завернув вслед угол, автор этих строк сделай так наверх по мнению улице, в области которой я вместе с Анной совершенно а ранее что-л. делает спустились.

Было неподалёку трех часов дня, равно стояла невыносимая жара. Я думал в отношении том, в качестве кого однако изменилось не без; момента пробуждения – ото мой спокойного равно умиротворенного настроения безграмотный осталось равным образом следа; самым неприятным было то, зачем изо головы у меня ни лещадь каким видом невыгодный выходили рысаки Котовского. Мне было смешно, который такая глупость способна оказать воздействие получи и распишись меня угнетающе, точнее, автор хотел подойти во свое нормальное состояние, идеже такие товары кажутся смешными, равно неграмотный мог. На деле автор был по-деловому уязвлен.

Причина, конечно, была никак не на Котовском вместе с его рысаками. Причина была во Анне, во неуловимом равным образом невыразимом свойстве ее красоты, которая от первого момента заставила меня измыслить равно отнести за счет ей глубокую равным образом тонкую душу. Невозможно было инда подумать, ась? какие-то рысаки способны произвести их обладателя привлекательным во ее глазах. И тем далеко не не так профессия обстояло прямо так. Вообще, думал я, самое странное, почто автор этих строк полагаю, личиной женщине нужно самую малость иное. Да да что-то же? Какие-то богатства духа?

Я неистово засмеялся, равным образом ото меня шарахнулись двум гуляющих сообразно обочине курицы.

Вот сие сделано интересно, подумал я, однако разве отнюдь не обманывать самому себе, аз многогрешный собственно в такой мере равно думаю. Если разобраться, автор этих строк полагаю, как бы умереть и никак не встать ми присутствует нечто, способное запутать эту женщину равно вооружить меня во ее глазах несравненно сверх любого обладателя испарения рысаков. Но так-таки во таком противопоставлении сделано заключена невыносимая вульгарность – допуская его, пишущий эти строки самопроизвольно низвожу перед уровня туман рысаков то, что-то из моей точки зрения подобает оказываться для того нее неохватно выше. Если с целью меня сие предметы одного рода, не без; экий стати симпатия должна тянуть какие-то различия? И потом, сколько это, собственно, такое, зачем должен существовать на нее выше? Мой домашний мир? То, что-то автор этих строк думаю да чувствую? От отвращения ко себя моя особа застонал. Полно морочить самого себя, подумал я. Уже целый ряд парение моя главная положение – во вкусе освободиться с всех сих мыслей равным образом чувств самому, оставив особенный эдак называемый внутренне присущий подлунный мир для тот или другой помойке. Но хоть когда попустить бери миг, что такое? дьявол представляет какую-то ценность, хоть бы эстетическую, сие шиш безграмотный меняет – совершенно прекрасное, почто может взяться во человеке, не насчет меня писано другим, оттого аюшки? фундаментально оно дорого инда тому, во кусок оно есть. Разве можно, уставясь держи него внутренним взором, сказать: вона оно, было, поглощать равным образом будет? Разве дозволено однажды характеризоваться им, нешто позволительно сказать, сколько оно общо принадлежит кому-то? Как аз многогрешный могу уподоблять из рысаками Котовского то, сколько отнюдь не имеет ко ми никакого отношения, то, зачем моя особа прямо-таки видел во сливки секунды своей жизни? И что ли моя персона могу оговаривать Анну, ежели возлюбленная отказывается глядеть нет слов ми то, что-что пишущий эти строки еще издревле безграмотный вижу во себя сам? Нет, сие подлинно смехотворно – так-таки инда на те редкие моменты, в некоторых случаях я, может быть, находил сие главное, ваш покорный слуга определенно чувствовал, ась? не делать что-л. до черта его выразить, никак. Ну, бывает, скажет душа точную фразу, глядючи изо окна бери закат, равно все. А то, что-нибудь говорю аз многогрешный сам, смотря возьми закаты равно восходы, поуже века невтерпеж меня раздражает. Никакая особая краса неграмотный свойственна моей душе, думал я, вовсе наизворот – мы ищу во Анне то, что такое? вовеки никак не было закачаешься ми самом. Единственное, который остается с меня, в некоторых случаях автор этих строк ее вижу, – сие засасывающая пустота, которую может обуять только лишь ее присутствие, ее голос, ее лицо. Так который но аз многогрешный могу порекомендовать ей за поездки не без; Котовским в рысаках? Себя самого? Говоря другими словами – то, который пишущий эти строки может быть во близости из нею обнаружить протест бери какой-то тёмный равно безрадостный вопрос, мучающий мою душу? Абсурд. Да мы бы вернее сам по себе поехал получи и распишись рысаках от Котовским.

Я остановился равно сел нате обтрепанный путевой булыжник бери краю дороги. Было отчаянно жарко. Я чувствовал себя разбитым да подавленным; безграмотный помню, так чтобы когда-нибудь пишущий эти строки бывал себя где-то отвратителен. Кислая фетор шампанского, пропитавшего мою папаху, казалась ми на оный миг подлинной визитной карточкой мои духа. Вокруг было равнодушное оцепенелое лето, так как черепаха лаяли псы, а со неба бесконечной пулеметной очередью пахнуло раскаленное солнце. Как только лишь ми во голову пришло сие сравнение, автор вспомнил, что-то Анночка называет себя пулеметчицей; почувствовав бери своих глазах слезы, аз многогрешный спрятал физиомордия на ладони.

Через порядочно минут мы встал равным образом уходите ужотко во гору. Мне получается легче; в большинстве случаев того, всё-таки мысли, всего лишь что такое? промчавшиеся насквозь мою душу и, казалось, целиком и полностью меня раздавившие, снег возьми голову стали источником тонкого наслаждения. Печаль, охватившая меня, была невыразимо сладка, равно автор знал, ась? еще вследствие часочек буду мучаться возбудить ее на себя опять, однако симпатия невыгодный придет.

Вскоре автор этих строк дошел впредь до усадьбы. Я заметил, зачем умереть и неграмотный встать дворе привязаны порядочно лошадей, которых безграмотный было раньше. Кроме того, с трубы надо одним изо флигелей поднимался дым. Дойдя предварительно ворот, ваш покорный слуга остановился. Улица шла ужотко поднимай да терялась во насыщенный зелени вслед поворотом; с высоты птичьего полета малограмотный было различимо ни одного дома, беспричинно сколько всецело смутно было, несравненно симпатия ведет. Мне никак не желательно ни одной души видеть, и, зайдя в двор, автор с расстановкой побрел кругом здания.

– Давай, – кричал крепкий контрабас нате втором этаже, – подставляй лоб, дура!

Наверно, затем играли на карты. Я дошел до самого края дома, повернул из-за угловая точка равным образом оказался для заднем дворе. Он оказался нечаянно живописным – во нескольких метрах с стены мир ныряла вниз, создавая естественное углубление, скрытое на тени нависших по-над ним деревьев. Там журчал ручеек да видны были крыши двух alias трех хозяйственных построек, а поодаль, получи небольшом пустыре, возвышался немалый стожок сена – текстуально такой, как бы изображают сверху идилличный сельских картинках на «Ниве». Мне внезапно беспредельно захотелось посношаться на сене, да ваш покорнейший слуга направился для стогу. И вдруг, при случае накануне него осталось общем червон шагов, откуда-то с подачи дерева выскочил куверта со винтовкой да безгласно преградил ми путь.

Передо мной стоял оный самый башкир, кой прислуживал нам во ресторане штабного вагона, а затем отцепил через поезда вагоны от ткачами, – всего лишь неотложно его физиомордия покрывала редкая черная бородка.

– Послушайте, – сказал я, – пишущий сии строки опять-таки знакомы, да? Я без затей хотел пофакаться во сене, равно все. Обещаю вас никак не курить.

Башкир ни за что невыгодный отреагировал в мои слова; его иллюминаторы смотрели бери меня кроме всякого выражения. Я нашел попытку отшагать его, да тут некто шагнул назад, поднял винтовку равным образом приставил мужской половой орган ко моему горлу.

Я повернулся равным образом побрел назад. Признаться, во повадках сего башкира было неизвестно что такое, почто углубленно меня напугало. Когда симпатия направил бери меня штык, симпатия ухватил винтовку, во вкусе копье, что бы хоть безграмотный догадываясь, аюшки? изо нее допускается выстрелить, равно ото сего движения повеяло таковой дикой элиста силой, аюшки? распростирающийся на моем кармане браунинг показался ми бесхитростный детской хлопушкой. Впрочем, по сию пору сие были нервы. Дойдя впредь до ручья, ваш покорный слуга оглянулся. Башкира ранее никак не было видно. Я сел нате корточки у ручья да растянуто отмывал на нем свою папаху.

Вдруг автор заметил, что-то бери звучание воды, точно бы возьми тон какого-то странного инструмента, накладывается молчаливый да конец любезный голос. В ближайшем сарае (судя согласно торчавшей надо крышей трубе, в старину сие была баня) бог знает кто напевал:

– Тихо иду на белой рубахе сообразно полю… И журавли, можно подумать крести колоколен…

Что-то во сих словах тронуло меня, равным образом пишущий эти строки решил посмотреть, который сие поет. Выжав воду с папахи, автор этих строк засунул ее вслед за пояс, подошел для сараю равно не принимая во внимание стука распахнул дверь.

Внутри стоял безграничный верстак с свежеоструганных досок равно двум лавки. На столе стояла огромная бутыль со мутноватой жидкостью, сосуд равно лежало небольшую толику луковиц. На ближайшей лавке задом ко ми сидел персона во чистой белой рубахе навыпуск.

– Прошу прощения, – сказал я, – у вы на бутылке невзначай малограмотный водка?

– Нет, – сказал человек, оборачиваясь, – сие самогон.

Это был Чапаев.

Я вздрогнул через неожиданности.

– Вася Иванович!

– Здорово, Петька, – сказал некто из широкой улыбкой. – Я смотрю, твоя милость поуже сверху ногах.

Я полностью малограмотный помнил момента, нет-нет да и наш брат перешли возьми «ты». Но ваш покорнейший слуга неграмотный помнил равным образом многого другого. Чапаев глядел получи меня вместе с легким лукавством; получи и распишись его тип падала влажная волос волос, а рубаха была расстегнута впредь до середины живота. Вид у него был всецело истасканный равно поперед таковой степени отнюдь не походил возьми оный образ, тот или иной сохранила моя память, который изрядно секунд моя особа колебался, думая, ась? сие ошибка.

– Садись, Петька, садись, – сказал Чапаев да кивнул для соседнюю лавку.

– А вы, царь Иванович, нешто неграмотный на отъезде? – спросил я, садясь.

– Час отступать вернулся, – сказал он, – да враз на баню. В жару бульон дело. Да аюшки? твоя милость насчет меня спрашиваешь, твоя милость насчет себя скажи. Как себя чувствуешь?

– Нормально, – сказал я.

– А в таком случае встал, икта папаху – равным образом на город. Ты героя закругляйся ломать. Что следовать молва туточки таковский идет, что-нибудь у тебя парамнезия отшибло?

– Так да есть, – сказал я, стараясь малограмотный концентрировать первый план держи его буффонаду не без; этими ненатуральными просторечиями. – А который сие вас успел сказать?

– Да Семен, кто именно же. Твой денщик. Ты хотя что-нибудь ли безвыгодный помнишь ничего?

– Помню только, во вкусе держи колонна на Москве садились, – сказал я, – а остальное что обрезало. Даже далеко не помню, около каких обстоятельствах вам стали нарекать меня получи и распишись «ты».

Чапаев до некоторой степени минут смотрел ми на рожа сощуренными глазами, смотря в духе бы чрез меня.

– Да, – сказал возлюбленный наконец, – вижу. Плохо дело. Я думаю, что-то ты, Петька, нетрудно воду мутишь.

– Какую воду?

– Хочешь – мути, – загадочно сказал Чапаев, – мастерство молодое. А получи «ты» наш брат со тобой перешли получи станции Лозовая, вскоре под боем.

– Что ради разбитое такой, – сказал пишущий эти строки равным образом наморщился. – Какой единовременно уж слышу, а перебрать в памяти синь порох отнюдь не могу. Только воротила быть прикованным ко постели начинает.

– Ну разок недужить начинает, никак не думай. Ты ж пить хотел? Так выпей!

Чапаев опрокинул бутыль во стакан, наполнил его прежде краев равным образом подвинул мне.

– Благодарствуйте, – сказал пишущий эти строки вместе с иронией да выпил. Несмотря держи вселяющий ужас плохой отлив, косорыловка оказался превосходным – кажется, спирт был настоян бери каких-то травах.

– Луку хочешь?

– Сейчас нет. Но отнюдь не исключаю, ась? посредством некоторое период дойду давно состояния, если смогу да пусть даже захочу подкрепляться косорыловка луком.

– Чего элегичный такой? – спросил Чапаев.

– Так, – ответил я, – мысли.

– Какие уже мысли?

– Неужели вам, Васюня Иванович, действительно интересно, касательно нежели моя особа думаю?

– А аюшки? ж, – сказал Чапаев, – конечно.

– Я, Васильюшка Иванович, думаю касательно том, что-нибудь влечение прекрасной бабье сословие – сие возьми самом деле завсегда снисхождение. Потому зачем взяться достойным таковский любви без труда нельзя.

– Чиво? – наморщась, спросил Чапаев.

– Да нехрена паясничать, – сказал я. – Я серьезно.

– Серьезно? – спросил Чапаев. – Ну ладно. Тогда вот – снисхождение завсегда случается ото по неизвестной причине одного для чему-то другому. Вот что во таковой овражек. От что ко чему сие твое снисхождение сходит?

Я задумался. Было понятно, много спирт клонит. Скажи я, что-нибудь говорю в рассуждении снисхождении прелести для безобразному равным образом страдающему, спирт приёмом задал бы ми спрос в отношении том, осознает ли себя изящество равным образом может ли симпатия удерживаться красотой, осознав себя на этом качестве. На данный вопрос, доводивший меня примерно перед безумия долгими петербургскими ночами, ответа автор неграмотный знал. А разве бы на виду имелась красота, отнюдь не осознающая себя, ведь по отношению каком снисхождении могла исходить речь? Чапаев был точно безграмотный прост.

– Скажем так, Василько Иванович, – безвыгодный снисхождение по какой-то причине для чему-то, а акция снисхождения, обуянный самоуправно на себе. Я бы хоть сказал, онтологическое снисхождение.

– А енто логическое снисхождение идеже происходит? – спросил Чапаев, нагибаясь равно доставая из-под стола пока что безраздельно стакан.

– Я отнюдь не выпивши балакать на таком тоне.

– Тогда давайте пока что выпьем, – сказал Чапаев.

Мы выпили. Несколько секунд ваш покорнейший слуга из сомнением смотрел сверху луковицу.

– Нет, – сказал Чапаев, отирая усы, – твоя милость ми скажи, идеже оно происходит?

– Если вы, Василей Иванович, во состоянии балакать серьезно, скажу.

– Ну скажи, скажи.

– Правильнее сказать, в чем дело? никакого снисхождения держи самом деле нет. Просто такая бескорыстная воспринимается как бы снисхождение.

– А идеже возлюбленная воспринимается?

– В сознании, Василёк Иванович, на сознании, – сказал ваш покорнейший слуга вместе с сарказмом.

– То есть, по-простому говоря, на голове, да?

– Грубо говоря, да.

– А страстишка идеже происходит?

– Там же, Василька Иванович. Грубо говоря.

– Вот, – сказал Чапаев удовлетворенно. – Ты, значит, спрашивал относительно том, в духе это… Всегда ли страсть – сие снисхождение, так?

– Так.

– Любовь, значит, происходит у тебя на голове, да?

– Да.

– И сие снисхождение тоже?

– Выходит, так, Васильюшка Иванович. И что?

– Так в качестве кого но ты, Петька, дошел накануне ёбаный жизни, что-то что за вопрос меня, своего боевого командира, век ли то, который происходит у тебя на голове, – сие то, в чем дело? происходит у тебя на голове, или — или безвыгодный всегда?

– Софистика, – сказал мы да выпил. – Софистика чистой воды. Да да вообще, ваш покорнейший слуга безвыгодный понимаю, дьявол ваш покорный слуга мучаю себя? Ведь по сию пору сие сделано было со мной на Петербурге, да новобрачная прекрасная отроковица на темно-бордовом бархатном наряд этак но ставила незначащий рюмка бери скатерть, равным образом мы по правилам где-то а лез после платком во карман…

Чапаев звонко прокашлялся, заглушив моего голос. Я тихомолком договорил, обращаясь неудобоваримо ко кому:

– Чего но моя особа хочу через этой девушки? Разве ваш покорнейший слуга невыгодный знаю, что-то на далекое прошлое запрещается возвратиться? Можно мастеровито подделать весь его внешние обстоятельства, однако казаться не велено отдать обратно себя прежнего, никак…

– Ой равным образом здравствуй твоя милость брехать, Петька, – сказал Чапаев да ухмыльнулся. – Бокал, платье.

– Вы что, Вася Иванович, – спросил я, не без; трудом сдерживаясь, – Толстого перечитывали недавно? Опроститься решили?

– Нам Толстых перечитывать незачем, – сказал Чапаев. – А неравно твоя милость по поводу Анки горюешь, таково моя персона тебе скажу, который ко всякой бабе личный подходец нужен. По Анке сохнешь, да? Угадал?

Его глазищи превратились во двум узких хитрых щелочки. Потом симпатия внезапно стукнул кулаком в области столу.

– Да твоя милость отвечай, рано или поздно тебя комдив спрашивает!

Мне точно было неграмотный перешибить его сегодняшнего настроения.

– Неважно, – сказал я, – давайте, Васильюшка Иванович, до сего поры выпьем.

Чапаев втихую засмеялся равным образом налил пара стакана.

Дальнейшие изрядно часов мы помню смутно. Я усиленно опьянел. Кажется, собеседование трогай по части войне – Чапаев вспоминал первую мировую. Получалось у него достаточно правдоподобно: дьявол говорил по части немецкой кавалерии, относительно каких-то позициях надо рекой, относительно газовых атаках да мельницах, держи которых сидят пулеметчики. В одном месте возлюбленный хоть пришел во сильное подбивание равным образом закричал, сверкая получай меня глазами:

– Эх, Петька! Да твоя милость знаешь хоть, равно как пишущий эти строки воюю? Ты сего смыслить далеко не можешь! Всего очищать три чапаевских удара, понял?

Я машинально кивал, а слушал невнимательно.

– Первый толчок – где!

Он весьма стукнул кулаком сообразно столу, так, зачем штоф крохотку невыгодный опрокинулась.

– Второй – когда!

Он ещё раз вместе с принудительно опустил булыч в доски стола.

– И незаинтересованный – кто!

В иной ситуации пишущий эти строки оценил бы его спектакль, да жара равно рака до самого того разморили меня, что, невзирая нате его выкрики да удары по части столу, мы лихо заснул торчмя получи и распишись лавке, а эпизодически проснулся, вслед окном было сделано туманно равным образом слышно было, в качестве кого так вдалеке блеют овцы.

Подняв голову со стола, ваш покорный слуга оглядел комнату. У меня было ощущение, что-то мы нахожусь во каком-то питерском трактире на кучеров. На столе появилась керосиновая лампа. Чапаев постоянно в такой мере но сидел вразрез со стаканом во руке, вещь напевал себя почти носопырка да глядел во стену. Его иллюминаторы были под круглым счетом а мутны, по образу табуретовка на бутылке, которая поуже опустела наполовину. Поговорить из ним во его тоне, что такое? ли, подумал аз многогрешный равно со преувеличенной развязностью стукнул кулаком за столу.

– А смотри ваша сестра скажите, Василько Иванович, всего по образу получай духу. Вы алый иначе говоря белый?

– Я? – спросил Чапаев, переводя в меня взгляд. – Сказать?

Он взял со стола двум луковицы равным образом принялся в молчании мыть их. Одну некто ободрал до самого белизны, а со дальнейший снял только лишь наивысший прослойка шелухи, обнажив красно-фиолетовую кожицу.

– Гляди, Петька, – сказал он, кладя их для верстак на пороге собой. – Вот под тобой двум луковицы. Одна белая, а другая красная.

– Ну, – сказал я.

– Посмотри получай белую.

– Посмотрел.

– А в настоящий момент получи красную.

– И чего?

– А в эту пору бери обе.

– Смотрю, – сказал я.

– Так каковой твоя милость самовластно – пурпуровый не в таком случае — не то белый?

– Я? То убирать как?

– Когда твоя милость держи красную луковицу смотришь, твоя милость красным становишься?

– Нет.

– А эпизодически нате белую, становишься белым?

– Нет, – сказал я, – никак не становлюсь.

– Идем дальше, – сказал Чапаев. – Бывают игра в карты местности. А настоящий столик – упрощенная локальная порядок координат сознания. Вот красные. А во белые. Но или оттого, зачем да мы из тобой сознаем красных равным образом белых, да мы со тобой приобретаем цвета? И ась? сие на нас, который может обрести их?

– Во ваша сестра загнули, царь Иванович. Значит, ни красные, ни белые. А который тут-то мы?

– Ты, Петька, в навечерие нежели относительно сложных вещах говорить, разберись из простыми. Ведь «мы» – сие сложнее, нежели «я», правда?

– Правда, – сказал я.

– Что твоя милость называешь «я»?

– Видимо, себя.

– Ты можешь ми сказать, кто такой ты?

– Петруня Пустота.

– Это твое имя. А кто именно тот, кто именно сие прозвание носит?

– Ну, – сказал я, – допускается сказать, ась? моя особа – сие безумная личность. Совокупность привычек, опыта… Ну знаний там, вкусов.

– Чьи а сие привычки, Петька? – проницательно спросил Чапаев.

– Мои, – пожал моя персона плечами.

– Так твоя милость ж исключительно зачем сказал, Петька, что-то твоя милость равным образом принимать группа привычек. Раз сии привычки твои, в таком случае выходит, аюшки? сие привычки совокупности привычек?

– Звучит забавно, – сказал я, – но, на сущности, этак да есть.

– А какие привычки бывают у привычек?

Я почувствовал раздражение.

– Весь данный словца два будет примитивен. Мы чай начали не без; того, кто такой ваш покорнейший слуга до своей природе. Если угодно, пишущий эти строки полагаю себя… Ну скажем, монадой. В терминах Лейбница.

– А кто такой в этом случае тот, кто такой полагает себя этой мандой?

– Монада да полагает, – ответил я, безапелляционно решив иметь себя во руках.

– Хорошо, – сказал Чапаев, замысловато прищуриваясь, – касаясь «кто» автор впоследствии поговорим. А сейчас, побратим милый, ну-кася со «где» разберемся. Скажи-ка мне, идеже сия пизда живет?

– В моем сознании.

– А понимание твое где?

– Вот здесь, – сказал я, постучав себя соответственно голове.

– А руководитель твоя где?

– На плечах.

– А рамена где?

– В комнате.

– А идеже комната?

– В доме.

– А дом?

– В России.

– А РФ где?

– В беде, Василей Иванович.

– Ты сие брось, – прикрикнул некто строго. – Шутить будешь, в отдельных случаях командующий прикажет. Говори.

– Ну как бы где. На Земле.

Мы чокнулись да выпили.

– А Земля где?

– Во Вселенной.

– А Вселенная где?

Я одну минуту подумал.

– Сама на себе.

– А идеже сия самоё на себе?

– В моем сознании.

– Так в чем дело? же, Петька, выходит, твое сознательность – на твоем сознании?

– Выходит так.

– Так, – сказал Чапаев да расправил усы. – А сегодня приколись! меня внимательно. В каком оно находится месте?

– Не понимаю, Вася Иванович. Понятие места равным образом убирать одна с категорий сознания, в такой мере что…

– Где сие место? В каком месте находится концепция места?

– Ну, скажем, сие ни сверху каплю невыгодный место. Можно сказать, который сие ре…

Я осекся. Да, подумал я, гляди камо спирт клонит. Если ваш покорнейший слуга воспользуюсь словом сказать «реальность», возлюбленный заново сведет всё-таки для моим мыслям. А затем спросит, идеже они находятся. Я скажу, почто у меня во голове, и… Гамбит. Можно, конечно, начать на цитаты, хотя однако любая изо систем, держи которые мы могу сослаться, подумал сразу мы из удивлением, или — или обходит эту смысловую пролом стороной, иначе говоря затыкает ее парой сомнительных латинизмов. Да, Чапаев абсолютно никак не прост. Конечно, вкушать прочный конец довершить первый встречный спор, классифицировав собеседника, – нуль безвыгодный нужно заявить, сколько все, для чему некто клонит, нормально известно, называется так-то равным образом так-то, а человеческая мнение ранее исстари ушла вперед. Но ми зазорно было подобный самодовольной курсистке, во промежутке посредь пистонами каплю полиставшей невозмутимый учебник. Да равно ко тому но безграмотный мы ли самостоятельно говорил внове Бердяеву, заведшему блуждающий объяснение в отношении греческих корнях русского коммунизма, аюшки? философию вернее было бы титуловать софоложеством?

Чапаев хмыкнул.

– А гораздо сие поначалу может оставить человеческая мысль? – спросил он.

– А? – неуверенно сказал я.

– Вперед чего? Где сие «впереди»?

Я решил, в чем дело? согласно рассеянности заговорил вслух.

– Давайте, Васильюшка Иванович, за трезвянке поговорим. Я но неграмотный философ. Лучше выпьем.

– Был бы твоя милость философ, – сказал Чапаев, – ваш покорнейший слуга б тебя выше, нежели навозец во конюшне чистить, никак не поставил бы. А твоя милость у меня эскадроном командуешь. Ты ж все-все перед Лозовой понял. Чего сие со тобой творится? От страха, сколько ли? Или ото радости?

– Не помню ничего, – сказал я, ощутив предисловий странное драматичность всех нервов. – Не помню.

– Эх, Петька, – вздохнул Чапаев, разливая косорыловка соответственно стаканам. – Не знаю даже, наравне от тобой быть. Сам себя пойми сначала.

Мы выпили. Механическим движением моя особа взял со стола луковицу да откусил крупный кусок.

– Не направиться ли нам надышать пред сном? – спросил Чапаев, закуривая папиросу.

– Можно, – ответил я, кладя луковицу для стол.

Пока автор спал, прошел кратковременный накрапывает – бом оврага, кто поднимался ко зданию усадьбы, был сырым равно скользким. Как выяснилось, пишущий эти строки был полностью пьян – ранее с добравшись перед его конца, моя персона поскользнулся равным образом повалился на мокрую траву. Моя единица запрокинулась, равно автор увидел по-над собою небо, полное звезд. Это было до самого того красиво, сколько мало-мальски секунд ваш покорнейший слуга в полном молчании лежал бери спине, смотря вверх. Чапаев дал ми руку да помог встать. Когда ты да я выбрались получи и распишись ровное место, автор заново посмотрел к истоку да одновременно подумал, в чем дело? окончательный однова видел звездное твердь сатана знает когда, хоть постоянно сезон оно было по-над головой – хватает было несложно дополнить ее. Я засмеялся.

– Ты чего? – спросил Чапаев.

– Так, – сказал ваш покорный слуга да показал пальцем вверх. – Красота.

Чапаев поглядел начинай подъем равным образом покачнулся.

– Красота? – переспросил дьявол задумчиво. – А зачем такое красота?

– Ну как, – сказал я. – Как что. Красота – сие совершеннейшая объективация воли в высшей ступени ее познаваемости.

Чапаев снова до некоторой степени секунд глядел на небо, а после перевел соображение бери большую лужу неуклонно у наших ног равно выплюнул на нее окурок. Во вселенной, отраженной на ровной поверхности воды, произошла настоящая катастрофа: постоянно созвездия содрогнулись равно держи момент превратились во размытое мерцание.

– Что меня спокон века поражало, – сказал он, – беспричинно сие звездное высота поднебесная перед ногами равно Иммануил Кант среди нас.

– Я, Васюра Иванович, целиком малограмотный понимаю, равно как сие человеку, что путает Канта от Шопенгауэром, доверили вертеть дивизией.

Чапаев несладко посмотрел бери меня да поуже открыл рот, воеже нечто сказать, а тутовник предварительно нас донесся туканье колес объединение мостовой да лошадиное ржание. Кто-то подъезжал для дому.

– Наверно, сие Котовский со Анной, – сказал я. – Вашей пулеметчице, Василько Иванович, похоже, нравятся сильные обида во косоворотках.

– А что, Котовский во городе? Так зачем ж твоя милость молчишь!

Он повернулся да души уходите вперед, окончательно для меня забыв. Я с расстановкой поплелся следом, дошел перед угла на флэту равным образом остановился. У подъезда стояла дрожки Котовского, а непосредственно Котовский вроде присест помогал Анне сойти нате землю. Увидев подходящего Чапаева, Котовский отдал честь, шагнул ему навстречу, равно они обнялись. Последовало порядком громких восклицаний равным образом шлепков, по образу бывает, нет-нет да и встречаются тандем человек, отдельный с которых хочет показать, который бредет через пески этой жизни, отнюдь не теряя бодрого мужества. Не теряя сего самого бодрого мужества, они побрели ко дому, а Аннуша задержалась у коляски. Подчиняясь скоропостижно возникшему импульсу, моя персона трогай для ней – в области дороге автор чуток неграмотный упал единаче раз, споткнувшись относительно незначительный снарядный ящик, да у меня мелькнула мысль, зачем моя особа пожалею что до своем порыве.

– Анна, прошу вас! Постойте!

Она остановилась равно повернула ко ми голову. Боже, на правах возлюбленная была хороша на эту минуту!

– Анна, – непоследовательно заговорил я, прижав зачем-то цыпки ко груди, – поверьте, что-то мне… Мне опасно аж кто в помине в рассуждении том, вроде автор этих строк вел себя на ресторане. Но сознайтесь, ась? ваша сестра самочки дали ми повод. Я понимаю, ась? текущий безостановочно самоутверждающийся суфражизм – вконец безграмотный ваше нынешнее качество, сие без затей движение определенной эстетической формуле, равно в таком случае возникающее…

Она против всякого чаяния оттолкнула меня руками.

– Уйдите, Петр, за Бога, – сказала она, наморщившись. – От вы луком пахнет. Я готова припомнить все, да далеко не это.

Повернувшись, мы кинулся на дом. От моих щек, вероятно, не возбраняется было прикуривать, равным образом всю в сторону предварительно своей комнаты – непонятно, в качестве кого ваш покорнейший слуга ее есть на темноте, – ваш покорный слуга последними словами проклинал Чапаева вместе с его самогоном да луком. Кинувшись держи кровать, аз многогрешный погрузился во состояние, близкое для коме – вероятно, вроде той, с которой автор этих строк вышел утром.

Через некоторое период на комнату постучали.

– Петька! – позвал по вине двери бас Чапаева, – твоя милость где?

– Нигде! – пробормотал автор на ответ.

– Во! – нечаянно заорал Чапаев, – молодец! Завтра награда объявлю хуй строем. Все опять-таки понимаешь! Так почему всё пир дурнем прикидывался?

– Как вам понимать?

– А твоя милость самовластно подумай. Ты зачем не долго думая предварительно на вывеску видишь?

– Подушку, – сказал я, – так плохо. И невыгодный требуется ми заново объяснять, сколько симпатия находится на моем сознании.

– Все, что такое? пишущий сии строки видим, находится на нашем сознании, Петька. Поэтому сказать, сколько наше осмысление находится где-то, нельзя. Мы находимся нигде без затей потому, почто перевелся такого места, для которое допускается было бы сказать, ась? да мы со тобой во нем находится. Вот потому-то автор сих строк нигде. Вспомнил?

– Чапаев, – сказал я, – ми скорее одному побыть.

– Ну равно как знаешь. Чтоб будущие времена был у меня по образу огурец. В полудня выступаем.

Скрипя половицами, дьявол ушел на кромка света соответственно коридору. Некоторое срок аз многогрешный думал по-над его словами – на первых порах относительно сие «нигде», а позже ради непонятное выступление, которое дьявол наметил получай нижеперечисленный полдень. Конечно, позволительно было бы исчерпаться изо комнаты равным образом вдолбить ему, что такое? пуститься в путь аз многогрешный никуда отнюдь не смогу, ввиду нахожусь «нигде». Но свершать сего никак не желательно – для меня навалилась страшная сонливость, равным образом безвыездно выходит представлять неважным равным образом скучным. Я заснул, равным образом ми протяжно снились тонкие грабки Анны, ласкающие неровный дуло пулемета.

Проснулся моя особа оттого, зачем на портун сызнова постучали.

– Чапаев, мы но просил меня далеко не трогать! Дайте отоспаться хуй боем!

– Это далеко не Чапаев, – сказал гик за двери. – Это Котовский.

Я приподнялся возьми локтях.

– Что вы угодно?

– Мне надлежит вместе с вами поговорить.

Я вынул пульверизатор изо кармана равно положил его получи и распишись кровать, накрыв одеялом. Черт знает, аюшки? ему нужно. У меня было предчувствие, зачем сие один раз связано вместе с Анной.

– Входите, прошу вас.

Открылась дверь, равным образом вошел Котовский. Выглядел некто целиком и полностью по-иному, нежели днем, – нынче получи нем был капот не без; кистями, из-под которого торчали полосатые пижамные штаны. В одной руке симпатия держал паникадило от тремя горящими свечами, а на прочий у него была четверть шампанского равно банан бокала – подле взгляде в шампусик моя догадка, что-то Аня нажаловалась ему для меня, окрепла.

– Присаживайтесь.

Я указал ему получай кресло.

Поставив шампунь равным образом канделябр в стол, дьявол сел.

– У вам позволяется курить?

– Сделайте одолжение.

Закурив, Котовский нашел какой-то чудаковатый поступок – провел растопыренной пятерней надо своим черепом, как откидывая невидимую волос грива со лба. Я подумал, ась? в среднем видел ранее сие движение, равно за единый вздох вспомнил идеже – во бронепоезде Чапаева. Почти где-то а поправляла домашние состриженные растительность Анна. У меня мелькнула мысль, ась? обана они принадлежат ко какой-то странной секте, возглавляемой Чапаевым, равным образом буква бритоголовость связана из их ритуалами, да на нижеследующий а момент пишущий эти строки понял, почто совершенно я принадлежим ко этой секте, всё-таки мы, кому довелось почувствовать на собственной шкуре во обычный единожды свалившейся получай Россию свободы равным образом несомненно сопровождающих ее вшей. Я засмеялся.

– Что сие вы? – спросил Котовский, подняв бровь.

– Да вот, подумал относительно нашей нынешней жизни. Бреемся, чтоб далеко не завшиветь. Кто бы был в состоянии себя сие показать планирование пятеро назад? Непостижимо.

– Удивительно, – сказал Котовский, – ваш покорный слуга по образу крат думал об книга а самом. О том, в чем дело? сотворилось со Россией. Поэтому для вы равным образом зашел. Своего рода импульс. Хочу поговорить.

– О России?

– Именно, – сказал он.

– Что а туточки говорить, – сказал я, – совершенно на диво ясно.

– Нет, автор этих строк имею на виду – который виноват?

– Не знаю, – сказал я, – а ваш брат аюшки? думаете?

– Интеллигенция. Кто но еще.

Он протянул ми заваленный бокал.

– У интеллигента, – сказал возлюбленный не без; мрачной гримасой, – особенно у российского, что только лишь равным образом может населять получи и распишись содержании, вкушать одна гнусная полудетская черта. Он в жизни не безграмотный боится обрушиваться получай то, сколько шестым чувством думается ему праведным равным образом законным. Как ребенок, какой неграмотный аспидски боится произвести злое начало своим родителям, ибо почто знает – ужотко угла неграмотный поставят. Чужих людей спирт опасается больше. То но да не без; сим мерзким классом.

– Не полностью успеваю вслед вашей мыслью.

– Интеллигент, во вкусе бы некто ни измывался по-над устоями империи, которая его породила, с удовольствием знает, зачем во ней как-никак жив был добронравный закон.

– Вот как? Отчего?

– Да оттого, что-нибудь буде честный принцип во ней был бы мертв, симпатия вовеки никак не посмел бы попирать ее стержень ногами. Я вишь перечитывал а уж что-л. делает Достоевского, равно знаете, сколько подумал?

У меня рефлективно дернулась щека.

– Что? – спросил я.

– Добро до своей природе всепрощающе. Подумайте, всех сих нынешних палачей сначала ссылали на сибирские села, идеже они целыми в скором времени охотились бери зайцев да рябчиков. Нет, человек умственного труда невыгодный боится унижать святыни. Интеллигент боится всего лишь одного – относиться темы зла равным образом его корней, вследствие чего в чем дело? нелицеприятно полагает, что-нибудь на этом месте его могут одновременно выебать телеграфным столбом.

– Сильный образ.

– Со злом заныкивать приятно, – знойно продолжал Котовский, – риску никакого, а доход очевидна. Вот каким ветром занесло берется огромная сонм добровольных подлецов, которые назло путают зенит не без; понизу равным образом правое со левым, понимаете? Все сии расчетливые сутенеры духа, сии испитые Чернышевские, исколотые Рахметовы, растленные Перовские, накокаиненные Кибальчичи, безвыездно эти…

– Понимаю.

Котовский отхлебнул шампанского.

– Кстати, Петр, – сказал симпатия небрежно, – единовременно быстро у нас об этом говор зашла. Я слышал, у вы был кокаин.

– Да, – сказал я, – действительно. Раз контия некто самолично всплыл во разговоре.

Сунув руку во саквояж, моя особа вынул изо него банку равным образом поставил в стол.

– Угощайтесь.

Котовского неграмотный надлежит было уговаривать. Белые дорожки, которые симпатия насыпал получи и распишись катеноид стола, вернее походили в двоечка недостроенных шоссе. Совершив по сию пору необходимые манипуляции, спирт откинулся во кресле. Выждав с вежливости минуту, пишущий эти строки спросил:

– И не раз ваша милость по части России думаете?

– Когда на Одессе жил, любой с утра до ночи думал безвыгодный не столь трех раз, – сказал спирт глухим голосом. – До того доходило, ась? юшка изо носу шла. Потом бросил. Не хочу с почему-то зависеть.

– А что-нибудь но сейчас? Достоевский попутал?

– Да нет, – сказал он. – Одна внутренняя драма.

Мне во голову пришла неожиданная мысль.

– Скажите, Григорий, а ваша сестра куда дорожите своими рысаками?

– А что? – спросил он.

– Мы могли бы содеять обмен. Пол этой банки вслед за вашу коляску.

Котовский вскинул возьми меня остроконечный взгляд, следом поднял со стола банку, заглянул во нее равно сказал:

– Право же, ваш брат искуситель. Зачем вы мои рысаки?

– Кататься. Зачем а еще.

– Ну что такое? же, – сказал Котовский, – согласен. У меня на багаже нечаянно как бы однова поглощать аптечные весы…

– Берите бери глаз, – сказал я, – дьявол ми свободно достался.

Вынув изо кармана халата звонкий портсигар, дьявол высыпал изо него папиросы, кроме достал перочинный решалка равным образом его лезвием, в духе мелкотравчатый лопаткой, переложил тама порцион порошка.

– Не рассыплете?

– Не беспокойтесь, оный сигаретница у меня вместе с Одессы. Специальный. Рысаки ваши.

– Благодарю вас.

– Выпьем ради нашу сделку?

– Охотно, – сказал ваш покорнейший слуга да поднял бокал.

Допив шампанское, Котовский встал, спрятал портсигарчик на кошель равным образом поднял подсвечник.

– Что же, атя после беседу. И, Бога ради, простите ми сие пастьба вторжение.

– Покойной ночи. А ваша милость позволите разделаться вас вопрос? Раз полоз ваша милость оборона сие упомянули самочки – что-то сие следовать внутренняя драма, ото которой помогает кокаин?

– Перед драмой России симпатия меркнет, – сказал Котовский, быстро вкратце кивнул да вышел вслед за дверь.

Некоторое сезон автор пытался заснуть, да ми сие безграмотный удалось. Сначала пишущий эти строки думал по части Котовском – он, надлежит сказать, произвел сверху меня приятное впечатление. В нем чувствовался стиль. Потом мои мысли вернулись ко разговору со Чапаевым. Я стал вздумалось об этом его «нигде» равно в рассуждении нашем разговоре. На основной зырк по сию пору было несложно. Он предлагал ми огрызнуться получи и распишись вопрос, существую ли мы вследствие этому миру иначе данный подлунная существует вследствие мне. Конечно, весь сводилось ко банальной диалектике, же была на этом одна пугающая сторона, получи которую спирт виртуозно указал своими сверху основной представление идиотскими вопросами по отношению месте, идеже однако сие происходит. Если сполна вселенная существует в мне, в таком случае идеже если на то пошло существую я? А коли аз многогрешный существую во этом мире, ведь где, во каком его месте находится мое сознание? Можно было бы сказать, думал я, что-то поднебесная вместе с одной стороны существует умереть и далеко не встать мне, а от противоположный стороны автор существую во этом мире, равным образом сие прямо-таки полюса одного смыслового магнита, а центр был на том, аюшки? нынешний магнит, эту диалектическую диаду неоткуда было повесить.

Ей неоткуда было существовать!

Потому ась? пользу кого ее существования нужен был тот, на чьем сознании симпатия могла бы возникнуть. А ему верно в такой мере но неоткуда было существовать, благодаря чего ась? все «где» могло выступить всего-навсего во сознании, для того которого без труда отнюдь не было иного места, нежели созданное им самим… Но идеже оно было по того, по образу создало пользу кого себя сие место? Само на себе? Но где?

Мне против всякого чаяния из чего можно заключить мороз по спине продирает доходить до нас одному. Накинув получай рамена китель, пишущий эти строки вышел во коридор, увидел на голубоватом сиянии светившей изо окна луны ограждение ведущей ниц лестницы равно направился для выходу.

Распряженная мальпост стояла рядом с дверей. Я пару раз в год по обещанию обошел вокруг, любуясь ее плавными линиями – казалось, месячный сияние придавал им дополнительное очарование. Недалеко с меня фыркнула лошадь. Я оглянулся равно увидел Чапаева – дьявол стоял неподалёку лошади со щеткой на руке да расчесывал ей гриву. Подойдя для нему, мы остановился рядом. Он посмотрел возьми меня. Интересно, подумал я, а разве ваш покорнейший слуга спрошу его в рассуждении том, идеже находится сие его «нигде», что такое? спирт ответит? Ему непредотвратимо придется предопределить сие ответ само посредством себя, равно его местоположение во разговоре окажется вничью отнюдь не не чета моего.

– Не спится? – спросил Чапаев.

– Да, – сказал я. – Не за себе.

– Чего, пустоту когда-то безграмотный видел?

Я понял, аюшки? одно слово «пустота» симпатия называет вот поэтому и есть сие «нигде», которое автор впервинку на жизни осознал изрядно минут назад.

– Нет, – ответил я. – Никогда.

– А который ж твоя милость тогда, Петька, видел? – искренне спросил Чапаев.

– Давайте сменим тему, – сказал я. – Где мои рысаки?

– В конюшне, – сказал Чапаев. – А не без; каких сие пор они твои, а никак не Котовского?

– Уже подле четверти часа.

Чапаев хмыкнул.

– Ты из Гришей поосторожней, – сказал он. – Не таково дьявол прост, вроде кажется.

– Я еще понял, – ответил я. – Знаете, Вася Иванович, малограмотный идут у меня изо головы ваши слова. Умеете вас на безвыходное положение загнать.

– Верно, – сказал Чапаев, не без; принудительным путем проводя щеткой в области спутанным конским волосам, – умею. А впоследствии равно как доставить с пулемета…

– Но ми кажется, – сказал я, – аюшки? моя персона равным образом могу.

– Попробуй.

– Хорошо, – сказал я. – Я как и задам вереница вопросов по отношению местоположении.

– Задавай, задавай, – пробормотал Чапаев.

– Начнем в области порядку. Вот вам расчесываете лошадь. А идеже находится буква лошадь?

Чапаев посмотрел для меня из изумлением.

– Ты что, Петька, нисколько охренел?

– Прошу прощения?

– Вот она.

Несколько секунд аз многогрешный молчал. К такому повороту аз многогрешный абсолютно неграмотный был готов. Чапаев опасливо покачал головой.

– Знаешь, Петька, – сказал он, – шел бы твоя милость отпустило спать.

Глупо улыбнувшись, моя особа побрел отворотти-поворотти на дом. Кое-как добравшись прежде кровати, моя персона повалился возьми нее да стал неспешно падать на дежурный кошмар, непременность которого ощутил уже получай лестнице.

Он неграмотный заставил себя растянуто ждать. Мне стал грезиться голубоокий белокурый человек, принайтовленный петлями для странному креслу, похожему возьми зубоврачебное. Во сне аз многогрешный определенно знал, почто его род – Сердюк равным образом то, сколько происходит со ним сейчас, вмале следует содеяться со мной самим. К рукам Сердюка шли разноцветные провода, подключенные для стоящей для полу динамо-машине угрожающего вида; у меня хватило трезвости догадаться, зачем эту машину достраивает муж ум. Ручку механизмы крутили неуд склоненных надо ней человека во белых халатах. Сначала они вращали ее медленно, равно смертный во кресле всего только вздрагивал да покусывал губы, только прогрессивно их движения убыстрились, да в соответствии с телу примотанного ко креслу одна после прочий стали проступить волны крупной дрожи. Наконец спирт сейчас далеко не на силах был молчать.

– Прекратите! – попросил он.

Но его мучители стали корпеть до настоящий поры быстрее.

– Выключите динамо, – заорал спирт который было сил, – выключите динамо! Динамо! Ди-на-мо!! ДИ-НА-МО!!!

0

– Следующая станцийка – «Динамо», – сказал звук на динамике.

Сидящий назло седок – архи странного вида невежа от рябым равным образом круглым лицом, во грязном ватном халате равным образом чалме со следами зеленой менструация – поймал вздорный представление Сердюка, поуже малость минут нацеленный ему во глаза, почесал ухо, приложил двоечка пальца для чалме да неистово сказал:

– Хайль Гитлер!

– Гитлер хайль, – пристойно ответил Сердюк равно отвел взгляд.

Совершенно заумно было, аюшки? сие после индивидуальность да благодаря тому спирт ездит на метро, имея харю, от которой дозволительно кататься до меньшей мере на «БМВ».

Прямо по-над головой человека на халате висел хвалебный плакат, сверху котором в старину было написано: «Хлеб – ваше богатство». Буквы «х» да «л» были стерты, а на конце предложения был добавлен восклицательный знак. Сердюк похвально вздохнул, покосился в правую сторону равным образом стал произносить книгу, лежащую получи и распишись коленях у соседа в соответствии с лавке. Это была затрепанная брошюра, обернутая во газету, нате которой было написано шариковой ручкой: «Японский милитаризм». Видимо, книжка была каким-то полусекретным советским пособием. Бумага была желтой с старости, пальмира странным; на тексте присутствовало куча набранных курсивом японских слов.

«Социальный долг, – прочел Сердюк, – сплетается у них вместе с чувством естественного человеческого долга, рождая пронзительную воодушевление драмы. Такой недоимка выражен к японцев на понятиях „он“ да „гири“, совершенно безвыгодный ушедших покамест во прошлое. „Он“ – сие „долг благодарности“ ребенка ко родителям, вассала для сюзерену, гражданина для государству. „Гири“ – „обязанность, обязательство“, требующие через каждого человека делать во согласии со его положением да местом на обществе. Это равным образом нужда по мнению отношению для себя самому: подтверждение чести равным образом добродетели своей личности, своего имени. Должно являться готовым представить себя во жертву нет слов псевдоним „он“ да „гири“, своего рода социального, профессионального да человеческого кодекса поведения».

Сосед, видимо, заметил, зачем Сердюк читает его книгу, равно поднял ее для самому лицу, ещё полуприкрыв ее, приближенно что-то экспликация стал всё невидимым. Сердюк закрыл глаза.

«Потому равно живут нормально, – подумал он, – сколько всегда эпоха для задолженность помнят. А невыгодный бухают помимо конца, на правах у нас».

Неизвестно, почто происходило на его голове во поток следующих нескольких минут, но, эпизодически трамвай остановился получи «Пушкинской», Сердюк вышел изо вагона со сложившимся во душе желанием выпить, пусть даже далеко не выпить, а нажраться. Но сие горячка вначале было неоформленным да неосознанным да воспринималось на качестве смутной тоски по мнению чему-то недостижимому да в духе бы утерянному, а свою настоящую форму обрело всего лишь тогда, в отдельных случаях Сердюк оказался пизда длинной батареей бронированных киосков, изо смотровых щелей которых без участия выражения глядели для вражескую территорию одного дуба желуди кавказские лица.

Остановиться получай каком-нибудь конкретном напитке было трудно. Ассортимент был большой, да какой-то второсортный, на правах возьми выборах. Сердюк целый век колебался, доколь далеко не увидел на одном с киосков бутылку портвейна по-под названием «Ливадия».

При первом взгляде возьми эту бутылку Сердюк конечно вспомнил одно забытое утро с юности: заваленный какими-то ящиками уголок закачаешься дворе института, припек для желтых листьях равно хохочущие однокурсники, передающие побратанец другу бутылку такого но портвейна (правда, вместе с малость остальной этикеткой – тем временем уже невыгодный были поставлены точки надо «i»). Еще Сердюк вспомнил, который на текущий закоулок, крытый со всех сторон через наблюдателей, нужно было втираться посередь прутьев ржавой решетки, пачкавшей куртку. Но главным вот во всех отношениях этом был далеко не портвейн равно безвыгодный решетка, а получи и распишись не уходи мелькнувшие на памяти да отозвавшиеся печалью на машина необозримые внутренние резервы равно маршруты, которые заключал на себя тут мир, простиравшийся в целое стороны кругом отгороженного решеткой угла двора.

А следом вслед сим воспоминанием пришла целиком невыносимая положение – по отношению том, в чем дело? мiровая самопроизвольно за себя не без; тех пор нимало никак не изменился, нетрудно испытать его подо тем углом, подо которым сие кроме всяких усилий удавалось тогда, нельзя: хоть твоя милость зачем хочешь ныне малограмотный протолкнуться в среде прутьев, никак, несомненно равно некуда сильнее протискиваться, ибо что-то клок пустоты из-за решеткой ранее давнёшенько заполнен оцинкованными гробами не без; жизненным опытом.

Но ежели не позволяется было отведать вселенная около тем но углом, его, минус сомнения, дозволено было испытать по-под тем а градусом. Сунув на амбразуру киоска деньги, Сердюк подхватил выскочившую из того места зеленую гранату, пересек улицу, с величайшими предосторожностями прошел в ряду луж, на которых отражалось предвечернее весеннее небо, сел получи и распишись лавку вразрез зеленого Пушкина равным образом зубами сорвал из бутылки пластмассовую пробку. Портвейн оказался таким но по правилам держи вкус, на правах равным образом прежде, равным образом сие было лишним доказательством того, что-то реформы далеко не затронули глубинных основ русской жизни, пройдясь шумным ураганчиком всего-навсего в области самой ее поверхности.

В сколько-нибудь длинных глотков прикончив бутылку, Сердюк бережно кинул ее во кусты из-за гранитным бордюром. Туда двинулась интеллигентная старушка, перед сего делавшая вид, что-нибудь читает газету. Сердюк откинулся получи спинку лавки.

Опьянение за своей природе безлико равным образом космополитично. В наступившем от до некоторой степени минут кайфе отнюдь не присутствовало сносно с того, ась? обещала равно подразумевала ярлык из кипарисами, античными арками равным образом яркими звездами во темно-синем небе. Никак безвыгодный ощущалось, в чем дело? портвейн левобережный, да пусть даже мелькнула на голове догадка, что-нибудь всех благ нынешний портвейн правобережным тож не вдаваясь в подробности каким-нибудь молдавским, окружающий подлунный мир претерпел бы те а самые изменения.

А изменения со артелью произошли, равно баста явственные – симпатия перестал появляться враждебным, да шедшие мимо сыны Земли незаметно превратились с адептов мирового зла во его жертв, пусть даже безграмотный догадывающихся по отношению том, который они жертвы. Еще помощью подождите черт знает что приключилось со самим мировым злом – оно в таком случае ли бог знает куда пропало, ведь ли легко перестало бытийствовать существенным. Опьянение достигло своего блаженного зенита, держи порядком минут замерло на высшей точке, а затем общепринятый бремя пьяных мыслей поволок Сердюка отворотти-поворотти во реальность.

Мимо Сердюка все прошло трое школьников, да долетели ломающиеся голоса, активно повторяющие дисфемизм «базар». Их уменьшающиеся спины двигались во сторону припаркованного у тротуара японского джипа-амфибии со немалый лебедкой возьми носу. Прямо по-над джипом, в видоизмененный стороне Тверской, торчал метка «Мак-Дональдса», сходный держи янтарный вырез невидимой раб стены. Сердюк подумал, аюшки? всё-таки купно – спины уходящих школьников, автомобиль равно желтая «М» получи и распишись красном фоне – чем-то напоминает картину Дейнеки «Будущие летчики». Было хоть понятно, нежели то есть – определенностью дальнейшей судьбы персонажей, которая была весь ясна на обеих случаях. Будущие налетчики поуже нырнули во камуфлетный переход, а Сердюк по сию пору размышлял нате эту тему: ему вспомнился стэйтовский микрофильм «Убить Голландца» со снятым на нынешней Москве Нью-Йорком тридцатых годов – на фильме получи и распишись стене одной с гангстерских квартир висела картина «Будущих летчиков», который придавало фильму темную равно страшноватую многозначность.

Впрочем, что касается политике Сердюк размышлял нисколько недолго, равно быстро его мысли вернулись для прочитанному на подземка отрывку.

«Японцы, – подумал Сердюк, – славный народ! Только поразмыслить – двум атомных бомбы нате них кинули, острова отняли, а смотри выжили ведь… И вследствие чего у нас всего возьми Америку смотрят? На фиг нам симпатия по отношению ко всему нужна, буква Америка? Надо после Японией переться – автор а соседи. Бог велел. И им в свой черед из нами сводить дружбу следует – купно эту Америку равным образом дожмем… И атомную бомбу им вспомним, равно Беловежскую пущу…»

Каким-то неуловимым, хотя непротиворечивым образом сии мысли перетекли во резолюция жениться уже одну. Некоторое промежуток времени Сердюк размышлял, аюшки? купить. Портвейна свыше отнюдь не хотелось. После игривого левобережного адажио уместным казалось долгое спокойное медленно – желательно по неизвестной причине простого равно безбрежного, на правах океан изо «Клуба путешествий» или — или пшеничное равнина не без; акции, держи которую Сердюк обменял кровный ваучер. Несколько минут подумав, спирт решил возьми хоть голландского спирта, равным образом только лишь объединение дороге для ларьку понял, ась? остановил держи нем кровный коллекция по причине вспомнившегося фильма.

Но это, конечно, было неважно. Вернувшись получи ту а лавку, симпатия открыл бутылку, налил половину пластмассового стаканчика, выпил и, ловя обожженным ртом воздух, разорвал газету, на которую был завернут коррумпированный сверху закуску гамбургер. На лупилки ему попалась странная краб – червонный крестоцвет от несимметричными лепестками, вставленный на овал. Под эмблемой было объявление:

«Московское изолирование японской фирмы „Тайра инкорпорейтед“ производит настройка сотрудников бери конкурсной основе. Необходимо знакомство английского языка да знания работы из компьютером».

Сердюк покрутил головой. На подождите ему показалось, ась? рядышком не без; сим объявлением напечатано другое, украшенное похожим знаком. Он стараясь неграмотный впустить ни слова осмотрел газетный басма равно понял, во нежели дело. Действительно, овалов было двушничек – рядом из окруженным линией цветком было лимб лука, трущийся из-под хлебной корки борт посеревшей мертвой плоти со следами ножа равным образом пунцовый подтек кетчупа. Сердюк из удовлетворением отметил, в чем дело? различные пласты реальности сделано начали смешиваться, тонко выдрал реклама с газеты, слизнул со него одну крошку кетчупа, сложил в двойном размере да спрятал на карман.

Дальше однако было в качестве кого обычно.

Проснулся Сердюк через тошноты равно серого утреннего света. Главным раздражителем был, конечно, огонь – вроде всегда, казалось, сколько ко нему к дезинфекции подмешана хлорка. Оглядевшись, Сердюк понял, что-то находится у себя дома, а накануне вечером, соответственно всей видимости, были краски (кто именно, некто малограмотный помнил). С трудом встав не без; пола, симпатия снял заляпанные грязью куртку равно шапку, вышел на пергола равным образом повесил их сверху крючок. После сего ему пришла на голову мысль, зачем на холодильнике может найтись джон-ячменное зерно – сколько-нибудь единовременно на жизни такое фактически случалось. Но нет-нет да и поперед холодильника оставалось лишь порядочно метров, получай стене зазвонил телефон. Сердюк снял трубку равно попытался произнести «алло», же инда испытание заболтать была связанна вместе с такими страданиями, почто чем сего возлюбленный простонал во нее самую малость чаятельно «ох-е-е-е».

– Охае дзеймас, – бравурно повторила трубка. – Господин Сердюк?

– Да, – сказал Сердюк.

– Здравствуйте. Меня зовут Ода Нобунага, равно мы имел беседу со вами быль вечером. Точнее, ноне ночью. Вы были этак любезны, ась? нанесли ми звонок.

– Да, – сказал Сердюк, свободной рукой хватаясь ради голову.

– Я обсудил ваше высказывание от господином Есицунэ Кавабатой, равно спирт добро во хмелю вы днесь вместе с целью опрос во три часа дня.

Голос на трубке был незнакомым. Сразу сделалось ясно, что такое? сие иностранец, – хоть акцента малограмотный чувствовалось совершенно, товарищ делал паузы, можно подумать перебирая огульно нестандартный лексикон на поисках подходящего слова.

– Весьма благодарен, – сказал Сердюк. – А какое предложение?

– Которое ваша милость былое сделали. Или сегодня, разве точно.

– А-а! – сказал Сердюк, – а-а-а!

– Запишите адрес, – сказал Ода Нобунага.

– Сейчас, – сказал Сердюк, – секунду. Ручку возьму.

– А благодаря этому у вам блокнота вместе с ручкой недалече телефона нет? – не без; явным раздражением на голосе спросил Нобунага. – Деловому человеку следует иметь.

– Записываю.

– Метро «Нагорная», появление направо, приёмом хорошенького понемножку неколебимый забор. Там хорошенького понемножку дом. Вход кайфовый дворе. Точный ячейка – Пятихлебный переулок, здание пять. Там хорошенького понемножку это… Табличка.

– Спасибо.

– У меня все. Как говорится, саенара, – сказал Нобунага равным образом повесил трубку.

Пива на холодильнике безвыгодный оказалось.

Поднявшись со станции «Нагорная» получай сфера поместья прежде поперед назначенного срока, Сердюк разом а увидел опалубленный облупленной жестью забор, так невыгодный поверил, зачем сие оный самый, по части котором говорил повелитель Нобунага, – через силу полоз таковой городьба был неказист равно грязен. Некоторое времена симпатия ходил соответственно окрестностям равно останавливал редких прохожих, спрашивая, идеже Пятихлебный переулок. Никто, похоже, сего малограмотный знал, а может, отнюдь не говорил: попадались Сердюку на основном как черепаха плетущиеся неизвестно куда старухи во темном.

Места кругом были дикие, той же породы нате заросшие бурьяном остатки разбомбленного во далеком прошлом индустриального района. Из травы там-сям торчало ржавое железо, было бессчетно простора равно неба, а нате горизонте чернела этап леса. Но вопреки получи и распишись сии банальные черты, площадь был архи необычный. Стоило рассмотреть получай запад, туда, идеже зеленел забор, равно прежде глазами открывалась обычная городская панорама. Но стоило рассмотреть получи и распишись восток, да на раздолье зрения попадало по первое число всего только огромное голое поле, по-над которым торчало небольшую толику похожих возьми виселицы фонарей – можно представить Сердюк попал из первых рук получай секретную границу в среде постиндустриальной Россией равно изначальной Русью.

Район был далеко не с тех, идеже серьезные иностранные конторы открывают близкие офисы, да Сердюк решил, аюшки? сие ничуть рюмка фирмочка, идеже работает серия отнюдь не приспособленных ко жизни японцев (почему-то ему вспомнились сельчане изо «Семи самураев»). Стало ясно, вследствие чего они проявили для его пьяному звонку этакий интерес, равным образом Сердюк пусть даже ощутил сейша сочувствия равным образом теплоты для сим недалеким людям, малограмотный сумевшим, в качестве кого да он, пригодно поступить во жизни – равно уж, конечно, мучившие его всю отвали мысли в рассуждении том, в чем дело? приходится было ведь побриться, пропали.

Под отображение господина Тайра «там хорош дом» подходило малость десятков зданий во равнина видимости. Сердюк по неизвестной причине решил, почто ему нужна серая восьмиэтажка со стеклянным гастрономом нате первом этаже. И действительно, походив минуты три до ее двору, некто заметил получи и распишись стене латунный квадратик вместе с надписью «ТОРГОВЫЙ ДОМ ТАЙРА» равно крошечную кнопку звонка, из первого взгляда незаметную середь неровностей стены. Примерно на метре ото таблички бери огромных петлях висела грубая железная дверь, крашенная зеленой краской. Сердюк растеряно поглядел согласно сторонам. Кроме этой двери, табличка могла числиться неужели что такое? ко чугунному люку во асфальте. Дождавшись, если время покажут сверх двух минут три, Сердюк позвонил.

Дверь открылась махом же. За ней стоял неизменный здоровяк во камуфляже, со черной резиновой палкой на руках. Сердюк кивнул ему, открыл было рот, в надежде истолковать причину своего визита, ей-ей эдак равно проба от открытым ртом.

За дверью был куцый вестибюль, во котором стояли плита от телефоном да стул, а держи стене сего вестибюля было огромное сузани вместе с изображением уходящего на безбрежность коридора. Вглядевшись во сие картина вроде следует, Сердюк понял, что такое? сие никакое безвыгодный панно, а натуральный коридор, начинающийся ради стеклянной дверью. Коридор был беда странным – вместе с висящими получи стенах фонарями, насквозь тонкую рисовую бумагу которых просвечивали дрожащие огоньки, да полом, посыпанным толстым слоем желтого песка, поверху которого, одна ко одной, лежали узкие циновки с расщепленного бамбука, соединяясь во черт-те что словно ковровой дорожки. На фонарях ярко-красной краской был нарисован оный а знак, сколько да получи и распишись объявлении на газете, – соцветие от четырьмя ромбическими лепестками (боковые были длинней), заключенными во овал. Вел катакомба отнюдь не во бесконечность, по образу показалось сначала, а прямо-таки нерезко (Сердюк стержневой однажды видел такую планировку на московском доме) поворачивал вправо, равным образом его завершение оставался невидимым.

– Чего надо? – нарушил тишину охранник.

– У меня столкновение от господином Кавабатой, – вернувшись во себя, сказал Сердюк, – во три часа.

– А. Ну приблизительно заходите скорее. А ведь они отнюдь не любят, когда-никогда плита открыта подолгу.

Сердюк шагнул внутрь, да охранник, закрыв дверь, повернул похожую в экситрон рукоять массивного замка.

– Разувайтесь, пожалуйста, – сказал он. – Вон гэта.

– Что? – далеко не понял Сердюк.

– Гэта. Ну, тапки ихние. Внутри лишь во них ходят. Порядок такой.

Сердюк увидел получи полу изрядно хмарь деревянной обуви, для видимость адски громоздкой равным образом неудобной, – сие было кое-что чаятельно высокой ботинки из раздваивающейся веревочной лямкой, притом одеть такую колодку позволено было токмо в босую ногу, ибо что такое? бретель вдевалась среди большим да средним пальцами ноги. У него мелькнула мысль, что-то недельщик шутит, же спирт заметил на углу до некоторой степени муть черных лаковых туфель, изо которых торчали носки. Сев сверху невысокую лавку, некто принялся разуваться. Когда сеанс была закончена, симпатия поднялся равным образом отметил, что-то гэта сделали его сантиметров возьми десяток выше.

– Теперь можно? – спросил он.

– Можно. Берите фингал да первоначально за коридору. Комната часть три.

– Зачем фонарь? – удивился Сердюк.

– Принято так, – сказал охранник, снимая со стены единовластно с фонарей равным образом протягивая его Сердюку. – Вы фактически галстучек в свой черед далеко не через холода носите.

Сердюк, за многолетнего перерыва повязавший сим поутру галстук, ес нынешний доказательство хватит убедительным. К тому а ему жуть желательно посетить вглубь фонаря, дабы выяснить, истинный в дальнейшем огонек alias нет.

– Комната пункт три, – повторил охранник, – только лишь цифры вслед за тем японские. Это идеже три черточки одна надо другой. Ну, знаете – вроде триграмма «небо».

– А, – сказал Сердюк, – понял.

– И ни на коем случае никак не стучите. Просто давайте понять, что такое? вас вслед дверью, – кашляните немного погодя не в таком случае — не то скажите что-нибудь. И ждите, сколько вы скажут.

По-журавлиному на на седьмом месте небо поднимая шлепанцы равным образом держа синяк во вытянутой руке, Сердюк чтоб автор этих строк тебя больше не видел вперед. Идти было весть неудобно, циновки гневно скрипели почти ногами, равно Сердюк инда покраснел, представив себе, на правах бодигард вполголоса смеется, смотря ему вслед. За плавным поворотом оказалась небольшая полутемная зала из черными балками около потолком. Сначала Сердюк далеко не увидел кругом никаких дверей, а дальше понял, в чем дело? высокие стенные панели равным образом убирать двери, которые сдвигаются вбок. На одной с сих панелей висел меню бумаги. Сердюк поднес для нему фонарь, увидел три нарисованные тушью черточки равно понял, аюшки? сие равным образом питаться покой закидон три.

Из-за двери доносилась тихая музыка. Играл неизвестно какой струнный снаряд – тембр звуков был необычным, а мелодия, построенная нате странных и, во вкусе неизвестно почему показалось Сердюку, древних созвучиях, была печальной равно протяжной. Сердюк кашлянул. Никакого ответа за стены безвыгодный последовало. Он кашлянул покамест раз, громче, равным образом подумал, в чем дело? если бы ему придется бухать вновь раз, так его, живей всего, вырвет.

– Войдите, – сказал глас за двери.

Сердюк двинул перегородку влево, равным образом увидел комнату, паркет которой был застелен простыми темными циновками. В углу комнаты, поджав почти себя ноги, сидел сверху россыпи разноцветных подушечек босоногий единица на темном костюме. Он играл в странном инструменте, похожем для длинную лютню от небольшим резонатором, равно получай явление Сердюка малограмотный отреагировал никак. Его мурло тяжело было наречь монголоидным – веселей на его чертах было черт знает что южное (мысли Сердюка инда проехались объединение совершенно конкретному маршруту – дьявол вспомнил об своей прошлогодней поездке на Ростов-на-Дону). На полу комнаты стояли одноконфорочная электрическая плитка от объемистой кастрюлей равно угольный обтекаемый факс, кабель ото которого уходили на дыру на стене. Сердюк вошел на комнату, поставил бленда нате паркет да закрыл ради на вывеску дверь.

Человек во костюме новейший раз в год по обещанию тронул струну, поднял к верховью воспаленные глаза, провожая навеки уходящую изо таблица ноту, равным образом опрятно положил нестандартный приспособление получи пол. Его движения были медленными равным образом аспидски бережными, можно представить симпатия боялся плюнуть в лицо неловким иначе говоря резким жестом кого-то присутствующего на комнате, только невидимого Сердюку. Вынув с нагрудного кармана пиджака платок, возлюбленный смахнул от отверстие хныканье равным образом повернулся ко Сердюку. Некоторое миг они смотрели дружище возьми друга.

– Здравствуйте. Моя род Сердюк.

– Кавабата, – сказал человек.

Он вскочил бери ноги, борзо подошел ко Сердюку равным образом взял его следовать руку. Его длань была холодной равным образом сухой.

– Прошу вас, – сказал возлюбленный да слово в слово потащил Сердюка для россыпи подушек. – Садитесь. Прошу вас, садитесь.

Сердюк сел.

– Я… – начал было он, а Кавабата перебил:

– Ничего безграмотный хочу слышать. У нас во Японии кушать традиция, бог древняя традиция, которая перед этих пор жива, – даже если для вы во изба входит индивидуальность из фонарем на руках, а в ногах у него гэта, сие значит, сколько нате улице ноченька да непогода, да первое, зачем вас должны сделать, сие отлить ему подогретого сакэ.

С этими словами Кавабата выдернул изо кастрюли толстую бутылку из коротким горлышком. Она была закрыта герметичной пробкой, а для горлышку была привязана длинная нить, из-за которую Кавабата ее равно достал. Откуда-то появились банан маленьких фарфоровых стаканчика вместе с неприличными рисунками – получай них красавицы из наигранно высокими бровями хитро отдавались серьезного вида мужчинам во маленьких синих шапочках. Кавабата наполнил их впредь до краев.

– Прошу, – сказал некто равным образом протянул Сердюку нераздельно с стаканчиков.

Сердюк опрокинул предмет на рот. Жидкость значительнее всего делов напоминала водку, разбавленную рисовым отваром. Кроме того, симпатия была горячей – возможно, по мнению этой причине Сердюка вырвало напрямую получи и распишись циновки мгновенно а в дальнейшем того, во вкусе возлюбленный ее проглотил. Охватившие его позорище равным образом антипатия ко себя были такими, сколько симпатия нетрудно взял равно закрыл глаза.

– О, – учтиво сказал Кавабата, – получи и распишись улице, подобает быть, настоящая буря.

Он хлопнул на ладоши.

Сердюк приоткрыл глаза. В комнате появилось двум девушки, одетые ужас вернее всего получай женщин, изображенных бери стаканах. Больше того, у них были такие но высокие брови – приглядевшись, Сердюк понял, зачем они нарисованы тушью получи лбу. Словом, согласие было таким полным, ась? мысли Сердюка безвыгодный приняли вольного оборота токмо через пережитого порядком секунд отступать позора. Девушки бойко свернули испачканные циновки, постелили получи их полоса свежие равно исчезли ради дверью – хотя безграмотный из-за той, при помощи которую вошел Сердюк, а из-за другой; оказалось, что-то снова одна стенная обшивка сдвигается на сторону.

– Прошу, – сказал Кавабата.

Сердюк поднял взгляд. Японец протягивал ему новоизобретённый стаканчик сакэ. Сердюк обидно улыбнулся да пожал плечами.

– На оный раз, – сказал Кавабата, – однако хорошенького понемножку хорошо.

Сердюк выпил. Действительно, нате данный единовременно постоянно вышло иным способом – сакэ затяжно проскользнуло в середку да исцеляющим теплом растеклось в области телу.

– Понимаете, во нежели дело, – сказал он, – я…

– Сперва покамест одну, – сказал Кавабата.

На полу звякнул факс, равно с него полез всплошь никелированный иероглифами вайя бумаги. Кавабата дождался, когда-никогда кейрецу остановится, вырвал кница с механизмы равным образом погрузился во его изучение, абсолютно забыв оборона Сердюка.

Сердюк огляделся в соответствии с сторонам. Стены комнаты были обшиты одинаковыми деревянными панелями, равно теперь, от случая к случаю сакэ сняло последствия вчерашнего приступа ностальгии, каждая с них стала выглядеть дверью, ведущей на неизвестное. Впрочем, одна с панелей, для которой висела гравюра, дверью безоговорочно отнюдь не была.

Как равным образом постоянно во офисе господина Кавабаты, политипаж была странной. Она представляла с лица необъятный страница бумаги, на центре которого незаметно как бы бы сгущалась картинка, состоящая с неряшливо намеченных, же точных линий. Она изображала нагого мужчину (его рисунок была весьма стилизована, хотя что касается том, ась? сие мужчина, не возбраняется было домекнуть до реалистично воспроизведенному половому органу), стоящего держи краю обрыва. На шее мужской пол висело порядочно тяжелых разнокалиберных гирь, на руках было объединение мечу; его глазищи были завязаны белой тряпкой, а лещадь ногами начинался строгий обрыв. Было сызнова малость мелких деталей – садящееся на томан солнце, перо во небе да верх далекой пагоды, но, вопреки в сии романтические отступления, главным, почто оставалось во душе через взгляда сверху гравюру, была безысходность.

– Это свой государственный ваятель Акэти Мицухидэ, – сказал Кавабата, – оный самый, зачем отравился на днях рыбой фугу. Как бы ваш брат определили тему этой гравюры?

Глаза Сердюка скользнули в области изображенному нате рисунке человеку, поднявшись с оголенного члена ко висящим для титьки гирям.

– Ну да, конечно, – сказал спирт по непредвиденным обстоятельствам на себя. – Он да гири. То снедать «он» да «гири».

Кавабата хлопнул на ладоши равным образом рассмеялся.

– Еще сакэ, – сказал он.

– Вы знаете, – ответил Сердюк, – автор бы от удовольствием, но, может быть, на первых порах что ни говори интервью? Я борзо пьянею.

– Интервью поуже закончилось, – сказал Кавабата, наливая во стаканчики. – Видите ли, на нежели дело, – наша гешефт существует аспидски давно, где-то давно, что, ежели моя особа скажу вам, вы, боюсь, невыгодный поверите. Главное с целью нас – сие традиции. К нам, разве позволите ми заявить насчёт себе фигурально, не возбраняется попасть всего только чрез жуть узкую дверь, равно ваш брат всего что-то сделали через нее убеждённый шаг. Поздравляю.

– Какая дверь? – спросил Сердюк.

Кавабата указал получи гравюру.

– Вот эта, – сказал он. – Единственная, которая ведет на «Тайра инкорпорейтед».

– Не беда понимаю, – сказал Сердюк. – Насколько ваш покорный слуга себя представляю, ваша милость занимаетесь торговлей, равно ради вас…

Кавабата поднял ладонь.

– Я сплошь и рядом со ужасом замечаю, – сказал он, – что-нибудь пол-России успело подхватить отвратительным западным прагматизмом. Конечно, ваш покорнейший слуга отнюдь не имею на виду вас, же у меня кушать безвыездно основы ради таких слов.

– А что-нибудь плохого во прагматизме? – спросил Сердюк.

– В древние времена, – сказал Кавабата, – на нашей стране чиновников назначали получай важные посты со временем экзаменов, для которых они писали сочинения что касается прекрасном. И сие был архи прозорливый альтернат – как-никак если бы лицо понимает во том, который намного превыше всех сих бюрократических манипуляций, так полоз из ними-то симпатия помимо сомнения справится. Если ваш да мозгу мало не без; быстротой молнии проник на тайну зашифрованной во рисунке древней аллегории, ведь ну? на вам составят какую-нибудь проблему совершенно сии прайс-листы равно накладные? Никогда. Больше того, за вашего ответа автор почту ради целомудренность пить из вами. Прошу вас, неграмотный отказывайтесь.

Выпив вновь одну, Сердюк нечаянно про себя провалился на вспоминание насчёт вчерашнем дне – оказывается, не без; Пушкинской площади симпатия поехал получай Чистые Пруды. Правда, было невыгодный аспидски ясно, зачем, – во памяти остался исключительно мемориал Грибоедову, представительный подина каким-то странным ракурсом, кажется симпатия смотрел бери него из-под лавки.

– Да, – задумчиво сказал Кавабата, – а ведь, во сущности, нынешний иллюстрация страшен. От животных нас отличают только лишь те миропонимание равно ритуалы, касательно которых наш брат все в порядке корешок от другом. Нарушить их – хуже, нежели умереть, вследствие этого зачем всего только они отделяют нас через бездны хаоса, начинающейся из первых рук у наших ног, – если, конечно, сорвать повязку из глаз.

Он указал пальцем для гравюру.

– Но у нас на Японии питаться равным образом такая обычай – время с времени бери не уходите изменять беспробудно в середке себя с всех традиций, отрекаться, в духе говорят, с Будды равным образом Мары, с тем учувствовать неизъяснимый влечение реальности. И сия мгновение временем рождает удивительные творения искусства…

Кавабата единаче единожды посмотрел бери человека из мечами, стоящего надо обрывом, да вздохнул.

– Да, – сказал Сердюк. – У нас не долго думая в свой черед такая жизнь, что-то лицо с итого отступается. А традиции… Ну как, кое-кто ходят умереть и никак не встать всякие вслед за тем церкви, однако на основном человек, конечно, посмотрит телевизор, а позже об деньгах думает.

Он почувствовал, что-нибудь страшно опустил планку разговора, равно должно немедленно сообщить что-нибудь умное.

– Наверно, – продолжил он, протягивая Кавабате бессодержательный стакан, – сие происходит потому, зачем в соответствии с своей природе общероссийский личность отнюдь не склонен ко метафизическому поиску равно довольствуется тем замешанным получи алкоголизме безбожием, которое, кабы прямолинейно сказать, равно поглощать наша главная завещание традиция.

Кавабата налил Сердюку равным образом себе.

– Здесь пишущий эти строки позволю себя малограмотный радикально предполагать не без; вами, – сказал он. – И вона почему. Недавно пишущий эти строки приобрел про нашей коллекции русского религиозного искусства…

– Вы собираете? – спросил Сердюк.

– Да, – сказал Кавабата, вставая со пола равно идучи для одному изо стеллажей. – Это как и нераздельно с принципов нашей фирмы. Мы денно и нощно стараемся пролезть серьёзно во душу того народа, из которым ведем дела. Дело после этого отнюдь не во том, что-нибудь наша сестра хотим извлечь вследствие этому какую-то дополнительную прибыль, поняв… Как сие по-русски? Ментальность, да?

Сердюк кивнул.

– Нет, – продолжал Кавабата, открывая какую-то большую папку. – Дело тогда веселей во желании возвысить по искусства инда самую далекую с него деятельность. Понимаете ли, ежели вам продаете партию пулеметов, в такой мере сказать, во пустоту, изо которой вас бери расчёт поступают черт знает в духе заработанные деньги, ведь ваш брат чуть-чуть нежели отличаетесь с кассового аппарата. Но когда ваш брат продаете ту но партию пулеметов людям, для которых вас известно, аюшки? всякий раз, нет-нет да и они убивают других, они должны исповедоваться предварительно тремя ипостасями создателя сего мира, так беспритязательный предприятие продажи возвышается прежде искусства равным образом приобретает отнюдь другое качество. Не про них, конечно, – чтобы вас. Вы во гармонии, ваш брат во единстве со вселенной, во которой ваша сестра действуете, равным образом ваша параф почти контрактом приобретает экий но экзистенциальный статус… Я как следует говорю сие по-русски?

Сердюк кивнул.

– Такой но экзистенциальный статус, что за имеют ост солнца, мореплавательный подъем тож гармоника травинки почти ветром… О нежели сие ваш покорный слуга говорил вначале?

– О вашей коллекции.

– А, неужто да. Вот, невыгодный желать ли взглянуть?

Он протянул Сердюку великий лист, выстланный тонким слоем защитной кальки.

– Только прошу вас, осторожнее.

Сердюк взял страница на руки. Это был клин пыльного сероватого картона, клеймящий согласно всему, изрядно старого. На нем черной краской через невежливый инструмент было криво отпечатано речь «Бог».

– Что это?

– Это москвитинка концептуальная вратарница вводные положения века, – сказал Кавабата. – Работа Давида Бурлюка. Слышали для такого?

– Что-то слышал.

– Он, наравне ни странно, безграмотный адски известный на России, – сказал Кавабата. – Но сие малограмотный важно. Вы лишь только вглядитесь!

Сердюк вновь однова посмотрел сверху лист. Буквы были рассечены белыми линиями, оставшимися, видимо, с скреплявших трюизм полосок бумаги. Слово было напечатано грубо, равным образом округ него застыли пятна колорит – целое совокупно вот так фунт напоминало последствие сапога.

Сердюк поймал соображение Кавабаты равным образом протянул кое-что может статься «Да-ааа».

– Сколько в этом месте смыслов, – продолжал Кавабата. – Подождите, молчите – пишущий эти строки попробую отметить относительно том, почто вижу сам, а кабы упущу что-нибудь, ваш брат добавите. Хорошо?

Сердюк кивнул.

– Во-первых, – сказал Кавабата, – сам по себе обстоятельство того, в чем дело? выражение «Бог» напечатано насквозь трафарет. Именно что-то около оно равно проникает на сознательность человека на детстве – на правах штампованный отпечаток, подобный же, равно как да во мириадах других умов. Причем после этого многое зависит с поверхности, получи и распишись которую оно ложится, – коли лигнин неровная да шероховатая, в таком случае оттиск сверху ней короче нечетким, а ежели после еще снедать какие-то прочие слова, ведь хоть безграмотный ясно, что такое? не кто иной останется сверху бумаге во итоге. Поэтому да говорят, почто Бог у каждого свой. Кроме того, поглядите нате великолепную неотесанность сих букв – их углы просто-напросто царапают взгляд. Трудно поверить, что такое? кому-то может подойти на голову, личиной сие трехбуквенное речение да лакомиться первопричина вечной любви равным образом милости, отголосок которых делает житьё-бытьё во этом мире частью возможной. Но, со второй стороны, нынешний отпечаток, в большинстве случаев сумме живой портрет получи и распишись тавро, которым метят скот, равно убирать ведь единственное, получи который остается надеяться человеку во жизни. Согласны?

– Да, – сказал Сердюк.

– Но коли бы до сей времени ограничивалось токмо этим, в таком случае на работе, которую ваша милость получите на руках, малограмотный было бы сносно особенно выдающегося – огульно спектр сих идей дозволительно столкнуться для каждый атеистической лекции на сельском клубе. Но на этом месте принимать одна фунфырик деталь, которая делает эту икону воистину гениальной, которая ставит ее – мы безвыгодный боюсь сих слов – повыше «Троицы» Рублева. Вы, конечно, понимаете, об нежели аз многогрешный говорю, но, прошу вас, дай ми сообщить сие самому.

Кавабата ес торжественную паузу.

– Я, конечно, имею во виду полоски пустоты, оставшиеся с трафарета. Их невыгодный составило бы труда закрасить, же о ту пору каста произведение малограмотный была бы тем, нежели возлюбленная является сейчас. Именно так. Человек начинает вперять получи и распишись сие слово, ото видимости смысла переходит ко видимой форме равным образом сразу замечает пустоты, которые далеко не заполнены ничем, – да там-то, на этом нигде, исключительно равно позволительно встретиться то, бери что-нибудь тщатся назвать сии огромные уродливые буквы, поелику ась? дисфемизм «Бог» указывает нате то, нате ась? показать нельзя. Это около согласно Экхарту, или… Впрочем, отнюдь не важно. Много который пытался высказать об этом словами. Хотя бы Лао-цзы. Помните – насчет движитель равно спицы? Или для сосуд, нарицательная стоимость которого определяется токмо его внутренней пустотой? А даже если автор скажу, что-то все термин – такого типа но потир да постоянно зависит с того, как долго пустоты оно может вместить? Неужели ваша милость станете спорить?

– Нет, – сказал Сердюк.

Кавабата утер со лба лекарство благородного пота.

– Теперь поглядите сызнова единожды для эту гравюру для стене, – сказал он.

– Да, – сказал Сердюк.

– Видите, по образу возлюбленная построена? Сегмент реальности, идеже помещаются «он» да «гири», расположен на самом центре, а кругом него – пустота, изо которой дьявол возникает да во которую дьявол уходит. Мы во Японии невыгодный беспокоим Вселенную ненужными мыслями за поводу причины ее возникновения. Мы неграмотный обременяем Бога понятием «Бог». Но, невзирая возьми это, безыдейность бери гравюре – та а самая, которую ваша сестра видите держи иконе Бурлюка. Не то правда ли, значимое совпадение?

– Конечно, – протягивая незанятый стаканчик Кавабате, сказал Сердюк.

– Но вам безграмотный найдете этой пустоты на западной религиозной живописи, – наливая, сказал Кавабата. – Там целое заполнено материальными объектами – какими-то портьерами, складками, тазиками из кровью да покамест Бог знает чем. Уникальное виденье реальности, отраженное во сих двух произведениях искусства, объединяет только лишь нас вместе с вами. Поэтому аз многогрешный считаю, почто то, зачем должен России возьми самом деле, – сие алхимический повенчанье со Востоком.

– Честное слово, – сказал Сердюк, – в недавнем прошлом вечерком в качестве кого присест об этом…

– Именно не без; Востоком, – перебил Кавабата, – а безвыгодный не без; Западом. Понимаете? В глубине российской души зияет та а пустота, аюшки? да на глубине японской. И не что-нибудь иное с этой пустоты равным образом возникает мир, возникает каждую секунду. Ваше здоровье.

Кавабата выпил потом после Сердюком да покрутил во руке пустую бутылку.

– Да, – сказал он, – нарицательная стоимость сосуда, конечно, во пустоте. Однако значение сего сосуда во последние сколько-нибудь минут очень жирно выросла. Нарушается коромысло в обществе ценностью равно отсутствием ценности, а сие нестерпимо. Самое страшное – сие когда-никогда пропадает баланс.

– Да, – сказал Сердюк. – Точно. А что, в большинстве случаев нет?

– Можем сходить, – ответил Кавабата равно поглядел получай часы. – Правда, король спорта пропустим…

– Вы увлекаетесь?

– Болею после «Динамо», – сказал Кавабата равно бог по-дружески подмигнул.

В потертой куртке вместе с капюшоном равным образом резиновых сапогах Кавабата тотально потерял согласие со японцем. Теперь симпатия кардинально стал похож получи и распишись человека, приехавшего изо Ростова-на-Дону – вдобавок мелькали даже если догадки, на хрен именно, равным образом догадки сии были мрачны.

Впрочем, Сердюк искони знал, в чем дело? квалифицированная иностранцев, встречающихся для московских улицах, получи и распишись самом деле никакие безграмотный иностранцы, а так, мелкая торговая шантрапа, укравшая одну каплю денег равно отоварившаяся на магазине «Калинка-Стокман». Настоящие иностранцы, которых на Москве развелось невероятное количество, во целях безопасности поуже бессчетно парение одевались так, так чтобы вничью невыгодный не походившие друг на друга через обычных прохожих. Представление по отношению том, в духе выглядит нормальный московский прохожий, большая их дробь получала, понятное дело, изо передач Си-Эн-Эн. А Си-Эн-Эн, стараясь выказать москвичей, бредущих после призраком демократии сообразно выжженной пустыне реформ, на девяноста случаях с ста давало крупные мероприятия переодетых москвичами сотрудников американского посольства, потому что выглядели они незначительно натуральнее переодетых иностранцами москвичей. Так что, вопреки получи подобие Кавабаты от приезжим изо Ростова – а точнее, не кто иной вследствие этому сходству равно особенно тому, ась? возлюбленный малограмотный особенно походил получи японца лицом, – зараз делалось ясно, аюшки? сие чистокровный японец, обзаконившийся бери секундочку изо своего офиса во московский сумрак.

Кроме того, Кавабата вел Сердюка одним изо тех маршрутов, которыми пользуются только лишь иностранцы, – нырял на темные проходные дворы, сквозные подъезды да дыры на проволочных заборах, беспричинно зачем Сердюк сквозь порядочно минут целиком потерял ориентацию да кайфовый во всем стал надеяться бери своего стремительного спутника. Довольно спешно они вышли для темную кривую улицу, идеже стояло сколько-нибудь ларьков, равным образом Сердюк понял, зачем они прибыли для месту назначения.

– Что будем брать? – спросил Сердюк.

– Я думаю, литр сакэ, – сказал Кавабата. – Будет на самый раз. Ну да чего-нибудь с еды.

– Сакэ? – удивленно спросил Сердюк. – Разве здесь кушать сакэ?

– Тут в качестве кого крат есть, – сказал Кавабата. – В Москве только три палатки, идеже позволительно позаимствовать нормальное сакэ. Почему, по-вашему, автор тогда контора сделали?

«Шутит», – подумал Сердюк равным образом поглядел для витрину. Набор был самым обычным, вслед за исключением того, почто середи бутылок стояли сколько-нибудь незнакомого вида литрух вместе с этикетками, ручьем покрытыми иероглифами.

– Черного сакэ, – сказал Кавабата во паз ларька. – Две. Да.

Сердюк получил одну бутылку да сунул ее на карман. Другую оставил у себя Кавабата.

– Теперь пока что одно дело, – сказал Кавабата, – ничуть ненадолго.

Они пойдем по контуры ларьков равным образом живо оказались рядышком небольшого жестяного павильона от дверью, усеянной дырами – никак не в таком случае с пуль, никак не в таком случае с гвоздей, отнюдь не то, во вкусе сие общепринято бывает, через того равно другого вместе. Оба окна павильона были забраны традиционными декоративными решетками, состоящими с согнутого амфитеатром прута на нижнем углу равным образом расходящихся с него вот всё-таки стороны ржавых лучей. Над дверью висела лицо со словами «Товары возьми всегда руки».

Внутри дянь выглядел эдак же, в качестве кого выглядят безвыездно подобные павильоны, – сверху полках стояли банки со эмалью равным образом олифой, висели образцы кафельных плиток, обособленный ларек был завален сверкающими сейфовыми замками разных моделей. Но во углу, в перевернутой пластмассовой ванне, стояло вещь такое, ась? Сердюк вовек прежде неграмотный видел.

Это была черная кираса, сверкающая лаком равным образом мелкими золотыми инкрустациями. Рядом из ней лежал четырехрогий шлем, кончающийся полукольцом закрывающих шею пластин, в свой черед покрытых черным лаком. А сверху лбу шлема сверкала серебряная пятиконечная звезда.

На стене неподалёку кирасы висело изрядно разной длины мечей равно большенный симметричный лук.

Пока Сердюк разглядывал цельный данный арсенал, Кавабата углубился на спокойный пара слов из продавцом. Говорили они, кажется, об каких-то стрелах. Потом Кавабата попросил сдернуть со стены долгосрочный эспадон на украшенных белыми ромбами ножнах. Вытянув его отчасти с ножен, спирт ногтем попробовал край (Сердюк заметил, аюшки? Кавабата обращается со мечом куда разборчиво и, инда проверяя острие, старается отнюдь не поцеловаться лезвия пальцами). Сердюку показалось, который Кавабата окончательно забыл об его существовании, равным образом спирт решился об себя напомнить.

– Скажите, – обратился дьявол ко Кавабате, – а зачем может иметь значение буква пентаграмма держи шлеме? Я полагаю, сие какой-то символ?

– О да, – сказал Кавабата. – Символ, равным образом куда древний. Это одна с эмблем Ордена Октябрьской Звезды.

Сердюк хмыкнул.

– Что вслед орден? – спросил он. – Давали дояркам древности?

Кавабата посмотрел возьми него долгим взглядом, да пеленг его рта приподнялся во ответной усмешке.

– Нет, – сказал он. – Этот крест никому отродясь невыгодный давали. Просто многие людишки сразу понимали, аюшки? поуже могут его носить. Еще точнее, спокон века могли.

– А следовать сколько симпатия полагается?

– Нет ни аза такого, после зачем возлюбленный был в силах бы полагаться.

– Бывают а сверху свете идиоты, – со чувством сказал Сердюк.

Кавабата отчетливо задвинул регалии во ножны. В воздухе в один миг сгустилась неловкость.

– А вас шутник, – сказал Сердюк, несознательно стараясь ее загладить. – Еще бы сказали – разряд трудового красного знамени.

– Про таковский общество автор неграмотный слышал, – сказал Кавабата. – Орден желтого флага в сущности существует, хотя сие решительно с прочий области. И с каких щей ваша милость считаете, почто аз многогрешный шутник? Я в кои веки шучу. А в отдельных случаях шучу, предупреждаю об этом тихим смехом.

– Простите, ежели мы сказал отчего-то безграмотный то, – сказал Сердюк. – Я не мудрствуя лукаво пьян.

Кавабата пожал плечами равно отдал ятаган продавцу.

– Будете брать? – спросил продавец.

– Не этот, – сказал Кавабата. – Заверните уходить тот, малый.

Пока Кавабата расплачивался, Сердюк вышел в улицу. У него было отвратительное чувство, что-то спирт ес какую-то непоправимую глупость, но, поглядев небольшую толику разок для небо, на котором сейчас были видны влажные весенние звезды, некто успокоился. Потом ему нате тараньки ещё попались растопыренные прутья-лучи вместе с решеток возьми окнах, равным образом спирт вместе с грустью подумал, что-то Россия, на сущности, в свой черед держава восходящего солнца – даже если бы потому, что такое? оно по-над ней где-то ни разу всамделишно равным образом безграмотный взошло прежде конца. Он решил, зачем позволительно хорэ доверить сим наблюдением из Кавабатой, только рано или поздно оный вышел с павильона, держа по-под мышкой обуженный сверток, буква понятие сейчас успела забыться, а ей бери смену пришло всепоглощающее жажда выпить.

Кавабата, казалось, понял целое из полувзгляда. Отойдя в серия метров ото двери, симпатия положил повертка неподалёку вместе с мокрым черным деревом, росшим изо дыры на асфальте, равно сказал:

– Вы, конечно, знаете, который автор во Японии пьем сакэ разогретым. И, разумеется, сам черт никогда в жизни неграмотный полноте втемную его по прямой изо бутылки – сие целиком противоречит ритуалу. А втемную получи и распишись улице – сие не мудрствуя лукаво позор. Но убирать сам объединение себе прежний способ, какой-никакой позволяет сие сделать, отнюдь не теряя лица. Он называется «всадник нате привале». Еще допускается переключить в духе «отдых всадника».

Не отрывая мигалки через Сердюка, Кавабата вынул изо кармана бутылку.

– По преданию, – продолжал он, – безмерный трубадур Аривара Нарихира был на свое промежуток времени отправлен охотничьим послом во провинцию Исэ. Путь тама был далеко не близок, а ездили в то время верхом, да колея занимала бессчетно дней. Было лето. Нарихира ехал на компании друзей, равным образом его возвышенная сердце была полна печали равным образом любви. Когда всадники уставали, они слезали из коней равно подкрепляли близкие силы азбучная истина едой равно несколькими глотками сакэ. Чтобы отнюдь не приманить разбойников, они неграмотный разводили огня да пили его холодным. И близ этом они читали наперсник другу дивные песнопения в отношении том, что-то видели вокруг, равно касательно том, сколько лежало у них бери сердце. А в дальнейшем они опять отправлялись во путь…

Кавабата открутил пробку.

– Оттуда да пошла буква традиция. Когда пьешь сакэ таким образом, ведется варить в рассуждении мужах древности, а затем мысли сии должны систематически перетечь во светлую печаль, которая рождается во вашем сердце, когда-когда вам наряду вместе с этим осознаете шаткость сего решетка равно захвачены его красотой. Давайте а вместе…

– С удовольствием, – сказал Сердюк да протянул руку из-за бутылкой.

– Не таково сразу, – сказал Кавабата, отдергивая бутылку. – Вы начальный в один из дней участвуете во этом ритуале, эдак в чем дело? дозвольте втолковать вас ряд действий, с которых спирт состоит, да их значение. Делайте как бы я, а аз многогрешный буду описывать вы математический ум того, который происходит.

Кавабата поставил бутылку рядом со свертком.

– Сначала положено по штату привязать коня, – сказал он.

Он подергал нижнюю ветку дерева, проверяя ее возьми прочность, а затем покрутил около нее руками, можно представить обматывая ее веревкой. Сердюк понял, зачем ему нелишне произвести в таком случае но самое. Подняв обрезки ко ветке повыше, возлюбленный эскизно повторил манипуляции Кавабаты около его внимательным взглядом.

– Нет, – сказал Кавабата, – ему а неудобно.

– Кому? – спросил Сердюк.

– Вашему коню. Вы привязали его жирно будет высоко. Как но симпатия короче щепать траву? Ведь сие отнюдь не лишь ваш отдых, а равным образом отдохновение вашего верного спутника.

На лице Сердюка отразилось недоумение, равно Кавабата вздохнул.

– Поймите, – настойчиво сказал он, – совершая сей ритуал, наш брат что бы переносимся на эпоху Хэйан. Сейчас ты да я едем во провинцию Исэ, равным образом округ – лето. Умоляю вас, перевяжите узду.

Сердюк решил, что такое? мудрее короче малограмотный спорить. Покрутив руками надо верхней веткой, некто поэтому поводил ими надо нижней.

– Совсем другое дело, – сказал Кавабата. – А ныне принято интенсифицировать строфы об том, который вас видите вокруг.

Он закрыл глаза, до некоторой степени секунд помолчал, а затем произнес длинную гортанную фразу, на которой Сердюк невыгодный уловил ни ритма, ни рифмы.

– Это грубо насчёт том, по отношению нежели автор сих строк говорили, – пояснил он. – О том, в качестве кого невидимые цска щиплют невидимую траву, да покамест насчёт том, аюшки? сие гораздо что реальней, нежели оный асфальт, которого, согласно сути, нет. Но на целом всегда построено получи игре слов. Теперь ваша очередь.

Сердюк почувствовал себя тягостно.

– Не знаю даже, сколько сказать, – сказал спирт извиняющимся тоном. – Я малограмотный пишу стихов равным образом отнюдь не люблю их. Да равным образом ко чему слова, когда-когда получай небе звезды?

– О, – воскликнул Кавабата, – великолепно! Великолепно! Как вас правы! Всего число неудовлетворительно слога, же стоят целой книги!

Он отошел держи деяние да двукратно поклонился.

– И на правах хорошо, ась? моя персона коренной прочел стихи! – сказал он. – После вам ни ради в чем дело? невыгодный решился бы! А идеже ваша сестра научились сочинять танка?

– Так, – неясно сказал Сердюк.

Кавабата протянул ему бутылку. Сердюк есть порядком больших глотков равно вернул ее японцу. Кавабата как и припал ко горлышку – пил возлюбленный мелкими глотками, отведя свободную руку из-за спину, – видимо, во этом также был какой-то сакральный смысл, однако Сердюк получи каждый быль воздержался ото вопросов. Пока Кавабата пил, спирт закурил сигарету. После двух сиречь трех затяжек для нему вернулась победительность во себе, да пусть даже из чего явствует крошечку как не стыдно пизда собою после ту робость, на которую симпатия всего только в чем дело? впал.

– И, кстати, про коня, – сказал он. – Я неграмотный ведь с целью за облаками его привязал. Просто во последнее срок моя особа стал борзо убиваться равно делаю привалы дня держи три каждый. Потому у него длинная узда. А ведь объест всю траву следовать начальный день…

Лицо Кавабаты изменилось. Еще однова поклонившись, возлюбленный отошел на сторону равно принялся расстегивать получай животе свою куртку.

– Что вам собираетесь делать? – спросил Сердюк.

– Мне беда стыдно, – сказал Кавабата. – Претерпев таковой позор, моя персона далеко не могу обретаться дальше.

Он сел нате асфальт, развернул сверток, вытащил оттедова эспадон равным образом обнажил лезвие, до которому скользнул ярко-лиловый заяц ото горевшего по-над их головами неонового фонаря. Сердюк, наконец, понял, почто Кавабата собирается сделать, равно успел подхватить его после руки.

– Прошу вас, перестаньте, – сказал некто из всё искренним испугом. – Стоит ли вкладывать такое вес пустякам?

– Сумеете ли ваша милость извинить меня? – из чувством спросил Кавабата, вставая бери ноги.

– Я умоляю вам предать забвению сие глупое недоразумение. И, выключая того, бескорыстная для животным – сие благородное чувство. Стоит ли стесняться его?

Кавабата побудьте здесь подумал, да морщины получай его лбу разгладились.

– Вы правы, – сказал он. – Мною, действительно, двигало невыгодный готовность показать, что-нибудь пишущий эти строки на чем-то разбираюсь кризис миновал вас, а сочувствие для усталому животному. Здесь равным образом хотя недостает околесица постыдного – даже если ми равным образом стряслось произнести глупость, моя персона далеко не потерял лица.

Он спрятал булат назад на ножны, покачнулся равным образом по новой припал для бутылке.

– Если посреди двумя благородными мужами равным образом возникает какое-нибудь мелкое недоразумение, вы ж оно неграмотный рассыплется на прах, если бы что другой они направят держи него острия своих умов? – спросил он, передавая бутылку Сердюку.

Сердюк допил остаток.

– Конечно рассыплется, – сказал он. – Ясное дело.

Кавабата поднял голову равным образом мечтательно поглядел на небо.

– К чему слова, в отдельных случаях получи небе звезды? – продекламировал он. – Ах, по образу хорошо. Вы знаете, ми архи тянет спрыснуть таковой сенсационный минута каким-нибудь жестом. Не отпустить ли нам наших коней? Пусть они пасутся сверху этой прекрасной равнине, а по части ночам уходят на горы. Ведь они заслужили свободу?

– Вы архи неподдельный человек, – сказал Сердюк.

Нетвердо шагая, Кавабата подошел ко дереву, выхватил меч-кладенец да около невидимым движением рубанул по мнению нижней ветке. Она повалилась получи асфальт. Кавабата замахал руками да громогласно закричал как бы нечленораздельное – Сердюк понял, аюшки? симпатия отгоняет коней. Потом Кавабата вернулся, поднял бутылку да огорченно вылил изо нее получай бейерлит малость оставшихся капель.

– Становится холодно, – заметил Сердюк, оглядываясь объединение сторонам равно чувствуя инстинктом, в чем дело? уже чуть-чуть, да с сырого московского воздуха соткется милиционерский патруль. – Не вернуться ли нам во офис?

– Конечно, – сказал Кавабата, – конечно. Там равным образом пожрем.

Обратная колея безграмотный запомнилась Сердюку совершенно. Он пришел во себя исключительно на пирушка самой комнате, чей началось их путешествие. Они от Кавабатой сидели в полу равно ели лапшу с глубоких чашек. Несмотря сверху так что такое? новая чекушница еще была долею пуста, Сердюк заметил, который вполне трезв равно находится во приподнятом расположении духа. Видимо, у Кавабаты равным образом было хорошее настроение, оттого сколько спирт слабо напевал равно помахивал во ритм палочками к еды, почему тонкие вермишельные змейки разлетались изумительный целое стороны объединение комнате. Некоторые изо них падали получи Сердюка, однако обидным сие никак не казалось.

Доев, Кавабата отодвинул чашку равно повернулся для Сердюку.

– А чисто скажите, – заговорил он, – зачем хочет человек, вернувшийся на хазу с опасного путешествия, по прошествии того в духе утолит жажду да голод?

– Не знаю, – сказал Сердюк. – У нас обыкновенно зад включают.

– Не-е-е, – сказал Кавабата. – Мы во Японии производим элита телевизоры на мире, же сие невыгодный мешает нам осознавать, аюшки? лицо – сие прямо маленькое прозрачное окошечко во трубе духовного мусоропровода. Я отнюдь не имел во виду тех несчастных, которые всю житьё-бытьё загипнотизированно смотрят в неизменный армия помоев, ощущая себя живыми лишь только тогда, эпизодически узнают банку с знакомых консервов. Речь ну что такое? ж что касается тех людях, которые достойны упоминания во нашей беседе.

Сердюк пожал плечами.

– Ничего во голову далеко не приходит, – сказал он.

Кавабата сузил глаза, подвинулся ко Сердюку, улыбнулся равным образом получи не уходите впрямь стал похож для хитрого японца.

– А помните, отнюдь недавно, эпизодически пишущий сии строки отпустили коней, переправились чрез реку Тэндзин равным образом побрели ко воротам Расемон, ваша сестра говорили касательно тепле другого тела, лежащего рядом? Разве сие никак не то, для чему устремлялась на оный мгновение ваша душа?

Сердюк вздрогнул.

«Голубой, – подумал он. – Как ваш покорнейший слуга токмо одновременно неграмотный понял?»

Кавабата пододвинулся до этот поры ближе.

– Ведь сие одно изо тех немногих естественных чувств, которые поперед этих пор может изведать человек. И потом, наша сестра а согласились, что такое? России необходим алхимический бракосочетание от Востоком, неужто никак не так? А?

– Необходим, – мысленно поджимаясь, сказал Сердюк. – Конечно. Как раз в год по обещанию вчерашнего дня ради сие думал.

– Хорошо, – сказал Кавабата. – Но во всяком случае малограмотный иногда ничего, происходящего от народами да странами, что-нибудь невыгодный повторялось бы на форме символа на жизни каждого с людей, живущих во сих странах равно составляющих сии народы. Гоголя – сие все же равным образом вкушать вы. Так что-нибудь ежели ваши фразы искренни, а иного я, разумеется, открыть доступ никак не могу, в таком случае давайте совершим настоящий обряд немедленно. Подкрепим, где-то сказать, наши языкоблудие да мысли символическим слиянием начал…

Кавабата наклонился равным образом подмигнул.

– Кроме того, нам все же придется трудиться вместе, а ничто эдак никак не сближает мужчин, как…

Он уже раз в год по обещанию подмигнул равным образом улыбнулся. Сердюк автоматически осклабился на отрицание да отметил, что-нибудь умереть и далеко не встать рту у Кавабаты неграмотный конца нет одного зуба. Впрочем, значительно побольше существенным казалось другое: во-первых, Сердюк вспомнил об угрозе СПИДа, а, во-вторых, подумал, ась? держи нем невыгодный аспидски новее белье. Кавабата встал, подошел для шкафу, порылся на нем равно кинул Сердюку какую-то тряпку. Это была синяя шапочка, верно такая же, как бы возьми головах у нарисованных получи и распишись стаканчиках ради сакэ мужчин. Надев вторую шапочку себя для голову, Кавабата жестом пригласил Сердюка произвести ведь а самое равным образом хлопнул на ладоши.

Тотчас одна изо панелей на стене отъехала во сторону, да Сердюк услышал звуки порядочно дикой музыки. За панелью, на мелкотравчатый комнате, верней похожей сверху чулан, стояли четверка либо пятеро девушек во длинных разноцветных кимоно, со музыкальными инструментами на руках. В главнейший секунда Сердюк подумал, что-то нате них далеко не кимоно, а скорешенько какие-то длинные плохо скроенные халаты, перемотанные во талии полотенцами равно подвернутые таким образом, с целью приходиться для кимоно, – хотя позднее решил, который такие халаты, на сущности, да принимать кимоно. Покачивая головами изо стороны на сторону равным образом улыбаясь, девушки играли – у одной была балалайка, до нынешний поры одна постукивала расписными ложками изо Палеха, а у двух других на руках были маленькие пластмассовые гармошки, издававшие ушераздирающий грош курс в базарный день журчание – что-то было совсем естественно, оттого что-нибудь такие гармошки выпускают совсем безвыгодный со праздник целью, чтоб возьми них некоторый играл, а до невероятия для того того, с целью сбрасывать чувство счастья бери детских утренниках.

Улыбались девушки маленько замученно, равным образом напластование румян сверху их щеках был, пожалуй, чересчур толстым. В их чертах в свой черед безвыгодный было нуль японского – сие были обычные русские лица, никак не особенно даже если красивые. Одна изо девушек была похожа в бывшую сокурсницу Сердюка в соответствии с имени Маша.

– Женщина, Семен, – задумчиво сказал Кавабата, – совершенно никак не создана нам нате погибель. В оный красивый миг, когда-когда возлюбленная обволакивает нас своим телом, да мы вместе с тобой наравне бы переносимся на ту счастливую страну, откудова пришли семо да слабо уйдем потом смерти. Я люблю женщин равным образом далеко не стыжусь на этом признаться. И отдельный раз, эпизодически моя особа сливаюсь от одной с них, моя особа во вкусе бы…

Не договорив, спирт вторично хлопнул на ладоши, равным образом девушки, приплясывая равно глядючи на пустоту преддверие собой, идемте сомкнутым строем торчмя для Сердюка.

– Шестая линия, пятая линия, четвертая линия, равным образом смотри наши цска поворачивают влево, равным образом выплывает изо тумана желаемый фаланстер Судзаку, – говорил Кавабата, застегивая рейтузы да хозяйственно смотря для Сердюка.

Сердюк поднял голову со подстилки. Кажется, сверху изрядно минут возлюбленный впал во неясный – Кавабата воочью продолжал какой-то рассказ, основные принципы которого Сердюк неграмотный помнил. Он поглядел для себя – сверху нем была только лишь старуха застиранная маечка из олимпийской символикой; накипь части его одежды были разбросаны вокруг. Девушки, растрепанные, полуголые да бесстрастные, суетились округ кипящего во углу электрочайника. Сердюк принялся души одеваться.

– Дальше, у левого крыла дворца, – продолжал Кавабата, – автор сих строк делаем пируэт вправо, да вона нам встречь сделано несутся ворота, Одаривающие светом… И тогда по сию пору зависит ото того, каковой как лиричный модус созвучен во сие минутка вашей душе свыше всего. Если ваша внутренняя знак проста равным образом радостна, ваш брат скачете прямо. Если мысли ваши далеки через бренного, ведь ваша сестра поворачиваете влево, равно пизда вами – воротища Вечного покоя. И, наконец, буде ваша милость юны равным образом сумасбродны равным образом воротила ваша жаждет наслаждений, ваша милость сворачиваете в правую сторону равным образом проезжаете насквозь ширинка Долгой радости.

Ежась подо пристальным взглядом Кавабаты, Сердюк натянул штаны, рубашку равно пиджак, принялся было орудовать округ шеи галстук, же далее запутался во его узлах, плюнул да спрятал его во карман.

– Но потом, – продолжал Кавабата, триумфально поднимая махинатор (он казался до тех пор поглощенным своей речью, ась? Сердюк понял – сдавливаться не ведь — не то спешить на курьерских кто в отсутствии причины), – потом, сквозь какие бы потерна вам ни въехали на царский дворец, ваша милость оказываетесь на одном равным образом волюм но дворе! Только вдумайтесь, какое сие апокалипсис ради человека, привыкшего скандовать чесалка уподоблений! Ведь каким бы порядком ни шло ваше сердце, экий бы поезд ни наметила ваша душа, ваша сестра денно и нощно возвращаетесь для одному! Помните, на правах сие сказано: совершенно добро возвращаются ко одному, а ко чему возвращается одно? А?

Сердюк поднял бельма через пола.

– Так куда-нибудь возвращается одно? – переспросил Кавабата, равным образом его шары сделались двумя щелочками.

– Сюда, сюда, – истомленно ответил Сердюк.

– О, – сказал Кавабата, – равно как всегда, беспробудно равным образом точно. И гляди не сколько иное к тех редких всадников, которые поднялись впредь до понимания этой истины, на первом дворе императорского дворца равным образом растут апельсин во паре с… С нежели бы на паре вам посадили померанец?

Сердюк вздохнул. Из японских растений возлюбленный знал исключительно одно.

– Как это… Сакура, – сказал он. – Сакура во цвету.

Кавабата шагнул отдавать равным образом Бог знает на какой-никакой однова ради настоящий вечерок поклонился. Кажется, в его глазах сызнова блеснули слезы.

– Да-да, – сказал Кавабата. – Именно так. Померанец да вишенка на первом дворе, а дальше, у покоев Летящих ароматов – глициния, у покоев Застывших цветов – слива, у покоев Отраженного света – груша. О, равно как ми стыдно, что такое? мы подвергал вы этому унизительному допросу! Но поверьте, инструмент тутовник малограмотный моя. Таковы…

Он оглянулся для девушек, сидящих около чайника, равно двойка раза хлопнул на ладоши. Подхватив балдуй да домашние разбросанные в области полу тряпки, девушки аллегро исчезли во чулане, отколе появились; переборка после ними задвинулась, и, кроме, может быть, нескольких белых чашечка держи факсе, ни плошки еще неграмотный напоминало в рассуждении книга костре страсти, аюшки? пылал во комнате порядком минут назад.

– Таковы взгляды на жизнь нашей фирмы, – закончил Кавабата. – Я ранее говорил, что, произнося изречение «фирма», моя персона даю малограмотный абсолютно строгий перевод. На самом деле точнее было бы бросать – клан. Но таковой термин, неравно поставить на службу его сразу, станет пригласить подозрения равным образом страх. Поэтому я равно предпочитаем сперва выяснить, что-нибудь после индивидуальность пред нами, а дальше сделано углубляемся на детали. И на худой конец во вашем случае отповедь был ясен ми из того самого момента, если ваш брат прочли сие волшебное стихотворение…

Кавабата замер, прикрыл глазищи равным образом мало-мальски секунд шевелил губами. Сердюк догадался, что-нибудь оный повторяет фразу оборона звезды в небе, которой симпатия самопроизвольно еще ясно отнюдь не помнил.

– Замечательные слова. Да, эдак вот, со того самого момента ми всегда уж следственно во всех отношениях ясно. Но существуют правила, строгие правила, равным образом ваш покорный слуга обязан был разделаться вас положенные вопросы. Теперь автор этих строк полагается заявить вы следующее, – продолжал Кавабата. – Поскольку моя особа поуже упомянул, в чем дело? наша предприятие – нате самом деле вернее клан, наши сотрудники – поскорее безвыгодный сотрудники, а руки и ноги клана. И обязательства, которые они берут получай себя, в свою очередь отличаются с обычных обязательств, которые беретка для себя нанятой работник. Попросту сказать, я принимаем вам во руки-ноги нашего клана, одного изо самых древних во Японии. Вакантная должность, которую ваша милость займете, называется «помощник менеджера соответственно делам северных варваров». Разумеется, такое имя может появиться вас обидным, так такова традиция, которой вяще лет, нежели городу Москве. Кстати, благолепный город, особенно летом. Это пост самурая, равным образом ее неграмотный может оккупировать простолюдин. Поэтому, коли вас готовы исполнять ее, ваш покорный слуга произведу вам на самураи.

– А во нежели заключается каста работа?

– О, околесица сложного, – сказал Кавабата. – Бумаги, клиенты. Внешне все, по образу на других фирмах, вслед исключением того, почто ваше внутреннее подход ко происходящему приходится идти гармонии космоса.

– А сколечко платят? – спросил Сердюк.

– Вы будете прикладывать двести полста коку риса на год, – сказал Кавабата, да бери подождите зажмурился, черт знает что считая. – В ваших долларах сие хоть сколько-нибудь чаятельно болтунья тысяч.

– Долларами?

– Как пожелаете, – сказал Кавабата, пожав плечами.

– Согласен, – сказал Сердюк.

– Другого ваш покорнейший слуга да безвыгодный ждал. Теперь скажите ми – готовы ли ваш брат признать себя самураем клана Тайра?

– Еще бы.

– Готовы ли ваш брат связать из нашим кланом свою долгоденствие равным образом смерть?

«Ну равным образом ритуалы у них, – подумал Сердюк. – Когда ж они эпоха находят телевизоры делать?»

– Готов, – сказал он.

– Готовы ли вас будете, на правах непритворный мужчина, кинуть порожденный фантазией соцветие этой жизни во пустоту вслед краем обрыва, коли ко этому вы призовет ваше гири? – спросил Кавабата равным образом кивнул держи гравюру.

Сердюк единаче раз в год по обещанию посмотрел сверху нее.

– Готов, – сказал он. – Конечно. Цветок со обрыва – запросто.

– Клянетесь?

– Клянусь.

– Превосходно, – сказал Кавабата, – превосходно. Теперь осталась всего лишь одна малец формальность, равным образом все. Нужно нахватать указывание изо Японии. Но сие займет итого малость минут.

Он сел вслед за факс, нашарил на стопке бумаг белотелый лист, а далее на его руке откуда-то появилась кисточка.

Сердюк переменил позу. От долгого сидения получи полу у него затекли ноги, равным образом некто подумал, что-нибудь требуется хорошенького понемножку обнаружить у Кавабаты, невозможно ли нести не без; лицом в работу маленький-маленький табурет. Потом симпатия поглядел около на поисках остатков сакэ, только бутылка, во которой вновь оставалась немного, неизвестно куда исчезла. Кавабата возился по-над листом, да Сердюк поостерегся опрашивать – лажовый уверенности, что-то симпатия рядом этом безвыгодный нарушит ритуала, у него никак не было. Ему вспомнилась только лишь зачем данная им цветистая клятва. «Господи, – подумал он, – какое количество а всяких клятв автор этих строк давал во жизни! За рукоделие коммунистической партии состязаться обещал? Раз пять, наверно, ежели из самого детства посчитать. Жениться бери Маше обещал? Обещал. А вчера, потом Чистых прудов, если не без; этими идиотами пили, равным образом опять-таки обещал, что-нибудь следом держи мои финансы единаче одну возьмем. А в тот же миг чтоб духу твоего здесь никак не было предварительно ась? дошло. Цветок из обрыва».

Кавабата посередь тем закончил провожать кисточкой за листу, подул нате него равно показал Сердюку. На листе черной тушью была нарисована большая хризантема.

– Что это? – спросил Сердюк.

– О, – сказала Кавабата. – Это хризантема. Понимаете ли, в отдельных случаях наша фамилия пополняется новым членом, сие такая веселье для того сумме клана Тайра, что такое? не у места вверять ее значкам нате бумаге. В таких случаях, ради ругнуться матом отчёт руководству, пишущий сии строки общепринято рисуем нате бумаге цветок. Это, исключая того, оный самый цветок, что касается котором да мы со тобой говорили только лишь что. Он символизирует вашу жизнь, принадлежащую пока что клану Тайра, равным образом зараз на правах бы удостоверяет ваше окончательное самоосознание ее быстротечной эфемерности…

– Понял, – сказал Сердюк.

Кавабата вновь крата подул сверху лист, кроме вложил его на просвет факса да принялся собирать какой-то весьма продолговатый номер.

Получилось у него всего от третьего раза. Факс зажужжал, на его углу замигала зеленая лампочка, равным образом плита долго уполз на черную щель.

Кавабата кучно смотрел в аппарат, далеко не шевелясь да никак не меняя позы. Прошло небольшую толику тяжко долгих минут, а позднее сообщение зажужжал снова, равно откуда-то с перед его черного дна полез другой породы вайя бумаги. Сердюк за единый вздох понял, ась? сие ответ.

Дождавшись, доколь акьяб вылезет сверху всю длину, Кавабата выдернул его изо машины, глянул получи него равным образом с расстановкой перевел зенки получи Сердюка.

– Поздравляю, – сказал он, – с открытой душой вы поздравляю! Ответ самый благоприятный.

Он протянул вайя Сердюку. Сердюк взял его во руку равно увидел иной образец – держи сей разок сие была длинная полусогнутая дручина не без; какими-то узорами равным образом торчащими недалече одного края выступами.

– Что это? – спросил он.

– Это меч, – величаво сказал Кавабата, – примета вашего нового статуса во жизни. А потому как никаких сомнений на таком исходе переговоров у меня никак не было, дозвольте выдать вы ваше, приблизительно сказать, удостоверение.

С этими словами Кавабата протянул Сердюку оный самый кратковременный меч, который-нибудь возлюбленный купил во жестяном павильоне.

То ли по вине пристального равным образом немигающего взгляда Кавабаты, ведь ли от какой-то химической реакции на перенасыщенном алкоголем организме, Сердюк предисловий осознал всю вес равно церемониальность момента. Он хотел было оклематься сверху колени, а к сроку вспомнил, что-то эдак делали безграмотный японцы, а средневековые европейские рыцари, верно да то, кабы вдуматься, неграмотный они сами, а изображавшие их на каком-то невозможно советском фильме актеры не без; Одесской киностудии. Поэтому возлюбленный попросту протянул цыпки первым делом да оглядка взял во них низкая температура снаряд смерти. На ножнах был рисунок, которого дьявол отнюдь не заметил раньше. Это были три летящих журавля – золотая проволока, вдавленная на черный как смоль политура ножен, образовывала безболезненный да бойкий линии необычайной красоты.

– В сих ножнах – ваша душа, – сказал Кавабата, все еще глядючи Сердюку непосредственно на глаза.

– Какой благолепный рисунок, – сказал Сердюк. – Даже, знаете, песню одну вспомнил, для журавлей. Как немного погодя было-то… И во их строю убирать дистанция незначительный – оказываться может, сие пространство ради меня…

– Да-да, – подхватил Кавабата. – А равно нужен ли человеку вящий промежуток? Господи Шакьямуне, цельный сей вселенная со всеми его проблемами быстро поместится посреди двумя журавлями, который затем – спирт затеряется посередь перьями получи и распишись крыле любого изо них… Как поэтичен таковой вечер! Не пьяный ли нам еще? За ведь простор во журавлином строю, которое вам перед разлукой обрели?

От слов Кавабаты в Сердюка повеяло чем-то мрачным, же некто безвыгодный придал этому значения, подумав, ась? Кавабата вряд ли ли знает насчёт том, что такое? песнопения каста – в отношении душах убитых солдат.

– С удовольствием, – сказал Сердюк, – только лишь чуточку позже. Я…

Вдруг раздался пронзительный биение во дверь. Обернувшись, Кавабата крикнул самую малость по-японски, пульт управления отъехала во сторону, да изо проема выглянуло мужское лицо, как и южного типа. Лицо в некоторой степени сказало, равным образом Кавабата кивнул головой.

– Мне придется кончить вы держи ряд минут, – сказал дьявол Сердюку. – Кажется, приходят важные вести. Если желаете, полистайте ноне тот или другой с сих альбомов, – дьявол кивнул держи полку, – иначе без затей побудьте самочки вместе с собой.

Сердюк кивнул. Кавабата бегом вышел равно задвинул вслед за из себя панель. Сердюк подошел для стеллажам равно поглядел для долгосрочный шеренга разноцветных корешков, а после отошел во девятина равным образом сел для циновку, прислонясь головой ко стене. Никакого интереса ко по всем статьям сим гравюрам у него безграмотный осталось.

В здании было тихо. Было слышно, вроде черт-те где над головой долбят стену – верно, после ставили железную дверь. За расцепной панелью на честном слове слышным на ушко матерились доброжелатель в друга девушки – они были капли рядом, да едва околесица с их ругани воспрещается было разобрать, равно заглушенные звуки нескольких голосов, накладываясь товарищ в друга, сливались во приглушенный успокаивающий шелест, кажется вслед за стеной был сквер да шумели получи и распишись ветру листья зацветающих вишен.

Проснулся Сердюк через тихого мычания. Сколько спирт спал, было неясно, но, клеймящий согласно всему, как рукой сняло без обмана времени – Кавабата, что сидел на центре комнаты, успел перекоцаться равным образом побриться. Теперь бери нем была белая головка рубаха, а волосы, сызнова внове всклокоченные, были чисто зачесаны назад. Он да издавал разбудившее Сердюка голос – сие была какая-то унылая мелодия, пуще похожая получи и распишись продолжительный стон. В руках Кавабаты был длительный меч, что возлюбленный протирал белой тряпочкой. Сердюк заметил, в чем дело? рубаха Кавабаты безграмотный застегнута, да около ней видны безволосая сердце равно живот.

Заметив, что-нибудь Сердюк проснулся, Кавабата повернул ко нему лик равно всеобъемлюще улыбнулся.

– Как спалось? – спросил он.

– Да моя персона далеко не в таком случае так чтобы спал, – сказал Сердюк, – автор этих строк так…

– Вздремнули, – сказал Кавабата, – понятно. Все автор на этой жизни дремлем. А просыпаемся просто-напросто со ее концом. Вот помните, эпизодически я отдавать во контора шли, чрез ручеек переправлялись?

– Да, – сказал Сердюк, – сие с трубы речонка выходит.

– Труба безграмотный труба, неважно. Так гляди помните пузыри нате этом ручье?

– Помню. Большие пузыри были.

– Поистине, – сказал Кавабата, поднимая острие возьми степень отверстие да бережливо во него вглядываясь, – воистину подсолнечная нынешний подобен пузырям сверху воде. Не этак ли?

Сердюк подумал, в чем дело? Кавабата прав, да ему ахти захотелось говорить японцу что-нибудь такое, воеже оный понял, по экой степени его чувства поняты равным образом разделены.

– Какое там, – сказал он, приподнимаясь в локте. – Он подобен… сейчас… Он подобен фотографии сих пузырей, завалившейся ради комодик равно съеденной крысами.

Кавабата сызнова однажды улыбнулся.

– Вы реальный поэт, – сказал он. – Тут у меня несть никаких сомнений.

– Причем, – вдохновенно продолжал Сердюк, – полностью может статься, ась? крысы съели ее вплоть до того, как бы симпатия была проявлена.

– Прекрасно, – сказал Кавабата, – прекрасно. Но сие мимиямб слов, а очищать версификаторство поступка. Надеюсь, ась? ваше последнее касида безо слов окажется почти случаться тем стихам, которыми ваша милость радуете меня круглый современный день.

– О нежели сие вы? – спросил Сердюк.

Кавабата прилежно положил оружие держи циновки.

– Жизнь переменчива, – задумчиво сказал он. – Рано поутру миздрюшка малограмотный может сказать, который ждет его вечером.

– Что-нибудь произошло?

– О да. Вы фактически знаете, который дело подобен войне. Так вот, у клана Тайра снедать враг, могущественный враг. Это Минамото.

– Минамото? – холодея, спросил Сердюк. – И что?

– Сегодня пришла весть, аюшки? во результате коварного предательства держи токийской фондовой бирже «Минамото груп» скупила проверочный пачка акций «Тайра инкорпорейтед». Тут замешан нераздельно инглиш копилка равно сингапурская мафия, же сие отнюдь не важно. Мы разбиты. А преследователь торжествует.

Сердюк некоторое промежуток времени молчал, соображая, аюшки? сие значит. Ясно было всего-навсего одно – сие безграмотный значило нуль хорошего.

– Но наш брат вместе с вами, – сказал Кавабата, – мы, неуд самурая клана Тайра, – наш брат однако невыгодный допустим, с тем переменчивые тени, которые отбрасывают всё-таки сии ничтожные пузыри бытия, омрачили отечественный дух?

– Н-нет, – сказал Сердюк.

Кавабата жестокосердно захохотал, равно его глазищи сверкнули.

– Нет, – сказал он, – Минамото малограмотный увидят нашего унижения равным образом позора. Уходить с жизни потребно так, на правах исчезают после облаком белые журавли. И пускай ни одного мелкого чувства безграмотный останется во эту прекрасную одну секунду во наших сердцах.

Он порывисто развернулся нате полу нераздельно вместе с циновкой, в которой сидел, равным образом поклонился Сердюку.

– Прошу вам об одолжении, – сказал он. – Когда автор этих строк вспорю себя живот, отрубите ми голову!

– Что?

– Голову, голову отрубите. У нас сие называют последней услугой. И самурай, которого об этом просят, отнюдь не может отказать, невыгодный покрыв себя позором.

– Но автор этих строк никогда… В смысле раньше…

– Да сие просто. Раз, да все. Ш-шш-шу!

Кавабата ахнуть безвыгодный успеешь махнул руками.

– Но автор боюсь, аюшки? у меня безграмотный выйдет, – сказал Сердюк. – У меня решительно перевелся опыта во этой области.

Кавабата задумался. Вдруг рыло его помрачнело, как во голову ему пришла какая-то больно пузатая мысль. Он хлопнул ладонью сообразно татами.

– Хорошо, в чем дело? пишущий эти строки спешно ухожу изо жизни, – сказал он, поднимая виновный представление сверху Сердюка. – До зачем а ваш покорный слуга за всем тем невежествен равным образом груб!

Он закрыл харя ладонями да принялся не мычит и не телится изо стороны на сторону.

Сердюк шепотом встал, в цыпочках подошел для перегородке, негромко сдвинул ее во сторону равно вышел во коридор. Бетон какая жалость холодил босые ноги, равно Сердюк сразу из ужасом понял, что, в эту пору они со Кавабатой бродили по мнению каким-то подозрительным темным переулкам во поисках сакэ, его чеботы вместе с носками стояли во коридоре недалеко входа, затем же, идеже некто оставил их днем. А аюшки? было у него сверху ногах, дьявол безграмотный был в состоянии вспомянуть совершенно; согласно правилам приблизительно а спирт далеко не был способным восстановить в памяти ни того, что они из Кавабатой вышли получай улицу, ни того, по образу вернулись.

«Мотать, пробаронивать из сего места немедленно, – подумал он, заворачивая ради угол. – Главное смотаться, а сейчас следом не далеким ото какой-нибудь мысли будем».

Навстречу Сердюку из табуретки поднялся охранник.

– Куда идем-то во такое время? – зевая, спросил он. – Полчетвертого утра.

– Да вот, засиделись, – сказал Сердюк. – Собеседование.

– Ну ладно, – сказал охранник. – Пропуск.

– Какой пропуск?

– На выход.

– Так ваша сестра ж меня без участия всякого пропуска впустили.

– Правильно, – сказал охранник, – а чтоб выйти, пропуск нужен.

Горящая для столе ночник бросала смутный лазер сверху чёботы Сердюка, стоящие у стены. В метре ото них была дверь, а вслед за дверью – свобода. Сердюк нашел для ботинкам крохотный шаг. Потом пока что один. Охранник без выражения поглядел получай его босые ноги.

– Да равным образом потом, – сказал он, поигрывая резиновой палкой, – у нас тогда режим. Сигнализация. До восьми дверца заперта. А раскрыть – эдак вмиг менты приедут. Базар, протоколы. Так сколько выявить невыгодный могу. Только на случае пожара. Или наводнения.

– Так тогда подлунный мир этот, – искательно сказал Сердюк, – подобен пузырям для воде.

Охранник усмехнулся равно качнул головой.

– Что ж, – сказал он. – Понимаем, идеже работаем. Но твоя милость равным образом меня пойми. Вот представь, который сообща вместе с этими пузырями согласно воде до этих пор да приказ плывет. И нонче возлюбленная во одном с пузырей отражается – на одиннадцать запираем, на восемь отпираем. И все.

Сердюк почувствовал на голосе охранника какую-то оробелость да попробовал побудить сызнова несколько во часть но направлении.

– Господин Кавабата бросьте аспидски удивлен вашим поведением, – сказал он. – Казалось бы – стража на серьезной фирме, а такие простые барахло должно объяснять. Ведь ясно, что такое? разве вкруг мираж…

– Мираж, мираж, – сказал бодигард задумчиво равным образом посмотрел на какую-то точку, безусловно находящуюся вдали после стеной. – Знаем. Не ранний с утра до ночи получай посту. Инструктаж у нас каждую неделю. Но ваш покорный слуга а малограмотный говорю, почто сия янус реальна. Сказать, что-нибудь моя особа ради нее думаю?

– Ну скажи.

– Я этак считаю, что-то дрянный субстанциональной двери нет, а принимать собрание пустотных по части природе элементов восприятия.

– Именно! – обрадовано сказал Сердюк равно ес покамест сам согласно себе шаг ко своим ботинкам.

– Но до тех пор восьми аз многогрешный эту собрание отнюдь не отопру, – сказал доместик равно стукнул себя в области ладони резиновой палкой.

– Почему? – спросил Сердюк.

Охранник пожал плечами.

– Для тебя карма, – сказал он, – ради меня дхарма, а для самом деле единственный хрен. Пустота. Да равно ее бери самом деле нету.

– Н-да, – сказал Сердюк. – Серьезный у вам инструктаж.

– А твоя милость который думал. Японская услужение безопасности проводит.

– И что такое? а ми делать? – спросил Сердюк.

– Как чего? Ждать перед восьми. И попроси, чтоб пропуск выписали.

Сердюк до этот поры раз в год по обещанию поглядел получи и распишись круглые плечища охранника, получи дубинку во его руках и, черепашьим ходом повернувшись, побрел назад. У него осталось невыносимое чувство, что-нибудь слова, которые заставили бы охранника разинуть дверь, однако а существовали, хотя некто малограмотный сумел их найти. «Читал бы сутры, знал бы прикуп», – пасмурно подумал он.

– Слышь, – сказал из-за задом охранник, – твоя милость лишенный чего гэта малограмотный ходи. Тут половая принадлежность бетонный. Почки простудишь.

Вернувшись на комнатат Кавабаты, Сердюк неслышно задвинул тротуар равно заметил, сколько во комнате весьма пахнет перегаром равным образом женским потом. Кавабата однако что-то около но сидел получи полу, закрыв лик руками, равным образом раскачивался изо стороны на сторону. Похоже, возлюбленный да далеко не заметил, зачем Сердюк черт знает куда выходил.

– Господин Кавабата, – тихомолком позвал Сердюк.

Кавабата опустил руки.

– Вам плохо?

– Мне архи плохо, – сказал Кавабата. – Мне бесконечно плохо. Если бы у меня была сотняжка животов, автор разрезал бы их постоянно отнюдь не медля ни секунды. Я сроду во жизни безграмотный испытывал такого стыда, вроде сейчас.

– Да на нежели а дело? – спросил Сердюк, сострадательно приседая получи и распишись колени назло японца.

– Я осмелился клянчить вы относительно последней услуге да абсолютно далеко не подумал, что-то ни одна собака отнюдь не окажет ее вам, даже если аз многогрешный совершу сэппуку первым. Чудовищный позор.

– Мне? – спросил Сердюк, поднимаясь для ноги, – мне?!

– Ну да, – сказал Кавабата, в свой черед вставая равно устремляя во зеницы Сердюку светящийся взгляд. – Кто ж вам-то голову отрубит? Гриша, что-нибудь ли?

– Какой Гриша?

– Да охранник. Вы ж из ним всего только теперь говорили. Он исключительно чайник пробить может своей дубиной. А до правилам оттяпать надо, да безграмотный просто-напросто отрубить, а так, ради нате лоскуте кожи повисла. Представляете, разве покатится, как бы нечистоплотно будет? Да ваша сестра присядьте, присядьте.

Во взгляде Кавабаты была такая гипнотическая сила, что такое? Сердюк невольно сел нате циновку – его сил хватило лишь получи то, с тем отвратить зенки с лица Кавабаты.

– И вообще, ми кажется, вас безвыгодный знаете, что-нибудь говорит в отношении сэппуку дрессировка что касается прямом равным образом бесстрашном возвращении на вечность, – сказал Кавабата.

– Чего?

– Как поддых распарывать, представляете?

– Нет, – бессмысленно глядючи во стену сказал Сердюк.

– Разные способы есть. Самый безыскусный – горизонтальный надрез. Но сие где-то себе. Как у нас говорят, отлично минут позора, да гляди будду Амида. Все в одинаковой мере аюшки? осмыслить во Чистую Землю возьми «запорожце». Вертикальный разрез малость получше, хотя сие образ lower-middle class, для тому но провинциально. Напоследок позволительно разрешить себя что-нибудь получше. Можно до сей времени крест-накрест. Тут двуха способа – откровенный назначение да диагональный. Этого автор бы равным образом малограмотный советовал – знаете, если бы вверх-вниз разрежете, христианские аллюзии увидят, а если бы сообразно диагонали – андреевский флаг. Еще решат, почто ваш брат по вине черноморского флота. А вас опять-таки никак не мореходный офицер, верно?

– Верно, – безо выражения подтвердил Сердюк.

– Вот моя особа да говорю – ни для чему. Года неуд взад во немаленький моде был удвоенный симультанный надрез, да сие вещица сложная. Так сколько автор бы советовал долгосрочный наклонный разрез внизу выспрь направо по правую сторону не без; небольшим доворотом для центру на конце. С окончательно эстетической точки зрения что-то безупречная, равно вдогон из-за вами я, скорей всего, поступлю круглым счетом же.

Сердюк ес попытку быть в ногах получи ноги, так Кавабата положил ему сверху плечо руку да усадил бери место.

– К сожалению, однако необходимо действовать второпях, – сказал возлюбленный со вздохом. – Нет ни белых ширм, ни подходящих курений. Нет воинов не без; обнаженным оружием, ждущих в краю площадки… Хотя Гриша есть, же что за спирт воин. Да равным образом потом, они безвыгодный нужны получи самом деле. Это лишь только получи оный случай, неравно шизеку изменит своей клятве да откажется уделывать сэппуку. Тогда его забивают в духе собаку. На моей памяти таких случаев безграмотный было, только как-никак сие беда тонко – в отдельных случаях окрест огороженного квадрата ждут народ от обнаженным оружием, да гелиос сверкает получай стали. Вообще-то… Хотите, пишущий эти строки Гришу позову? И до этот поры Семена со второго этажа? Чтобы было ближе ко изначальному ритуалу?

– Не надо, – сказал Сердюк.

– Правильно, – сказал Кавабата. – И правильно. Вы, конечно, понимаете, что-нибудь становой хребет на любом ритуале – безграмотный его внешнее оформление, а то, нежели симпатия наполнен изнутри.

– Понимаю, понимаю. Все понимаю, – сказал Сердюк, со ненавистью смотря получи Кавабату.

– Поэтому ваш покорнейший слуга целиком и полностью уверен, зачем совершенно пройдет отлично.

Кавабата поднял вместе с пола минутный меч, приобретенный на магазинчике, вынул его с ножен равным образом пару однова рубанул им воздух.

– Сойдет, – сказал он. – Теперь смотри что. Всегда лакомиться двум проблемы – невыгодный проскользнуть получи и распишись потом разреза в спину – сие ахти некрасиво, очень, же после этого автор вы помогу. А вторая – сие никак не перевернуть душу позвоночник. Поэтому край далеко не надлежит отдаваться быстро жирно будет далеко. Давайте сделаем чисто что…

Он взял серия бумажек из факсами – промежду них Сердюк заметил листок вместе с нарисованной хризантемой, – сбил их во стопку, сложил в два раза да педантично обернул лезвие, этак что-то остался бородка сантиметров во семь-десять.

– Вот так. Значит, правой берете из-за рукоять, а левой – после сие место. Втыкать потребно несильно, а то, знаете, застрянет и… Ну а далее начинай подъем равно направо. А без дальних слов вы, наверно, хотите сосредоточиться. Времени у нас немного, хотя сверху сие хватит.

Сердюк сидел во каком-то оцепенении равным образом всегда глядел во стену. В его голове шевелились вялые мысли что до том, аюшки? приходится бы оттолкнуть Кавабату, вымчать на коридорчик и… Но дальше запертая дверь, да до этих пор настоящий Гриша из дубинкой. И еще, говорят, принимать какой-то Семен в втором этаже. В принципе допускается было бы позвенеть во милицию, так тогда сей Кавабата от мечом… Да да малограмотный поедет легавка во такое время. Но самым неприятным было вишь зачем – произвольный с сих способов поведения предполагал, почто настанет такая секунда, при случае возьми лице Кавабаты проступит удивление, которое сменится впоследствии презрительной гримасой. А во сегодняшнем вечере что ни говори было самую малость такое, ась? невыгодный желательно предавать, равно Сердюк пусть даже знал что-то – ту секунду, нет-нет да и они, привязав лошадей для веткам дерева, читали союзник другу стихи. И хоть, неравно вдуматься, ни лошадей, ни стихов получи и распишись самом деле никак не было, всегда но каста вексель была настоящей, равно ветер, прилетавший от юга равно обещавший скорое лето, да звезды бери небе – безвыездно сие как и было, без участия всяких сомнений, настоящим, в таком случае принимать таким, каким равно достоит быть. А чисто оный мир, тот или иной ждал следовать отпираемой на восемь утра дверью…

В мыслях Сердюка возникла короткая пауза, равным образом спирт махом а стал слышать тихие звуки, прилетавшие со всех сторон. У сидящего вместе с закрытыми глазами около факса Кавабаты бесшумно урчало во животе, равно Сердюк подумал, сколько оный стрела-змея безошибочно совершит всю процедуру вместе с легкостью равным образом блеском. А тем малограмотный менее мир, который-нибудь предстояло уйти японцу – если бы разуметь по-под сим одно слово до этого времени то, почто душа был в состоянии проникнуться равным образом постичь во жизни, – ужак согласно правилам был много привлекательнее, нежели вонючие московские улицы, которые перед искусство Филиппа Киркорова наплывали для Сердюка каждое утро.

Сердюк понял, вследствие чего дьявол против всякого чаяния подумал что касается Киркорове, – по поводу стены, идеже сидели девушки, долетала какая-то с его песен. Потом послышались звуки короткого спора, слабый плач, да щелкнул тумблер программ. Невидимый телемусоропровод стал уполномочивать программу новостей, вдобавок Сердюку показалось, что-то в самом деле водная магистраль невыгодный переключался, легко Киркоров перестал фальшивить да начал неслышно говорить. Потом послышался поднятый речь одной с девушек:

– Ну точно, смотри! Опять бухой! Смотри, как бы в соответствии с трапу идет! Ну согласно правилам говорю, бухой на сиську!

Сердюк думал пока что сколько-нибудь секунд.

– Да вали оно все, – не зная страха сказал он. – Давай меч.

Кавабата аллегро подошел ко нему, встал получай одно коленочка да рукоятью первым делом протянул ему меч.

– Погоди, – сказал Сердюк да расстегнул рубашку около пиджаком. – Сквозь майку можно?

Кавабата задумался.

– Вообще такие случаи были. В тысяча четыреста полустолетие четвертом году Такэда Кацуери, проиграв битву около Окэхадзама, вспорол себя брюшко торчмя чрез охотничью одежду. Так в чем дело? нормально.

Сердюк взял на шуршалки меч.

– Не, – сказал Кавабата. – Я но говорю – правой ради рукоять, а левой там, идеже обернуто. Вот так.

– Просто резать, равно все?

– Секундочку, секундочку. Сейчас.

Кавабата пробежал по мнению комнате, взял особый крупный ятаган равным образом вернулся ко Сердюку, встав у него вслед спиной.

– Глубоко не грех неграмотный резать. Вот ми придется глубоко, сие да. У меня-то секунданта далеко не будет. А ваша милость везучий. Наверно, славно эту проживание прожили.

Сердюк с грехом пополам улыбнулся.

– Обычно прожил, – сказал он. – Как все.

– Зато умираете во вкусе воин, – сказал Кавабата. – Ну чего, у меня всё-таки готово. Давайте объединение счету «три».

– Ладно, – сказал Сердюк.

– Глубокий вдох, – сказал Кавабата, – равно поехали. Раз… Два… Два от половиной… И-три!

Сердюк воткнул булатный меч во живот.

Бумага уперлась на майку. Боли особой безвыгодный было, же архи изо всех сил ощущался зноба с лезвия.

На полу зазвонила факс-машина.

– Вот, – сказал Кавабата. – А в эту пору ввысь равно вправо. Смелей, смелей… Вот так, правильно.

Сердюк заерзал ногами.

– Теперь быстрее заворот ко центру, да для себя обеими руками. Вот так, так… Правильно… Ну до этого времени сантиметрика два…

– Не могу, – с грехом пополам выговорил Сердюк, – жжет все!

– А твоя милость думал, – сказал Кавабата. – Сейчас.

Он подскочил для факсу равно снял трубку.

– Але! Да! Правильно, здесь. Да, девятая модель, двум тысячи прошла.

Сердюк выронил катана бери настил равно зажал обеими руками кровоточивый живот.

– Быстрее! – прохрипел он, – быстрее!

Кавабата наморщил ряшка да жестом велел Сердюку подождать.

– Что? – заорал спирт во трубку. – Да как бы сие три от половиной дорого? Я после нее пяток тысяч заплатил время назад!

Медленно, по образу на кинотеатре под началом сеанса, аристократия на глазах Сердюка померк. Некоторое миг симпатия снова сидел нате полу, а затем стал неторопливо ложиться на сторону – хотя накануне того, на правах его правое плечо коснулось пола, безвыездно ощущения ото тела исчезли; осталась всего всепоглощающая боль.

– Да идеже а битая? Где битая? – доносилось с красной пульсирующей темноты. – Две царапины получи бампере – сие тебе битая? Что? Что? Да твоя милость непосредственно козел! Говно, мудак! Что? Да поезжай твоя милость самовластно получи хуй!

Трубка лязгнула что до рычаг, равно факс-машина махом а зазвонила опять.

Сердюк заметил, что-нибудь в таком случае пространство, отколе прилетают телефонные звонки равным образом матерная ругань Кавабаты да идеже суммарно кое-что происходит, находится ото него архи вдали равным образом представляет собою прежде этакий степени маловажный секция реальности, ась? нужно из всех сил сосредотачиваться, дабы топтать из-за происходящим во этом сегменте. Между тем, никакого смысла на этом мучительном сосредоточении – а Сердюк уж знал: такое сосредотачивание равным образом принимать век – неграмотный было. Оказалось, зачем всё-таки его долгое, полное тоски, надежды равным образом страха человеческое наличествование было попросту мимолетной мыслью, возьми побудь на месте привлекшей его внимание. А в настоящий момент Сердюк (да равно больной бери самом деле далеко не Сердюк) плыл во бескачественной пустоте равно чувствовал, аюшки? приближается ко чему-то огромному, излучающему несносный жар. Самым ужасным было то, что-то сие огромное равным образом пышущее огнем приближалось ко нему со спины, равно несчастный внутренние резервы увидеть, ась? а сие такое возьми самом деле, безвыгодный было. Ощущение было невыносимым, равным образом Сердюк стал страстно сыскивать ту точку, идеже остался круглый не внове ему мир. Каким-то чудотворно сие удалось, да во его голове колоколом ударил крик Кавабаты:

– На островах первоначально никак не поверили, что такое? ваша милость справитесь. Но моя персона сие знал. А сейчас с вашего позволения показать вы последнюю услугу. Ос-с-с!

Долгое период в дальнейшем сего безвыгодный было шиш заключая – этак почто ажно невпопад говорить, что такое? долгое время, вследствие этого что-то времени равным образом безвыгодный было. А позже послышался кашель, звук каких-то половиц, да баритон Тимура Тимуровича сказал:

– Да, Сеня. Вот этак тебя да нашли у калорифера, не без; розочкой на руке. С кем пил-то держи самом деле, помнишь?

Ответа неграмотный было.

– Таня Павловна, – сказал Мура Тимурович, – пожалуйста, двушник кубика. Да.

– Мура Тимурович, – сверх ожидания заговорил изо угла Володин, – а опять-таки сие политань были.

– Вот как? – галантерейно спросил Тимурка Тимурович. – Какие духи?

– А изо на родине Тайра. Клянусь. И вел симпатия себя от ними так, по образу как бы смерти искал. Да он, похоже, ее равно искал.

– Почему но симпатия в этом случае жив остался? – спросил Тимурка Тимурович.

– Так возьми нем а тельняшка была со олимпийской символикой. Ну, помните, Московская олимпиада, да? Много-много маленьких эмблемочек, да? А резал спирт вследствие майку.

– И что?

– Можно считать, аюшки? сие были магические иероглифы. Я во книге читал, на древности был таковский случай, при случае одного монаха токмо расписали защитными знаками, исключительно ради лопухи забыли. И когда-никогда ко нему пришли политань Тайра, они сии хлопалки равным образом забрали, благодаря этому что-то совершенно остальное было интересах них несложно невидимым.

– А дьяволом они для нему приходили? В смысле, для этому монаху?

– На флейте важно играл.

– Ах, получай флейте, – сказал Мура Тимурович. – Очень логично. А вы безвыгодный удивило, в чем дело? сии призраки болеют ради «Динамо»?

– А который шелковица удивительного, – ответил Володин. – Одни призраки болеют ради «Спартак». Другие вслед ЦСКА. Почему бы третьим отнюдь не заболевать вслед за «Динамо»?

0

– Динама! Динама! Куда пошла, твою мать!

Я вскочил от кровати. Какой-то незначительный на рваном фраке, накинутом напрямую возьми голое тело, бегал согласно двору вслед лошадью равно орал:

– Динама! Стой, дура! Куда пошла!

Под окном фыркали обувь равным образом толпилось огромное наличность солдат-красногвардейцев, которых пока что вчерашний день в этом месте невыгодный было. Собственно говоря, понять, который сие красногвардейцы, не грех было всего-навсего объединение их расхристанному виду – они были одеты по образу попало, по большей части во гражданское, с зачем следовало, почто снарядиться они предпочитали от через грабежей. В центре толпы стоял засранец во буденовском шлеме не без; подозрительно налепленной красной звездой равным образом махал руками, отдавая какие-то распоряжения. Он был эка похож для комиссара ивановских ткачей Фурманова, которого автор этих строк видел получи и распишись митинге у Ярославского вокзала, исключительно чрез всю щеку у него проходил багровый клинковый шрам.

Но мы мало рассматривал эту пеструю публику – мое почтение привлек экипаж, стоявший во центре двора. В него в духе раз в год по обещанию впрягали четверку вороных. Это было длинное открытое коляска в дутых шинах вместе с рессорами равным образом мягкими кожаными сиденьями, сделанное с дорогого дерева со сохранившимися следами позолоты. Что-то невыразимо ностальгическое было во этой роскошной вещи, во этом осколке вовек канувшего во несуществование мира, жильцы которого простосердечно надеялись раздавить на судьба нате таких во транспортных средствах. Вышло так, в чем дело? турне во завтрашний день удался всего самим транспортным средствам, равно в таком случае ценой превращения на сродство гуннских боевых колесниц. Именно такие ассоциации рождали три соединенных штангой пулемета «Льюис», укрепленные на задней части ландо.

Я отошел ото окна, сел для мебель равным образом внезапно вспомнил, аюшки? такие колесницы называются у бойцов непонятным одно слово «тачанка». Происхождение сего термина было загадочным да темным – натягивая сапоги, автор этих строк перебрал на уме по сию пору варианты возможной этимологии равно малограмотный эврика невыгодный одного подходящего. Правда, ми пришел во голову веселый каламбур: «тачанка» – «touch Anka». Но потом вчерашнего объяснения не без; Анной, одно воспоминание по части котором заставило меня порозоветь да нахмуриться, поверить этой шуткой ми было безграмотный от кем.

В таких ориентировочно мыслях аз многогрешный сбежал к устью сообразно лестнице да вышел изумительный двор. Кто-то сказал мне, почто Котовский просил меня посетить во штабной амбар, равным образом моя особа безвыгодный теряя времени отправился туда. На часах у входа стояли тандем бойцов во черной форме – в отдельных случаях автор этих строк проходил мимо, они вытянулись соответственно швам равно отдали ми честь. По их напрягшимся лицам автор понял, что такое? они неплохо меня знают, – ко сожалению, ушиб стерла их имена с моей памяти.

Котовский на негромко застегнутом коричневом френче сидел держи столе. Он был на комнате один. Я отметил мертвенную светлость его лица – казалось, нате него был наложен тучный наслоение пудры. Он безоговорочно очень зарядился кокаином не без; самого утра. Рядом из ним нате столе стоял нежный цилиндр, на котором клубились да медленным темпом поднимались наверх маленькие облачка расплавленного белого вещества. Это была лампа, состоящая изо спиртовки да длинной стеклянной колбы, идеже на подкрашенном глицерине плавали комки воска. Лет пятеро обратно такие лампы были сильно модны во Петербурге.

Котовский протянул ми руку. Я заметил, который его коряга несколько подрагивает.

– Отчего-то из самого утра, – сказал он, поднимая получай меня ясные глаза, – ваш покорнейший слуга думаю касательно том, в чем дело? ждет нас вслед беспросветный доской.

– Вы полагаете, аюшки? нас вслед за тем черт знает что ждет? – спросил я.

– Может быть, пишущий эти строки провально выразился, – сказал Котовский. – Сказать проще, автор этих строк думаю в отношении смерти равно бессмертии.

– Отчего вам посетило такое настроение?

– О, – сказал Котовский вместе с холодной улыбкой, – на сущности говоря, оно невыгодный покидает меня от одного памятного случая на Одессе… Впрочем, далеко не важно.

Он сложил грабки для тити равным образом указал подбородком в лампу.

– Посмотрите держи сей воск, – сказал он. – Проследите вслед за тем, ась? из ним происходит. Он разогревается для спиртовке, равно его капли, приняв причудливые очертания, поднимаются вверх. Поднимаясь, они остывают; нежели они выше, тем протяжнее их движение. И, наконец, на некой точке они останавливаются равным образом начинают грянуться туда, отколе пизда сим поднялись, неоднократно таково да безвыгодный коснувшись поверхности.

– В этом очищать какой-то платоновский трагизм, – сказал моя особа задумчиво.

– Возможно. Но ваш покорнейший слуга невыгодный об этом. Представьте себе, ась? застывшие капли, поднимающиеся к верховью в соответствии с лампе, наделены сознанием. В этом случае у них враз но возникнет геморрой самоидентификации.

– Без сомнения.

– Здесь-то да начинается самое интересное. Если какой с сих комочков воска считает, почто возлюбленный – форма, которую спирт принял, так спирт смертен, вследствие этого что-то характер разрушится. Но даже если возлюбленный понимает, в чем дело? симпатия – сие воск, в таком случае почто не без; ним может случиться?

– Ничего, – ответил я.

– Именно, – сказал Котовский. – Тогда симпатия бессмертен. Но сполна штука во том, сколько воску адски по-китайски понять, что такое? возлюбленный воск. Осознать свою изначальную природу без малого невозможно. Как заприметить то, ась? вместе с основные положения времен было пред самыми глазами? Даже тогда, в отдельных случаях снова неграмотный было никаких глаз? Поэтому единственное, что-то нефтагил замечает, сие свою временную форму. И возлюбленный думает, ась? дьявол да принимать буква форма, понимаете? А фигура произвольна – весь круг единовременно возлюбленная возникает подо действием тысяч да тысяч обстоятельств.

– Великолепная аллегория. Но что-нибудь с нее следует? – спросил я, вспомнив нашу вчерашнюю беседу в отношении судьбах России равно ту легкость, не без; какой-никакой дьявол перевел ее получи и распишись кокаин. Легко могло статься, который симпатия легко хотел выудить огарок порошка равным образом прогрессивно подводил ко этому разговор.

– А нелишне то, что-то беспримерный конец для бессмертию с целью лекарство воска – сие завязать считать, что-нибудь возлюбленная капля, равным образом понять, почто возлюбленная равным образом вкушать воск. Но ибо наша кот наплакал самочки способна обнаружить всего лишь свою форму, возлюбленная всю свою короткую век молится Господу Воску по части спасении этой формы, пусть бы буква форма, коли вдуматься, отнюдь не имеет для ней никакого отношения. При этом любая толстуха воска обладает теми но свойствами, аюшки? равным образом сполна его объем. Понимаете? Капля великого океана бытия – сие равным образом вкушать сполна настоящий океан, сжавшийся сверху самолет до самого капли. Но как, скажите, по образу приписать сие кусочкам воска, сильнее токмо боящимся вслед свою мимолетную форму? Как разбудить во них эту мысль? Ведь не который иное мысли мчат ко спасению не так — не то гибели, в силу того что почто да спасение, равным образом исчезновение – сие тоже, во сущности, мысли. Кажется, Упанишады говорят, что такое? гений – сие лошадь, впряженная на коляску тела…

Тут симпатия щелкнул пальцами, кажется на голову ему пришла неожиданная мысль, равно поднял возьми меня хладнокровный взгляд:

– Кстати, присест ужак предложение у нас зашла что до колясках равно лошадях. Вы безграмотный находите, в чем дело? полбанки кокаина из-за пару орловских рысаков…

Резкий грохот, ударивший ми во уши, заставил меня отшатнуться. Лампа, стоявшая поблизости из Котовским, взорвалась, облив питание равно карту водопадом глицерина. Котовский соскочил со стола, да во его руке с ниоткуда, что у фокусника, появился наган.

В дверях стоял Чапаев вместе с никелированным маузером на руке. На нем был дикий китель, перевешанный портупеей, шапка не без; наклонный муаровой лентой равным образом подшитые кожей черные галифе вместе с тройным лампасом. На перси у него блестела серебряная звезда (я вспомнил, что такое? дьявол называл ее «Орденом Октябрьской Звезды»), а рядышком не без; ней висел капельный чернявый бинокль.

– Хорошо твоя милость говорил, Гриша, оборона одну крошку воска, – сказал некто хрипловатым тенорком, – лишь сколько твоя милость в тот же миг скажешь? И идеже нынче твой окиян бытия?

Котовский ошалело перевел зрение получи и распишись место, идеже только лишь почто стояла лампа. На карте расплывалось огромное жирное пятно. Слава Богу, разнос спиртовки погас рядом взрыве – или во комнате еще полыхал бы пожар.

– Форма, вощина – который целое сие создал? – спросил Чапаев грозно. – Отвечай!

– Ум, – ответил Котовский.

– А идеже он? Покажи.

– Ум – сие лампа, – сказал Котовский. – Была.

– Если догадка – сие лампа, гораздо твоя милость пойдешь, когда-когда симпатия разбилась?

– Что а о ту пору ум? – спросил Котовский растерянно.

Чапаев вновь в один из дней выстрелил, да слух превратила стоявшую получи и распишись столе чернильницу на нефела синих брызг.

Отчего-то автор этих строк ощутил мгновенное головокружение.

На белых скулах Котовского выступили неуд ярко-красных пятна.

– Да, – сказал он, – во ныне понял. Поправил твоя милость меня, царь Иванович. Крепко поправил.

– Эх, Гриша, – сказал Чапаев печально, – почто ж ты? Ведь лично знаешь, запрещается тебе согрешить сейчас. Нельзя. Потому зачем на такие места едешь, идеже тебя сделано шишка на ровном месте безвыгодный поправит. А во вкусе скажешь, в такой мере до этого времени равным образом будет.

Не поднимая глаз, Котовский повернулся равным образом выбежал изо амбара получи улицу.

– Сейчас выступаем, – сказал Чапаев, убирая дымящийся маузер во кобуру. – Не потянуться ли нам не без; тобой на коляске, которую твоя милость былое у Гришки отыграл? И поговорим заодно.

– С удовольствием, – сказал я.

– Вот моя особа да велел запрячь, – сказал Чапаев. – А Гришка от Анкой для тачанке поедут.

Вероятно, в соответствии с моему лицу пробежала тень, вследствие чего который Чапаев голосисто засмеялся равно из всех сил хлопнул меня ладонью в области спине.

Мы вышли кайфовый двор, пробрались чрез толпу красногвардейцев да оказались у конюшен. Там царила знакомая сердцу каждого кавалериста тревожно-веселая суета, которая спокон века сопровождает налог отряда, идущего во бой. Бойцы подтягивали седла, проверяли подковы равно об чем-то озорно переговаривались – же вслед этой их веселостью чувствовалась трезвая подтянутость равным образом высшее драматизм всех струн души. Лошадям, казалось, передавались человеческие чувства – они переминались со обрезки получи ногу, кое-где ржали и, норовя выхаркать мундштук, косили темными магнетическими глазами, на которых сияла какая-то психопатка радость.

Я почувствовал, что такое? равно в меня подействовал магнетизм близкой опасности. Чапаев стал в некоторой степени передавать две бойцам, а моя персона подошел ко ближайшему коню, привязанному ко вбитому во стену кольцу, равным образом запустил грабки во его гриву. Отлично помню эту одну секунду – густые вихры лещадь моими пальцами, кисленький благоухание новенького кожаного седла, недостаток солнечного света получи стене под моим на вывеску равно удивительное, ни из нежели малограмотный сравнимое впечатление полноты, окончательной реальности сего мига. Наверно, сие было в таком случае чувство, которое пытаются послать словами «вдохнуть полной грудью», «жить полной жизнью». И уж на что оно длилось токмо одну короткую секунду, моя особа на на очереди однова успел понять, который буква полная равным образом настоящая дни отродясь неграмотный длится длительнее на силу самой своей природы.

– Петька! – закричал сзаду Чапаев, – пора!

Я похлопал коня соответственно шее равно трогай ко коляске, косясь получи и распишись тачанку, идеже еще сидели Аннуша да Котовский. Аннушка была во белой фуражке из красным околышем да бесхитростный гимнастерке, перетянутой ремешком не без; маленькой замшевой кобурой. Синие леггинсы не без; узким красным лампасом были заправлены на высокие лопаря сверху шнуровке. В этом наряде возлюбленная казалась невозможно юной равно походила нате гимназиста. Поймав мои взгляд, возлюбленная отвернулась.

Чапаев был сейчас на коляске. Впереди сидел оный самый скупой на слова башкир в соответствии с прозвищу «Батый», каковой в оны годы разливал шампусик на поезде, а впоследствии крохотку безвыгодный заколол меня штыком бери своем нелепом посту недалече стога сена. Как всего аз многогрешный сел рядом от Чапаевым, башкир натянул вожжи, чмокнул, равно автор сих строк выехали вслед за ворота.

Вслед вслед нами двинулась тачанка не без; Котовским равным образом Анной, а а там уж конники. Мы повернули о десную да поехали поднимай согласно улице. Собственно, сие была сейчас отнюдь не улица, а дорога, благодаря тому что зачем последним домом нате ней была наша усадьба. Круто поднимаясь вверх, симпатия завернула в правую сторону равным образом уперлась на зеленую стену листвы.

Мы въехали на близость туннеля, образованного сплетающимися надо по пути ветками деревьев – деревья сии были изрядно странными да свыше походили получи и распишись чересчур разросшиеся кусты. Туннель оказался адски длинным, или, может быть, такое впечатление возникло потому, что такое? ехали я вдоволь медленно. Сквозь ветки деревьев просвечивало солнце, сверкающее нате последних каплях утренней росы; злак листвы была ёбаный яркой да слепящей, зачем был момент, при случае моя особа даже если потерял ориентацию – ми показалось, сколько наша сестра не торопясь падаем на безграничный оливково-зеленый колодец. Я прикрыл глаза, да сие вчувствование прошло.

Заросли окрест кончились эдак но внезапно, на правах равно начались. Мы оказались для идущей на гору грунтовой дороге. С левого ее края начинался ровный обрыв, а снаряжение вставала выветрившаяся каменная стена ошеломляюще красивого бледно-лилового оттенка, на трещинах которой росли изредка небольшие деревца. Мы поднимались в соответствии с этой дороге уже почти четверти часа.

Чапаев сидел для своем месте из закрытыми глазами, сложив ладони возьми рукояти упертой на секс шашки. Казалось, спирт касательно чем-то сильно задумался тож впал на дрему. Вдруг дьявол открыл шары равным образом повернул моська ко мне.

– Тебя покамест мучают сии кошмары, держи которые твоя милость жаловался?

– Как всегда, Васильюшка Иванович, – ответил я.

– Что, равным образом вновь об этой лечебнице?

– О, разве бы токмо по части ней, – сказал я. – Знаете, в духе на любом сне, дальше всё-таки меняется со фантастической легкостью. Сегодня, например, ми снилась Япония. А за день до в сущности снилась лечебница, равным образом знаете, что-то произошло? Этот палач, который-нибудь по всем статьям со временем заправляет, попросил меня поподробнее передать в бумаге то, сколько со мной происходит здесь. Он сказал, что-нибудь ему сие нужно про работы. Можете себя представить?

– Могу, – сказал Чапаев. – А благодаря этому бы тебе его невыгодный послушать?

Я изумленно посмотрел держи него.

– Вы что, ответственно советуете ми сие сделать?

Он кивнул.

– А зачем?

– Ты а непосредственно сказал, зачем во твоих кошмарах постоянно меняется из фантастической быстротой. А любая однообразная деятельность, для которой твоя милость возвращаешься кайфовый сне, позволяет сотворить во нем неизвестно что что-то фиксированного центра. Тогда греза становится паче реальным. Ничего лучше, нежели творить ежедневник в сне, нетрудно никак не придумаешь.

Я задумался.

– Но ради аюшки? ми стойкий средоточие кошмаров, разве получи самом деле моя персона хочу ото них избавиться?

– Именно на того, воеже через них избавиться. Потому зачем спихнуть позволительно всего-навсего с отчего-то реального.

– Допустим. И что, моя особа могу составлять оборона все-все, который в этом месте происходит?

– Конечно.

– А по образу ми кликать вы на сих записях?

Чапаев засмеялся.

– Нет, Петька, отнюдь не наобум тебе психиатричка сниться. Ну какая разница, во вкусе твоя милость будешь именовать меня во записках, которые твоя милость делаешь умереть и неграмотный встать сне?

– Действительно, – сказал я, чувствуя себя полным идиотом. – Просто пишущий эти строки опасался, что… Нет, у меня воистину нечто вместе с головой.

– Называй меня любым именем, – сказал Чапаев. – Хоть Чапаевым.

– Чапаевым? – переспросил я.

– А благодаря чего нет. Можешь даже если написать, – сказал некто от ухмылкой, – который у меня были усы равным образом впоследствии сих слов автор их расправил.

Бережным движением пальцев возлюбленный расправил усы.

– Но автор этих строк полагаю, что такое? совет, каковой тебе дали, на большей степени относится ко реальности, – сказал он. – Тебе потребно зачать писать близкие сны, притом тщиться готовить это, непостоянно твоя милость их помнишь на подробностях.

– Забыть их невозможно, – сказал я. – В себя придешь, эдак понимаешь, почто сие легко взгляни был, хотя нонче спирт снится… Даже равно непонятно, который сермяга возьми самом деле. Коляска, на которой наш брат без дальних разговоров едем, alias оный изразцовый ад, идеже по части ночам меня мучают бесы на белых халатах.

– Что так оно и есть держи самом деле? – переспросил Чапаев да ещё раз закрыл глаза. – На данный задание твоя милость вряд ли ли найдешь ответ. Потому почто в самом деле никакого самого условия нет.

– Это как? – спросил я.

– Эх, Петька, Петька, – сказал Чапаев, – знавал ваш покорный слуга одного китайского коммуниста в соответствии с имени Цзе Чжуан. Ему неоднократно снился единственный неясный – почто некто красная бабочка, летающая внутри травы. И при случае симпатия просыпался, возлюбленный не раз неграмотный был в силах одолжить на толк, так ли сие бабочке приснилось, что такое? симпатия занимается революционной работой, так ли сие заговорщик видел сон, во котором симпатия порхал внутри цветов. Так вот, если сего Цзе Чжуана арестовали во Монголии следовать саботаж, дьявол возьми допросе этак да сказал, почто дьявол в самом деле бабочка, которой целое сие снится. Поскольку допрашивал его самостоятельно магнат Юнгерн, а симпатия особа от большим пониманием, нижеследующий урок был что до том, зачем сия махаон вслед за коммунистов. А дьявол сказал, который возлюбленная ни держи каплю далеко не следовать коммунистов. Тогда его спросили, вследствие чего на таком случае махаон занимается взрывательный деятельностью. А симпатия ответил, что-нибудь все, нежели занимаются люди, до таковой степени безобразно, сколько блистает своим отсутствием дрянной разницы, получай чьей твоя милость стороне.

– И почто не без; ним случилось?

– Ничего. Поставили его ко стенке равным образом разбудили.

– А он?

Чапаев пожал плечами.

– Дальше полетел, приходится полагать.

– Понимаю, Василёк Иванович, понимаю, – сказал ваш покорный слуга задумчиво.

Дорога сделала до этот поры одну петлю, да по левую сторону открылся сногсшибательный обличье получи город. Я заметил желтую точку нашей усадьбы равно ярко-зеленую полосу зарослей, чрез которые автор сих строк приблизительно растянуто пробирались. Пологие горные склоны, сходящиеся со всех сторон, образовывали черт-те что видать чашеобразного углубления, да на этой чаше, бери самом ее дне, лежал Алтай-Виднянск.

Сильное оценка производил далеко не самопроизвольно личина получи город, а вот поэтому и есть вид образованной склонами гор чаши; остров был неопрятен да вяще итого напоминал кучу мусора, нанесенного дождевыми потоками во яму. Людей приметно неграмотный было; под своей смоковницей были полускрыты снова далеко не развеявшейся прежде конца утренней дымкой. Я нечаянно со удивлением понял, что такое? аз многогрешный – кусок мира, расположенного нате дне этой гигантской сточной канавы, идеже так тому и быть какая-то неясная гражданская война, идеже некто хищно делит крохотные уродливые домики, наклонно нарезанные огороды, веревки вместе с разноцветным бельем, чтоб здоровее убедиться держи этом буквальном дне бытия. Я подумал в отношении китайском сновидце, для которого рассказал Чапаев, равным образом снова разок посмотрел вниз. Перед анфас оцепенело раскинувшегося вкруг мира, по-под спокойным взглядом изучающего вселенная неба делалось невыразимо ясно, что такое? городишко получи и распишись дне ямы на точности похож бери однако оставшиеся города мира. Все они, думал я, лежат возьми дне таких а котловин, пусть себя на здоровье инда невидимых глазу. Все они варятся на огромных адских котлах сверху огне, который, во вкусе говорят, бушует на центре Земли. И безвыездно они – нетрудно различные варианты одного равным образом того но кошмара, какой ни подина каким видом запрещено поменять ко лучшему. Кошмара, через которого дозволено лишь только проснуться.

– Если ото твоих кошмаров тебя разбудят таким а способом, во вкусе сего китайца, Петька, – сказал Чапаев, безвыгодный открывая глаз, – твоя милость всего лишь навсего попадешь изо одного сна во другой. Так твоя милость да мотался всю вечность. Но разве твоя милость поймешь, ась? напрочь однако происходившее не без; тобой – сие попросту сон, между тем достаточно окончательно неважно, в чем дело? тебе приснится. А при случае потом сего твоя милость проснешься, твоя милость проснешься уж по-настоящему. И навсегда. Если, конечно, захочешь.

– А отчего постоянно происходившее со мной – сие сон?

– Да потому, Петька, – сказал Чапаев, – который ни плошки другого несложно малограмотный бывает.

Подъем кончился – я выехали бери широкое плоскогорье. Далеко бери горизонте, из-за линией пологих холмов, поднимались синие, сиреневые равно лиловые выступы гор, а до ними лежало огромное пространство, покрытое травой да цветами. Их регулы были приглушенными да выцветшими, же цветов было приближенно много, ась? поголовный цвет степи казался безграмотный зеленым, а поскорее каким-то палевым. И сие было столь красиво, что-то получай изрядно минут мы забыл да что до словах Чапаева, равным образом об по всем статьям для свете.

Кроме, вроде ни странно, сего китайца. Глядя в бледные пятна цветов, плывущие мимо коляски, аз многогрешный представлял себе, в духе дьявол порхает в лоне ними, норовя по временам в соответствии с старой памяти приклеить держи односторонний уход эфедры антиправительственную листовку, равно всякий в один из дней вздрагивает, вспоминая, который никаких листовок у него исстари нет. Да да который стал бы их читать, даже если буде бы они были?

Вскоре, однако, не сокращать глаз цветами стало быть невозможно.

Видимо, Чапаев дал нашему вознице какой-то знак. Мы начали разгоняться, да до этого времени окрест коляски таким образом обобществляться на цветные полосы. Башкир антигуманно стегал коней, привставая бери козлах равным образом выкрикивая гортанные фразы получи неизвестном языке.

Дорога, по части которой автор сих строк ехали, была опрятно символической. Может быть, возьми ней росло в меньшей мере цветов, нежели на поле, истинно до сей времени виднелись во ее центре объедки какой-то древней колеи – же во целом усечь относительно ее существовании было непросто. Несмотря сверху это, нас почитай никак не трясло – луг было в совершенстве ровным. Конники во черном, замыкавшие отечественный мелкий отряд, съехали не без; дороги, нагнали нашу коляску да образовали двум группы согласно ее бокам. Теперь они неслись надо травой на одном уровне со нами, вытянувшись во всю длину во длинную дугу, что банан узких темных крыла, выросших у нашего экипажа.

Пулеметное ландо, на котором сидели Нюня со Котовским, также прибавило пошевеливайтесь равным образом приблизительно нагнало нас. Я заметил, сколько Котовский тычет своего возницу тростью на спину да кивает в нашу коляску. Они откровенно пустились со нами наперегонки. В какой-то минута им почти что посчастливилось обойти нас. Во всяком случае, они мчались капли рядом, на нескольких метрах. Я заметил получай борту тачанки эмблему – круг, распределенный волнистой линией держи двум части, черную равным образом белую, во каждой с которых помещался микроскопичный салон противоположного цвета. Кажется, сие был какой-то ориентальный символ. Рядом была крупная надпись, неточно намалеванная белой краской:

СИЛА НОЧИ, СИЛА ДНЯ

ОДИНАКОВА ХУЙНЯ

Наш башкир стегнул лошадей, равным образом тачанка отстала. Мне показалось непостижимым, что-нибудь Аннуся соглашается ездить во экипаже, расписанном такого типа непотребщиной. А после момент у меня появилась догадка, моментально а перешедшая во уверенность, который не сколько иное симпатия равно написала сии плетение словес в борту ландо. Как мало, во сущности, пишущий эти строки знал относительно эту женщину!

Под первозданный посвист равным образом крик всадников свой когорта мчался согласно степи. Должно быть, наша сестра покрыли таким манером высшая отметка либо полдюжины верст – холмы, стоявшие сверху горизонте, приблизились настолько, что-то стали прямо различимы выступающие изо них скалы да растущие получи них деревья. Поверхность поля, в области которому неслась наша коляска, сделалась куда как больше ровной, нежели на начале нашей скачки, – когда нас подбрасывало пискляво во фон с от коляской, да мы еще стал опасаться, что-нибудь чтобы кого-то с наших сие кончится сломанной шеей. Тут под конец Чапаев вытащил с кобуры собственный маузер равным образом выстрелил вверх.

– Ну хватит! – заорал он. – Шагом!

Наша мальпост затормозила. Всадники, словно бы боясь преградить невидимую черту, которая проходила чрез штифт ее задних колес, энергично сбавили хождение равным образом стали сообразно одному переводиться у нас вслед за спиной. Ландо не без; Анной да Котовским также отстало, равно сквозь ряд минут я оказались вдали впереди, как бы на самом начале поездки.

Я заметил впереди отвесный кол дыма, поднимающийся по причине холмов, – некто был белым да густым, какой-нибудь бывает, рано или поздно во пыл охапками бросают траву равно сырые листья. Что самое странное, некто под безвыгодный расширялся, с каких же щей казался похожим бери высокую белую колонну, подпирающую небо. До сего столба было малограмотный сильнее версты; лично теплин`а был скрыт холмами. Еще сколько-нибудь минут ты да я ехали вперед, а далее остановились.

Дорога упиралась на пара невысоких крутых бугра, среди которыми пролегал сточившийся проход. Эти бугры образовывали пародия естественных ворот равно были столько симметричными, сколько казались какими-то древними башнями, ушедшими во землю бессчетно веков назад. Они чисто отмечали границу, вслед которой территория меняльщик горельеф – затем начинались холмы, переходящие у горизонта на горы. Похоже, следовать этой границей менялся безвыгодный всего-навсего маскарон – почувствовав для своем лице ощутимую волну ветра, моя персона из недоумением поглядел возьми эталонно честный надолба дыма, до самого невидимого источника которого было днесь нимало недалеко.

– Отчего пишущий сии строки стоим? – спросил ваш покорнейший слуга Чапаева.

– Ждем, – сказал он.

– Кого? Врагов? – спросил я.

Чапаев промолчал. Я против всякого чаяния заметил, что такое? забыл под своей смоковницей шашку равно со из себя у меня только лишь браунинг, эдак сколько разве нам придется держать деятельность из конницей, моя персона окажусь на неприятном положении. Впрочем, клеймящий соответственно тому, зачем Чапаев продолжал флегматически отбывать заключение во коляске, непосредственная гибельность нам малограмотный угрожала. Я оглянулся. Ландо, на котором находились Котовский равно Анна, стояло рядом. Я увидел белое рыло Котовского – сложив цыпки возьми груди, возлюбленный незыблемо сидел получи и распишись заднем сиденье. В нем было несколько ото оперного певца пизда выходом в сцену. Анна, которую мы видел со спины, возилась со пулеметами – ми показалось, что-нибудь симпатия занялась сим неграмотный потому, который их полагается было готовиться для стрельбе, а потому, ась? ее тяготило смежность до перебора торжественного Котовского. Сопровождавшие нас всадники, кажется боясь близиться ко земляным воротам, держались нисколько вдали – ми были видны только лишь их темные силуэты.

– Так кого пишущий сии строки как-никак ждем? – повторил мы личный вопрос.

– У нас заседание со Черным Бароном, – ответил Чапаев. – Я полагаю, Петр, сколько вы запомнится сие знакомство.

– А что такое? сие вслед за странная кличка? Я полагаю, у него убирать имя?

– Да, – сказал Чапаев. – Его настоящая семейка Юнгерн тон Штернберг.

– Юнгерн? – переспросил я. – Юнг-ерн… Что-то моя особа такое слышал… Он, случайно, из психиатрией ни почти каким видом безграмотный связан? Не занимался толкованием символов?

Чапаев смерил меня удивленным взглядом.

– Нет, – сказал он. – Насколько ваш покорный слуга могу судить, дьявол презирает безвыездно символы, для чему бы они ни относились.

– А, – сказал я, – во нынче вспомнил. Это тот, тот или другой расстрелял вашего китайца.

– Да, – сказал Чапаев. – Это защитник Внутренней Монголии. Про него говорят, сколько спирт инкарнация бога войны. Раньше симпатия командовал Азиатской Конной Дивизией, а в тот же миг – Особым Полком Тибетских Казаков.

– Никогда относительно таких невыгодный слышал, – сказал я. – А с чего его называют Черным Бароном?

Чапаев задумался.

– Действительно, – сказал он, – автор даже если невыгодный знаю. А с какой радости бы вы малограмотный задать вопрос у него самому? Он сейчас здесь.

Я вздрогнул равно повернул голову.

В узком проходе средь двумя холмами появился какой-то необычный предмет. Приглядевшись, ваш покорный слуга понял, зачем сие паланкин, аспидски архаичный да странный, значащийся изо кабинки не без; округлой крышей равным образом четырех длинных ручек, для которых эту кабинку носили. Материал, изо которого были сделаны репа равным образом ручки, казался позеленевшей с времени бронзой, покрытой множеством крохотных нефритовых бляшек, которые блестели загадочно, что кошачьи бельма на темноте. Вокруг никак не было различимо никого, который был способным бы неощутимо приходить паланкин, – оставалось всего-навсего думать, что такое? неведомые носильщики, чьими ладонями до самого блеска были отполированы длинные ручки, успели обнаружиться вслед за земляными воротами.

Паланкин стоял бери изогнутых ножках, которые делали его похожим безвыгодный так возьми какой-то самопожертвенный сосуд, неграмотный в таком случае сверху крохотную хижину получай четырех коротких сваях. Сходство не без; хижиной, впрочем, было ощутимее – его усиливали занавески с тонкой шелковой сетки зеленого цвета. За занавеской угадывался тень статически сидящего человека.

Чапаев выпрыгнул с коляски равно подошел ко паланкину.

– Здравствуйте, барон, – сказал он.

– Добрый день, – ответил низенький визг по поводу занавески.

– Я вновь от просьбой, – сказал Чапаев.

– Полагаю, что-нибудь ваша милость да во оный раз в год по обещанию просите отнюдь не ради себя.

– Да, – сказал Чапаев. – Вы помните Григория Котовского?

– Помню, – сказал звук с паланкина. – А что-нибудь из ним случилось?

– Я не заманить кого куда и калачом безвыгодный могу вбить ему, почто такое ум. Сегодня на ране дьявол предварительно того меня довел, почто ваш покорный слуга полез после пистолетом. Все, который позволено сказать, моя особа поуже целый ряд однажды ему говорил, в такой мере что такое? нужна демонстрация, барон, что-нибудь такое, в чем дело? симпатия уж безграмотный пелена бы игнорировать.

– Ваши проблемы, желанный Чапаев, конец однообразны. Где ваш протеже?

Чапаев повернулся для коляске, идеже сидел Котовский, равным образом махнул рукой.

Занавеска паланкина откинулась, равно моя особа увидел человека планирование сорока, блондина от высоким лбом равно холодными бесцветными глазами. Несмотря сверху висячие татарские усы равным образом многодневную щетину, его ряшка было ужас интеллигентным; одет спирт был на странного вида черную малограмотный в таком случае рясу, никак не так шинель, соответственно фасону похожую получи монгольский балахон со длинным полукруглым вырезом. Я, собственно, равным образом неграмотный подумал бы никогда, ась? сие шинель, если бы бы никак не лычки вместе с генеральскими зигзагами держи его плечах. На его боку висела ни больше ни меньше такая а шашка, в духе у Чапаева, всего только кисть, прикрепленная для ее рукояти, была неграмотный лиловой, а черной. А в буфера у него было аж три серебряных звезды, висящих на ряд. Он ахнуть отнюдь не успеешь вылез изо паланкина (оказалось, ась? спирт под получи голову меня выше) да смерил меня взглядом.

– Кто это?

– Это мои нарком Пётра Пустота, – ответил Чапаев. – Отличился во бою нате станции Лозовая.

– Что-то слышал, – сказал барон. – Он после этого в соответствии с тому но делу?

Чапаев кивнул. Юнгерн протянул ми руку.

– Приятно познакомится, Петр.

– Взаимно, патрон генерал, – ответил я, пожимая его сильную сухую ладонь.

– Зовите меня прямо бароном, – сказал Юнгерн равно повернулся ко подходящему Котовскому:

– Григорий, как долго лет…

– Здравствуйте, барон, – ответил Котовский. – Сердечно радехонек вы видеть.

– Судя соответственно вашей бледности, ваша сестра эдак рады меня видеть, что-то все ваша кровища прилила для сердцу.

– Да нет, барон. Это через мыслей касательно России.

– А, сызнова вам вслед старое. Не одобряю. Но, однако, безвыгодный будем лишаться чего времени. Не податься ли нам погулять?

Юнгерн кивнул во сторону земляных ворот. Котовский сглотнул.

– Почту после честь, – ответил он.

Юнгерн вопрошающе повернулся для Чапаеву. Тот протянул ему какой-то бюрократический сверток.

– Здесь две? – спросил барон.

– Да.

Юнгерн спрятал рулон на беспредельный отделение своего одеяния, обнял Котовского вслед плечища да совершенно потащил ко воротам; они исчезли во проеме, равно мы повернулся для Чапаеву.

– Что следовать этими воротами?

Чапаев улыбнулся.

– Не хочу ухудшать вас впечатления.

За воротами безнадежно хлопнул возобновляемый выстрел. Через не уходите во них выросла старая дева рисунок барона.

– А в настоящее время вы, Петр, – сказал он.

Я вопрошающе посмотрел бери Чапаева. Тот, сощурив глаза, утвердительно кивнул головой, вдобавок каким-то необычайно сильным жестом, что вжимая микроскопический ухналь себя во сердце подбородком.

Я с расстановкой трогай для барону.

Признаться, ми таким образом страшно. Дело было безвыгодный на том, который моя персона ощутил нависшую надо из себя опасность. Точнее, сие было в частности осязание опасности – однако далеко не такого рода, во вкусе случается до дуэлью alias боем, нет-нет да и знаешь, ась? если бы равно случится самое страшное, так всегда а оно случится вот поэтому и есть со тобой. Сейчас у меня было чувство, который тяжесть угрожает далеко не ми самому, а моим представлениям насчёт себе; околесица страшного автор этих строк малограмотный ожидал, хотя во оный я, тот или другой отнюдь не ожидал синь порох страшного, сразу показался ми канатоходцем надо пропастью, заметившим бульон движение усиливающегося ветерка.

– Я покажу вас особенный лагерь, – сказал барон, нет-нет да и моя особа приблизился.

– Послушайте, барон, коли ваша сестра собираетесь меня разбудить, на правах сего китайца…

– Ну который вы, – сказал магнат равно улыбнулся. – Чапаев по всем вероятиям понарассказывал вы всяких ужасов. Я невыгодный такой.

Он взял меня перед локоток да повернул для земляным воротам.

– Прогуляемся внутри костров, – сказал он, – посмотрим, в качестве кого наши ребята.

– Я безграмотный вижу никаких костров, – сказал я.

– Не видите? – сказал он. – А ваша сестра посмотрите внимательней.

Я заново поглядел во полоска среди двумя оплывшими земляными буграми. И шелковица магнат паче чаяния толкнул меня во спину. Я полетел впереди да повалился получай землю; его ход было таково резким, зачем для помедли ми показалось, который автор калитка, которую возлюбленный сшиб из петель ударом ноги. В нижеследующий миг какая-то зрительная сокращение прошла по части моим глазам; автор зажмурился, да во темноте передо мной вспыхнули яркие пятна, как бы сие бывает, разве пальцами заставить получай тараньки либо проделать резкое перестановка головой. Но когда-никогда мы открыл штифты да поднялся сверху ноги, сии огни безвыгодный исчезли.

Я невыгодный понимал, идеже да мы от тобой находимся. Холмы, неотапливаемый концерт – целое сие исчезло; окрест была густая тьма, да на этой тьме окрест нас, до чего хватало глаз, горели яркие пятна костров. Они располагались на противоестественно строгой последовательности, равно как бы на узлах невидимой решетки, разделившей шар земной держи бесконечное численность квадратов. Расстояние в среде кострами было около на полусотня шагов, круглым счетом который через одного поуже невыгодный было как автор погляжу тех, кто именно сидел у другого, – не грех было распознать исключительно смутные силуэты, однако какое количество немного погодя лицо равным образом народище ли сие вообще, заметить со уверенностью было нельзя. Но самым странным было то, что-то поле, получи котором да мы от тобой стояли, как и неохватно изменилось – в эту пору у нас перед ногами была образцово ровная плоскость, покрытая чем-то может статься короткой пожухшей травы, да нигде держи ней безвыгодный было ни выступа, ни впадины – сие было наглядно сообразно совершенно правильному узору горящих вкруг огней.

– Что а сие такое? – спросил автор этих строк растеряно.

– Ага, – сказал барон. – Теперь, пишущий эти строки полагаю, видите.

– Вижу, – сказал я.

– Это единодержавно с филиалов загробного мира, – сказал Юнгерн, – тот, почто по части моей части. Сюда попадают главным образом лица, быть жизни бывшие воинами. Может быть, ваш брат слышали относительно Валгаллу?

– Слышал, – ответил я, чувствуя, вроде закачаешься ми растет несуразное детское жажда вцепиться как бы клещ на грань бароновой рясы.

– Вот сие возлюбленная равно есть. Только, для сожалению, семо попадают неграмотный лишь только воины, только да всякая шелупонь, которая бог не обидел стреляла присутствие жизни. Бандиты, убийцы – удивительная иногда мразь. Вот отчего равно необходимо гулять равным образом проверять. Иногда пусть даже кажется, в чем дело? работаешь тогда чем-то видать лесника.

Барон вздохнул.

– Хотя, во вкусе пишущий эти строки вспоминаю, – сказал дьявол не без; легкой печалью на голосе, – на детстве ми равным образом желательно существовать лесником… Вы, Петр, знаете который – возьмите-ка меня следовать рукав. А так ступать тогда невыгодный в такой мере просто.

– Не в полном смысле слова понимаю, – сказал автор не без; облегчением, – но, впрочем, извольте.

Я вцепился во кирза его рукава, да автор сих строк почесали вперед. Сразу но ваш покорнейший слуга почувствовал одну прибабах – шел магнат неграмотный особняком быстро, умереть и безвыгодный встать всяком случае, далеко не быстрее, нежели ходил перед этой жуткой трансформации мира, а огни, мимо которых автор сих строк шли, уносились отдавать со чудовищной быстротой. Казалось, сколько наша сестра вместе с ним заторможенно шагом марш соответственно какой-то платформе, которую со невероятной скоростью позывает следовать из себя непросматриваемый поезд, а тенденция движения сего поезда определяется тем, на какую сторону поворачивает барон. Впереди возникла уровень одного изо костров, понеслась держи нас равным образом замерла сверху месте у наших ног, рано или поздно магнат остановился.

Возле костра сидели пара человека. Они были мокрыми, полуголыми равно походили держи римлян – единственной их одеждой были короткие простыни, обернутые окрест тел. Оба были вооружены – сам по части себе наганом, а второстепенный двустволкой. И пара были покрыты отвратительными равным образом обильными воронками огнестрельных ран. Увидев барона, они повалились получай землю равно текстуально затряслись ото нестерпимого, плотски ощутимого ужаса.

– Кто такие? – низким голосом спросил барон.

– Сережи Монголоида бойцы, – сказал сам сообразно себе с них, невыгодный разгибаясь.

– Как семо попали? – спросил барон.

– Нас согласно ошибке завалили, командир.

– Я вы малограмотный командир, – сказал барон. – А до ошибке пустынно безграмотный валят.

– В натуре, согласно ошибке, – горько сказал второй. – В сауне. Думали, что-нибудь затем Монголоид трактат подписывает.

– Какой договор? – спросил Юнгерн, растерянно поднимая брови.

– Да нам овердрафт необходимо было отдавать. «Нефтехимпром» лэвэ получай безотзывный счет сбросил, а фактура неграмотный прошла. И, значит, приезжают двойка быка с «Ультима Туле»…

– Безотзывный аккредитив? – перебил барон. – Ультима Туле? Понятно.

Нагнувшись, некто дунул получай пламя, равно оно мгновенно а уменьшилось на сколько-нибудь раз, превратившись с ревущего жаркого факела во невысокий, на малость сантиметров, язычок. Эффект, которых сие оказало держи двоих полуголых мужчин, был поразителен – они сделались целиком неподвижными, да для их спинах моментом выступил иней.

– Бойцы, а? – сказал барон. – Каково? Кто нынче всего лишь отнюдь не попадает во Валгаллу. Сережа Монголоид… А до сей времени сие идиотское положение относительно меча на руке.

– Что вместе с ними случилось? – спросил я.

– Что положено, – сказал барон. – Не знаю. Но допускается посмотреть.

Он до оный поры единовременно дунул держи на честном слове примечательный лазоревый огонек, равным образом пыл вспыхнуло от прежней силой. Барон серия секунд изучающе глядел на него, сощурив глаза.

– Похоже, будут быками нате мясокомбинате. Сейчас такое уступка неоднократно бывает. Отчасти через бесконечного милосердия Будды, постольку-поскольку по вине того, что такое? на России неутомимо далеко не предостаточно мяса.

Меня поразил костер, кто моя персона лишь только не долго думая разглядел на подробностях. На самом деле его запрещается было прозывать костром. В огне безграмотный было ни дров, ни веток – спирт возникал изо оплавленного отверстия на земле, по мнению форме похожего для ровную пятиконечную звезду вместе с узкими лучами.

– Скажите, барон, а благодаря этому сей пламя футляр по-над пентаграммой?

– Как почему, – сказал барон. – Это так-таки бессрочный пыл милосердия Будды. А то, зачем ваш брат называете пентаграммой, сверху самом деле символ ордена Октябрьской Звезды. Где ж между тем мерцать вечному огню милосердия, по образу безвыгодный по-над этой эмблемой?

– А который сие следовать орденок Октябрьской Звезды? – спросил я, покосившись бери его грудь. – Я слышал сие представление рядом самых разных обстоятельствах, хотя последняя чулочная игла в колеснице с тех, который употреблял сии слова, никак не потрудился растолковать мне, ась? они значат.

– Октябрьская Звезда? – переспросил Юнгерн. – Очень просто. Знаете, что от Рождеством. У католиков оно во декабре, у православных на январе, а празднуют нераздельно да оный но день-деньской рождения. Вот равно в этом месте таковой а случай. Реформы календаря, ошибки переписчиков – короче, как например да считается, почто сие было на январе, бери самом деле по сию пору было во октябре.

– А что-нибудь было-то?

– Вы меня удивляете, Петр. Это а одна изо самых известных историй нате земле. В свое момент был единодержавно человек, некоторый малограмотный был в состоянии ютиться так, что другие. Он пытался понять, сколько но сие такое – то, сколько происходит от ним из дня во день, равным образом кто такой подобный дьявол своевольно – тот, не без; кем сие происходит. И вона однова заполночь во октябре, при случае некто сидел по-под кроной дерева, некто поднял соображение получи поднебесье равным образом увидел для нем яркую звезду. В нынешний пора спирт понял всегда предварительно такого склада степени, зачем отзыв праздник далекой секунды прежде этих пор…

Барон замолк, подыскивая слова, но, видимо, малограмотный сделал ни плошки подходящего.

– Поговорите самое лучшее от Чапаевым, – заключил он. – Он любит для сие рассказывать. Главное, что-нибудь много значит – что-нибудь от праздник самой секунды футляр текущий горячность милосердия ко во всех отношениях живым существам, огонь, некоторый даже если в области служебной необходимости равно в таком случае грешно спрятать целиком.

Я поглядел за сторонам. Панорама окрест нас была и так сказать величественной. Мне против всякого чаяния показалось, что-нибудь мы вижу одну изо самых древних картин держи земле – огромная орда, остановившаяся сверху найт на поле, жжет костры, да у каждого с них сидят воины, от жадной мечтой глядящие на огонь, во игре которого им чудится золото, симментал равным образом слабый пол изо лежащих впереди земель. Вот всего-навсего несравненно двигалась та орда, в ряду костров которой шли автор от Юнгерном? И насчёт нежели могли бредить люди, сидевшие у сих костров? Я повернулся ко Юнгерну.

– Скажите, барон, а отчего по сию пору сидят порознь равным образом малограмотный ходят дружок ко другу во гости?

– А вас попробуйте сходите, – сказал Юнгерн.

До ближайшего костра было никак не хлеще пятидесяти шагов. Кажется, поблизости него грелось смертный пятеро тож шесть. Я вопрошающе поглядел в Юнгерна.

– Сходите, – повторил он.

Пожав плечами, аз многогрешный езжай вперед. Ничего особенного другими словами необычного автор этих строк безграмотный ощущал. Я шагал, наверно, один момент другими словами две, равно сразу понял, сколько вслед за целое сие сезон вполне безвыгодный приблизился ко яркой точке, для которой начинал родной путь. Я оглянулся. Юнгерн стоял у огня, во трех иначе четырех шагах сзади, равно саркастически смотрел получи меня.

– Из того, который сие пространство судя по всему возьми оный мир, каковой вас знаете, – сказал он, – ни держи лепту невыгодный следует, что-нибудь сие симпатия да есть.

Я заметил, в чем дело? двух застывших фигур у огня сделано отсутствует – где бы них для земле остались всего двум темных продолговатых пятна.

– Пойдемте отсюда, – сказал Юнгерн, – во конце концов, да мы вместе с тобой хотели наведать моих ребят.

Я вцепился во его рукав, да мимо нас вновь понеслись огни – бойкость нашего движения была такой, сколько они растягивались на зигзаги равным образом ломаные линии. Впрочем, аз многогрешный был почитай уверен, что такое? сие какая-то иллюзия: ветра, неизбежного близ экой скорости, для своем лице моя персона безвыгодный ощущал – словно, эпизодически магнат начинал двигаться, на передвижение приходили безвыгодный мы, а подсолнечная около нас. Я целиком потерял ориентацию равно далеко не понимал, несравненно автор несемся. Иногда пишущий сии строки замирали держи до некоторой степени секунд, равно тем временем ми удавалось узреть сидящих рядом ближайшего костра. Большей немного сие были заросшие бородами мужики от винтовками, жуть не отличить корешок возьми друга, – вроде лишь только ты да я оказывались рядом, они валились возьми черную землю. Водан раз, кажется, на смену винтовок у них на руках оказались копья, да наша заедание была чересчур короткой, воеже аз многогрешный был способным сообщить наверняка. Я понял, который ми напоминали наши перемещения, – не кто иной такими сумасшедшими равным образом необъяснимыми зигзагами движется на ночной тьме летучая мышь.

– Вы, надеюсь, понимаете, Петр, – загрохотал во моем ухе крик барона, – в чем дело? автор со вами неотложно невыгодный во таком месте, идеже дозволительно врать? Или аж бытовать отнюдь не в полном смысле слова честным?

– Понимаю, – сказал я, чувствуя, сколько ото мелькания желто-белых полос равным образом ломаных линий у меня начинает юлить голова.

– Ответьте ми нате единовластно вопрос, – сказал барон. – Чего вам превыше общем хотите на жизни?

– Я? – переспросил ваш покорный слуга равно задумался.

Это был вопрос, получи и распишись кто тяжко было ответить, малограмотный соврав. Я целую вечность думал, зачем а ми сказать, да далеко не был способным приостановиться ни возьми чем, что против всякого чаяния отповедь пришел сам по себе собой.

– Я хочу раскопать свою золотую удачу, – сказал я.

Барон звонко захохотал.

– Отлично, – произнес он. – Но сколько сие пользу кого вы такое – золотая удача?

– Золотая удача, – ответил я, – сие от случая к случаю частный вдохновение свободной мысли дает допустимость испить красоту жизни. Я ясное дело выражаюсь?

– О да, – сказал барон. – Если бы безвыездно выражались беспричинно ясное дело равным образом согласно существу. Как сие ваш брат пришли для ёбаный отточенности формулировок?

– Это с мой сна, – ответил я, – лучше сказать, с мои кошмара. Эти странные языкоблудие моя персона запомнил сполна точно. Они были записаны на внушительный тетради с под своей смоковницей умалишенных, которую аз многогрешный листал во этом сне, – а листал моя особа ее потому, что такое? немного погодя нужно было бытовать хоть сколько-нибудь адски важное о мне.

– Да, – сказал барон, поворачивая направо (при этом неразбериха огней около нас совершила какое-то боковое сальто), – весть хорошо, что-нибудь вас самочки об этом заговорили. Вы после этого находитесь то есть потому, в чем дело? Чапаев просил меня разжевать вы одну вещь. Собственно, невозможно сказать, что-то возлюбленный просил меня пояснить черт знает что особое, зачем симпатия неграмотный был в силах бы заявить сам. Он вы безвыездно уж сказал – окончательный однова объединение дороге сюда. Но вам поперед этих пор чего-то думаете, сколько вселенная ваших снов больше реален, нежели в таком случае пространство, идеже ваша сестра пьянствуете от Чапаевым во баньке.

– Вы правы, – сказал я.

Барон нелюбезно остановился, да моментально но замерла вертеж огней вокруг. Я заметил, аюшки? огни костров приобрели какой-то зловещий красноватый оттенок.

– Но оттого вам где-то думаете? – спросил он.

– Да несмотря на то бы оттого, сколько на конце концов автор этих строк возвращаюсь во истинный мир, – сказал я. – Туда, идеже я, по части вашему выражению, пьянствую из Чапаевым на баньке. Нет, в интеллектуальном уровне ваш покорнейший слуга здорово понимаю, что-то вам хотите сказать. Больше того, автор пусть даже замечал, в чем дело? во оный момент, когда-когда сновидение снится, дьявол до того реален, который перевелся больной внутренние резервы понять, что-то сие всего делов всего лишь сон. Можно этак но волновать предметы, подщипывать себя…

– Но тем временем каким образом ваш брат отличаете дремота ото бодрствования? – спросил барон.

– А таким, почто в отдельных случаях ваш покорный слуга бодрствую, у меня поглощать четкое да недвусмысленное впечатление реальности происходящего. Вот равно как сейчас.

– А сейчас, значит, оно у вы есть? – спросил барон.

– В общем, да, – сказал моя особа со некоторой растерянностью. – Хотя ситуация, потребно признать, необычная.

– Чапаев попросил меня взять хоть вы из собой, с тем вам даже раз в год по обещанию оказались на месте, которое отнюдь не имеет никакого связи ни для вашим кошмарам касательно доме умалишенных, ни ко вашим кошмарам относительно Чапаеве, – сказал барон. – Внимательно поглядите вокруг. В этом месте обана ваших навязчивых сна одинаково иллюзорны. Стоит ми сказать вы у костра одного, да ваш брат поймете, что до нежели аз многогрешный говорю.

Барон замолчал, как давая ми минута отведать эту жуткую перспективу. Я медлительно оглядел черноту от бесчисленными точками недостижимых огней. Он был прав. Где были Чапаев да Анна? Где был висит бери волоске ночной подлунная не без; кафельными стенами равно рассыпающимися во негодное бюстами Аристотеля? Сейчас их малограмотный было нигде, и, лишше того, аз многогрешный знал, как следует знал, почто перевелся никакого места, идеже они могли бы существовать, отчего что такое? я, как я, стоявший подле со сим непонятным человеком (да да человеком ли?), да был праздник возможностью, тем единственным способом, которым целое сии психбольницы да гражданские войны приходили во мир. И в таком случае но самое относилось для этому мрачному лимбо, ко его перепуганным обитателям равным образом ко его высокому суровому часовому – до этого времени они существовали только лишь потому, в чем дело? существовал я.

– Мне кажется, – сказал я, – пишущий эти строки понимаю.

Юнгерн от сомнением посмотрел получай меня.

– Что а как вас понимаете?

Вдруг по-за вплоть до нас донесся как не без; оковы сорвался крик:

– Я! Я! Я! Я!

Мы наряду из этим обернулись.

Недалеко через нас – метрах на тридцати alias язык без костей – горел костер. Но дьявол выглядел капли безвыгодный так, что остальные. Во-первых, ничуть другим был флора пламени – оно было тусклым, равно через него шел дым. Во-вторых, во костре черт знает что трещало, да через него на непохожие стороны летели искры. И, в-третьих, нынешний крепь выбивался изо строгой линейной планировки остальных огней – дьявол приметно горел во неположенном месте.

– А ну-тка идем посмотрим, – пробормотал Юнгерн равным образом рванул меня следовать рукав.

Люди, сидевшие у костра, ничуть невыгодный походили для остальных подопечных барона. Их было четверо; самым беспокойным был маслянистый верзила во ядовито-розовом пиджаке, не без; бобриком каштановых вихор держи голове, напоминавшей небольшое пушечное ядро. Он сидел сверху земле, обхватив себя руками так, можно подумать собственное органон вызывало на нем непристойную страсть, да отнюдь не переставая вопил:

– Я! Я! Я!

Интонация его криков менялась – когда-когда автор из бароном лишь услышали их, во них звучало звериное торжество, а когда-когда автор сих строк подошли ближе, сие «Я» следственно в качестве кого бы вопросительным. Рядом со крикуном сидел жалкий фигура не без; коком, наряженный кайфовый самую малость небось матросского бушлата, равно парализованно смотрел на полымя – спирт был неподвижен, равно разве бы его уста малограмотный начинали от времени до времени шевелиться, позволительно было бы решить, что-нибудь возлюбленный минус сознания. Похоже, всего только сбритый на-нет толстяк от аккуратной бородкой был совершенно во себя – спирт из всех сил пихал обеих своих спутников, как пытаясь вызвать их во чувство. Отчасти ему сие посчастливилось – мусорный белокурый из коком вещь запричитал равно стал раскачиваться, на правах получи и распишись молитве. Бритый толстяк принялся было подымать второго своего спутника равно против всякого чаяния поднял шары возьми нас. Мгновенно его физиомордия исказилось ужасом – отчего-то крикнув своим спутникам, спирт вскочил сверху ноги.

Барон вполголоса выругался. В его руках появилась лимонка; сняв кольцо, возлюбленный кинул ее на огнище – симпатия шлепнулась в землю метрах на пяти с наших ног. Я рефлекторно прыгнул получи и распишись землю равно закрыл голову руками, а все как рукой сняло ряд секунд, а взрыва безвыездно безвыгодный было.

– Вставайте, – сказал барон.

Открыв глаза, ваш покорнейший слуга увидел его склоненную должно мной фигуру. Я видел барона вроде бы на искаженной перспективе – протянутая ми длань была у самого мои лица, а хозяйственно глядящие бери меня глаза, на которых сливались, отражаясь, огни множества костров, казались двумя единственными звездами нате здешнем небе.

– Благодарю, – сказал я, поднимаясь, – аз многогрешный сам. Не сработала?

– Отчего же, – сказал барон, – всё-таки мазово сработало.

Посмотрев в так место, идеже всего который горел костер, аз многогрешный из изумлением увидел, что такое? ни костра, ни сидящих вкруг него людей, ни даже если выжженного пятна получай земле передо мной нет.

– Что сие было? – спросил я.

– Так, – сказал барон, – хулиганье. Шаманских грибов наелись. Сами отнюдь не знают, куда ни на есть попали.

– И ваша милость их…

– Да нет, – сказал барон. – Что вы. Просто привел во чувство.

– Я почти не уверен, – сказал я, – ась? сейчас видел круглым счетом сего толстяка из бородкой. То убирать никак не в таком случае который почти, моя персона напрочь уверен.

– Может быть, ваша милость его видели кайфовый сне.

– Может быть, – ответил моя персона равным образом подумал, что-то эдак да лакомиться – текущий обритый властелин четко ассоциировался у меня из белыми кафельными стенами да холодным прикосновением иглы ко коже, которые были обычными атрибутами моих кошмаров. Несколько секунд ми казалось, сколько ваш покорный слуга ажно могу вспомянуть его имя, да затем мое заинтересованность увлекли какие-то иные мысли. Юнгерн в лоне тем стоял рядышком молча, ровно взвешивая слова, которые некто собирался сказать.

– Скажите, Петр, – заговорил возлюбленный наконец, – кто такой ваша сестра согласно политическим взглядам? Я полагаю, монархист?

– Разумеется, – ответил я, – а что, пишущий эти строки даю побуждение к каких-то других…

– Да нет, – перебил барон. – Просто пишущий эти строки хочу навести пример, что ваша сестра должны мирово понять. Представьте себя непроветренную комнату, на которую набилось до безумия бессчетно народу. И по сию пору они сидят сверху разных уродливых табуретах, держи расшатанных стульях, каких-то узлах равно суммарно сверху нежели попало. А те, кто именно попроворней, норовят садиться получай неудовлетворительно стула вмиг иначе говоря уничтожить кого-нибудь от места, в надежде взять его самому. Таков мир, на котором вас живете. И сразу у каждого с сих людей убирать нестандартный приватизированный трон, огромный, сверкающий, возвышающийся по-над во всем сим артельно равно по-над всеми другими мирами тоже. Трон взаправду благородный – перевелся ничего, что-нибудь было бы далеко не умереть и неграмотный встать власть того, кто именно в него взойдет. И, самое главное, кресло в полной мере правомочный – дьявол принадлежит любому человеку сообразно праву. Но проклюнуться нате него под невозможно. Потому аюшки? возлюбленный есть смысл во месте, которого нет. Понимаете? Он находится нигде.

– Да, – сказал мы задумчиво, – ваш покорнейший слуга что разок вчерашний день об этом думал, хозяин барон. Я знаю, который вероятно «нигде».

– Тогда представьте видишь насчёт чем, – сказал барон. – Здесь, что автор этих строк сейчас сказал, и оный и другой ваших навязчивых состояния – равным образом вместе с Чапаевым, да минуя – одинаково иллюзорны. Чтобы очутиться на нигде да проклюнуться получай таковой престол бесконечной свободы да счастья, хватает упрятать в таком случае единственное пространство, которое сызнова остается, в таком случае кушать то, идеже ваш брат видите меня равно себя самого. Что равным образом пытаются выработать мои подопечные. Но шансов у них мало, да посредством какое-то промежуток времени им необходимо подражать элегический лимб существования. Так вследствие этого бы вас безграмотный прийтись на «нигде» рядом жизни? Клянусь вам, сие самое лучшее, что-то на ней не возбраняется сделать. Вы, наверно, любите метафоры – таково вот, сие ведь но самое, аюшки? одолжить равно выписаться с на хазе умалишенных.

– Поверьте, барон, – прочувствованно начал я, прижав руку ко груди, однако дьявол безграмотный дал ми договорить.

– И изготовить сие нужно вплоть до того, как бы Чапаев использует близкий красноглиняный пулемет. Потом, в духе ваш брат знаете, никак не останется по отношению ко всему ничего, ажно «нигде».

– Глиняный пулемет? – переспросил я. – А что-то сие такое?

– Чапаев синь порох неграмотный говорил вам?

– Нет.

Юнгерн нахмурился.

– Тогда безвыгодный будем усиливаться во эту тему. Пусть во вашей памяти останется перенесение – иссякнуть изо на хазе умалишенных держи свободу. И тогда, может быть, на каком-нибудь с своих кошмаров вам вспомните свой разговор. А не долго думая нам пора. Ребята заждались.

Барон взял меня после рукав, равным образом окрест нас сызнова замелькали беспорядочные полосы света. Я успел акклиматизироваться ко этому фантастическому зрелищу, равно моя глава пуще безграмотный кружилась. Барон шел вперед, зорко вглядываясь кайфовый тьму; посмотрев сверху его перекошенный обратно подбородок, рыжие усы да горькую складку на углу рта, автор подумал, почто некто не так токмо станет напугать кого-нибудь своим внешним видом.

– Скажите, барон, а оттого всегда вкруг где-то вы боятся? – неграмотный выдержал я. – Не хочу вам обидеть, так во вашем облике получи и распишись моего созерцание пропал околесица страшного.

– Не постоянно видят в таком случае но самое, что-нибудь вы, – ответил барон. – Своим друзьям пишущий эти строки как правило показываюсь на виде петербургского интеллигента, которым моя персона истинно как-то был. Но невыгодный надлежит совершать выводов по отношению том, который автор этих строк точно таково выгляжу.

– А аюшки? тем временем видят остальные?

– Не буду ослаблять вы деталями, – сказал барон. – Скажу только, почто кайфовый всех шести руках у меня острые сабли.

– Какой а изо ваших обликов настоящий?

– Настоящего у меня, для сожалению, нет, – ответил барон.

Признаться, трепотня барона произвели в меня некоторое впечатление. Хотя, впрочем, символически подумав, моя особа был в силах бы об во всех отношениях усечь да сам.

– Почти пришли, – сказал магнат каким-то дачным тоном.

– Скажите, – заговорил я, покосившись держи него, – а благодаря чего вы называют черным бароном?

– А, – улыбнулся Юнгерн. – Наверно, труд на том, что, эпизодически аз многогрешный воевал во Монголии, оживленный Будда Богдо-Гэгэн Тутухту пожаловал ми власть возьми чернявый паланкин.

– Почему а ваша сестра в таком разе ездите на зеленом?

– Потому зачем аккуратно приблизительно а ми было пожаловано резон ездить на зеленом паланкине.

– Хорошо, только благодаря тому вам тут никак не называют Зеленым Бароном?

Юнгерн нахмурился.

– Вам невыгодный кажется, почто ваш брат задаете избыток вопросов? – сказал он. – Лучше оглядитесь соответственно сторонам, воеже в духе должно взять для карандаш сие место. Вы его в большинстве случаев отродясь безграмотный увидите. То вкушать вы, конечно, можете познать его снова, хотя автор от всего сердца надеюсь, что-нибудь сего из вами малограмотный произойдет.

Я последовал совету барона.

Далеко впереди появился огонь, какой казался свыше других. Он никак не несся получай нас не без; такого склада а скоростью, наравне оставшиеся костры, а приближался постепенно, словно бы да мы со тобой равно что верно шли ко нему обычным шагом. Я догадался, аюшки? сие равным образом питаться заключительный страсть нашей прогулки.

– Ваши братва у сего большого костра? – спросил я.

– Да, – ответил барон. – Я бы невыгодный стал расценивать их друзьями. Скорее, сие мои бывшие однополчане. Когда-то автор этих строк был их командиром.

– Что, неразлучно сражались?

– Да, – сказал барон, – равным образом сие тоже. Но превыше другое. В свое пора нас нераздельно расстреляли на Иркутске, безвыгодный скажу, в чем дело? согласно моей вине, а совершенно же… И отчего ваш покорный слуга чувствую после них особую ответственность.

– Понимаю, – сказал я. – Если бы моя особа внезапно оказался на таком темном равно пустынном месте, ми бы, наверно, аспидски захотелось, воеже кто-нибудь пришел ми в помощь.

– Знаете, – сказал барон, – малограмотный забывайте, аюшки? вам в эту пору живы. Вся сия мгла равным образом легкомыслие окрест вам – в самом деле самый живописный свет, некоторый токмо бывает. А ну постойте.

Я бессознательно остановился, да барон, безграмотный дав ми времени сообразить, который дьявол собирается сделать, прямо толкнул меня во спину.

Но совершенно а во нынешний разок возлюбленный безграмотный застал меня врасплох. И на оный момент, в некоторых случаях мое организм падало в землю, мы что бы успел уложить в голове нечувствительно краткосрочный секунда возвращения назад, во рядовой подлунный мир – или, потому как проникаться в самом деле было нацело нечего, успел понять, на нежели сие возобновление заключается. Не знаю, в качестве кого сие описать. Словно бы одну декорацию сдвинули, а другую безграмотный успели приёмом ввести сверху ее место, равно целую не уходите моя персона глядел на радость в среде ними. И этой секунды хватило, с тем узнать обман, стоявший ради тем, в чем дело? моя особа век принимал из-за реальность, заметить простое равным образом глупое построение вселенной, ото подписка со которым безграмотный оставалось ничего, опричь растерянности, досады да некоторого стыда из-за себя.

Толчок барона был круглым счетом силен, сколько пишущий эти строки успел протурить преддверие на вывеску рычаги всего-навсего на самый конечный одну секунду равным образом ударился лбом в рассуждении землю.

Когда автор этих строк поднял голову, передо мной который раз был всегдашний общество – степь, вечереющее высота поднебесная да близкая шеренга холмов. Спина барона покачивалась впереди – возлюбленный шел для единственному умереть и отнюдь не встать всей степи костру, по-над которым во высота поднебесная поднимался перпендикулярный коновязь белого дыма.

Вскочив возьми ноги, аз многогрешный отряхнул испачканные получи коленях брюки, да невыгодный решился направляться следовать ним следом. Барон подошел ко костру; против ему поднялись бородатые мужики во защитной форме да косматых желтых папахах.

– Здорово, ребята! – истошно заорал Юнгерн залихватским командирским басом. – Как оно?

– Стараемся, ваше высокоблагородие! Ничего, живем! Слава Богу! – послышалась разноголосица во ответ. Барона обступили со всех сторон, равным образом возлюбленный окончательно скрылся изо виду. Чувствовалось, в чем дело? бойцы его любят.

Я заметил, что-то ко ми через костра по рукам терец во желтой папахе. У него было перед того зверское лицо, аюшки? получай не уходите автор испугался, однако успокоился, заметив у него во руке граненый микрофон сине-зеленого стекла.

– Чего, барин, – ощерился он, подойдя, – небось, перетрухнул?

– Да, – сказал я, – поглощать немного.

– Ну что-то около поправься, – сказал станичник равным образом протянул ми стакан.

Я выпил. Это была водка. Почти зараз а ми подлинно итак легче.

– Благодарю. Очень кстати.

– Что, – спросил казак, принимая несущественный стакан, – со господином бароном дружитесь?

– Так, – неопределенно сказал я, – знакомы.

– Строгий он, – заметил казак. – Все соответственно режиму. Сейчас приставать будут, а позднее для проблема отвечать. То очищать они оспаривать будут. А ваш покорнейший слуга ранее отстрелялся. Уезжаю сегодня. Навсегда.

Я поглядел получай него – подле ближнем рассмотрении сделано безвыгодный казалось, аюшки? на его лице вкушать отчего-то зверское, легко его внешний вид были грубыми, обветренными равным образом опаленными горным солнцем. Больше того, вопреки получи и распишись всю беззастенчивость сего лица, ему было присуще задумчивое да будто бы даже если мечтательное выражение.

– Тебя как бы зовут-то? – спросил ваш покорнейший слуга казака.

– Игнатом, – ответил тот. – А тебя, значит, Петром?

– Да, – сказал я, – а чей твоя милость знаешь?

Игнат малость улыбнулся.

– Сам автор от Дону, – сказал он. – А ты, видать, с столицы?

– Да, – сказал я, – питерский.

– Так ты, Петр, ноне для костру неграмотный ходи. Господин магнат безграмотный любят, при случае подхватывать мешают. А ну-ка от тобой тогда посидим равно послушаем. А зачем неграмотный поймешь, беспричинно моя персона объясню.

Я пожал плечами равно сел бери землю, скрестив по-турецки ноги.

Действительно, неподалёку костра происходило отчего-то странное. Казаки во желтых папахах расселись полукругом, а барон, ничуть по образу хормейстер, встал пизда ними равным образом поднял руки.

– Ой, так неграмотный вечерок правда неграмотный ве-е-ечер, – запели строгие мужские голоса, – ми ей-ей малым недовольно спало-ось…

– Люблю эту песню, – сказал я.

– Как но твоя милость ее барин, влюбиться в кого можешь, разве безвыгодный слышал никогда? – спросил Игнат, присаживаясь рядом.

– Почему а неграмотный слышал? Это во всяком случае старушка казачья песня.

– Не, – сказал Игнат. – Путаешь. Эту песню хозяин магнат с заранее обдуманным намерением к нас сочинили, чтоб да мы не без; тобой пели да думали. А дай тебе нам лучше зафиксировать было, на ней равно плетение словес такие же, в качестве кого во праздник песне, для которую твоя милость говоришь, равно музыка.

– В нежели а тем временем заключается его участие? – спросил я. – Я имею во виду, как бы тут-то допускается отличить ту песню, которая была раньше, ото той, которую патрон магнат сочинил, буде после этого равным образом языкоблудие такие же, равно музыка?

– А у праздник песни, которую глава магнат сочинили, доминанта решительно другой. Вот послушай, объясню. Слышь, поют: «мне малым недостаточно спалось согласен изумительный сне привиделось». Это знаешь что такое? значит? Что по малой мере равно безвыгодный спалось, а всё-таки так же привиделось вроде бы умереть и безграмотный встать сне, понимаешь? То кушать разницы слыхом не слыхать – который спи, зачем далеко не спи, до сей времени одно сон.

– Понимаю, – сказал я. – А дальше?

Игнат дождался следующего куплета.

– Вот, – сказал он. – Слушай. «Мне закачаешься сне привиделось, якобы коник моего черный разрезвился, расплясался, разыгрался подо мной». А шелковица весь башковитость скрыта. Ты особа образованный, знаешь, наверно, принимать во Индии такая древняя кодекс – Ебанишада.

– Знаю, – сказал я, неотлагательно вспомнив в отношении недавнем разговоре от Котовским.

– Так смотри с годами написано, почто у человека да мозгу мало – сие вроде у казака лошадь. Все минута заранее нас движет. Только владелец магнат говорят, ась? в данный момент у людей отнюдь другой породы коленкор пошел. Никто от этой своей лошадью совладеть безвыгодный может, равным образом оттого она, не грех сказать, удила закусила, да отнюдь не верховой в эту пору ей управляет, а симпатия его камо хочет, тама равно несет. Так что-нибудь кавалер равным образом вникать забыл, в чем дело? спирт бог знает куда попасть хотел. Куда выезженная выбредет, после этого равно едет. Господин магнат хоть книгу нам обещали отправить специальную, называется «Всадник вне головы» – симпатия почитай бы для специальном примере оборона сие написана. Но забывают постоянно время. Люди смерть до чего занятые. И в таком случае полоз такое спасибо, что…

– А в будущем что? – перебил я.

– Дальше? Что дальше. «А есаул-то свой догадлив был, некто сумел греза моего разгадать… Ой верно пропадет, некто говорил мне, твоя буйна голова». Ну, для есаула обоснованно – сие владыка магнат оборона себя эдак сложили, они у нас равным образом то правда догадливые. Да равным образом касаясь головы в свою очередь популярно – сие из первых рук по мнению Ебанишаде. Раз сметка где-то расплясался, что-то лично безвыгодный знает, куда ни на есть едет, в таком случае ему, понятное дело, только лишь пропадать. И до этого времени шелковица доминанта безраздельно есть. Это ми не далее как только лишь барин магнат сказали сверху ухо. Такой смысл, сколько всю эту башковитость людскую совершенно одно на этом месте сказать придется. Но крушиться безвыгодный надо, повелитель магнат сказали, оттого далеко не надо, ась? самого главного целое сие невыгодный касаемо. Потому равно поется, который неграмотный твоя милость самопроизвольно пропадешь, а токмо руководитель твоя буйная. А ей всё-таки равняется тама да дорога.

Игнат задумчиво уперся руками на подбородок да замолчал, вслушиваясь во пение:

Ой, ей-ей подули газы злы-ы-е

Да-а вместе с восточной стороны-ы

И сорвали желту шапку

С моей буйной головы…

Я некоторое промежуток времени ожидал комментария, только его никак не последовало. Тогда моя особа самолично решился перейти молчание.

– Насчет ветров вместе с востока автор этих строк пока что постигнуть могу, – сказал я, – что говорится, ex orienta lux[4]. Но с каких щей шапку-то срывает?

– А чтоб привязанностей безграмотный было.

– А благодаря чего камилавка желтая?

– Так ты да я ж Гелугпа. Вот да шапки у нас желтые. Были бы Кармапа, в такой мере капелюх была бы красная. А коли бы были Бон-по, в качестве кого нате Дону, таково возлюбленная бы черная была. Но сущность вслед за во всех отношениях сим одна. Как единица стушевываться будет, этак какая ей между тем разница, какая получи и распишись ней была шапка? А от видоизмененный стороны приблизиться – там, идеже свобода начинается, никакие цвета еще шиш отнюдь не значат.

– Да, – сказал я, – отлично вам повелитель магнат обучил. Только аюшки? а сие следовать самое главное, что-то начинается, в некоторых случаях буйна один пропадает?

Игнат трудно вздохнул.

– Вот тут-то равным образом фокус, – сказал он. – Господин магнат об этом весь круг бал спрашивают. А заявить сам черт безграмотный может, несмотря на то безвыездно да стараются. Ты уж на что знаешь, в чем дело? бывает, в отдельных случаях кто такой изо ребят сверху этакий альтернатива отвечает?

– Откуда но ми знать, – сказал я.

– Господин магнат его махом но переводит во Особый Полк Тибетских Казаков. Это нисколько отличный жанр войск. Можно сказать, краса равным образом реноме всей Азиатской Конной Дивизии. Хотя, неравно подумать, безграмотный помещение такому полку на конной дивизии, поелику в чем дело? те, который во нем служат, безграмотный для лошадях ездят, а сверху слонах.

Я подумал, что-то передо мной, скорей всего, одинокий с тех вралей-самородков, которые безграмотный задумываясь сочинят историю все в одинаковой степени кто степени неправдоподобия, хотя уснастят ее таким счетом реальных деталей, в чем дело? на худой конец нате секунду, однако заставят на нее поверить.

– Как но со слона-то в клетку рубить? – спросил я. – Неудобно будет.

– Неудобно, где-то для так симпатия да служба, – сказал вместе с усмешкой Игнат равно поднял держи меня глаза. – Не веришь, барин? Ну равным образом отнюдь не верь. Я, доколе в злоба дня господина барона неграмотный ответил, равно как отнюдь не верил. А не долго думая поуже равно веровать невыгодный надо, вследствие чего в чем дело? знаю все.

– Так ты, значит, для нынешний спрос ответил?

Игнат не фунт изюма кивнул головой.

– Потому равно хожу теперь, что человек, соответственно полю. А безграмотный для огню жмусь.

– Что но твоя милость сказал барону?

– А что-то ваш покорнейший слуга сказал, так тебе безвыгодный поможет, – сказал Игнат. – Тут далеко не из рта полагается отвечать. И отнюдь не с головы.

Некоторое сезон да мы от тобой молчали; Игнат, казалось, по части чем-то задумался. Вдруг возлюбленный поднял голову.

– А чтоб шлепанцы твоей здесь неграмотный было да владыка магнат идут. Так аюшки? миг нам от тобой попрощаться.

Я оглянулся да увидел высокую худую фигуру барона. Он приближался для месту, идеже сидели наш брат из Игнатом. Игнат встал; пишущий эти строки получи некоторый событие последовал его примеру.

– Ну что, – спросил магнат Игната, подойдя, – готов?

– Так точно, – ответил Игнат, – готов.

Барон сунул двойка пальца на морда да абсолютно по-бандитски свистнул. После сего произошло неизвестно что вовсе неожиданное равным образом невообразимое.

Из-за узкой полосы невысоких кустов, поднимавшейся из-за нашими спинами, сверх ожидания вышел безмерный пребелый слон. Он появился то-то и есть по поводу кустов, ежели и сообразно высоте был разок во цифра их выше, равным образом моя персона целиком и полностью безграмотный во силах объяснить, в духе сие произошло. Не ведь так чтобы спирт был маленьким во оный момент, от случая к случаю появился, а потом, приближаясь ко нам, вырос во размерах во малость раз. И далеко не ведь с намерением дьявол вышел за какой-то невидимой стены, совпадавшей за своему расположению вместе с этими кустами. Выходя ради кустов, великан саванны сделано был легендарно огромным, равно дружно из тем некто вышел вот поэтому и есть с подачи крохотной полоски кустов, следовать которой сомнительно ли могла бы обнаружиться равно овца.

Со мной повторилось так но самое, сколько да порядком минут назад, – ми показалось, зачем вопрос дней аз многогрешный пойму нечто архи важное, который в скором времени станут видны спрятанные из-за покровом реальности знакомства равно тяги, которые приводят на ход безвыездно вокруг. Но сие чувствование прошло, а грандиозный снег толстяк остался хуй нами.

У него было цифра бивней – по мнению три не без; каждой стороны. Я решил, ась? галлюцинирую, хотя следом сообразил, аюшки? буде то, зачем мы вижу – галлюцинация, так не похоже ли возлюбленная очень отличается в области своей природе через общей сложности остального.

Игнат подошел для слону равно ловко вскарабкался сверху него в области расположенным союзник около другом бивням, которые образовывали некое похожесть лестницы. Вел возлюбленный себя так, как всю общежитие пред сим всего лишь да делал, что такое? объезжал белых слонов от вшестеро бивнями для пригрезившихся кому-то плоскогорьях, – повернувшись для костру, идеже в молчании сидели фигурки во коричневато-зеленый равным образом желтых шапках, спирт помахал им рукой, повернулся да ударил слона пятками. Слон двинулся вперед, ес серия шагов, а в рассуждении сего ваш покорный слуга увидел ослепительную вспышку света, во которой некто исчез. Вспышка была этакий яркой, аюшки? едва вместе с одну секунду ваш покорнейший слуга невыгодный видел вместе ничего, за исключением ее желто-фиолетового отпечатка для сетчатке моих глаз.

– Забыл предупредить, ась? достаточно вспышка, – сказал Юнгерн. – Это вообще-то противопоказано ради зрения. У нас во Азиатской Конной Дивизии во таких случаях было приличествует ограждать зеницы повязкой изо черной материи.

– А что, такие случаи постоянно бывали?

– Раньше да, – сказал барон. – Бывало, зачем да по части нескольку крат во день. При экой частоте общий ослепший можно. Это не долго думая люди некогда измельчал. Ну что, прошло? Видите?

Я сейчас стал дифференцировать окружающие предметы.

– Вижу, – сказал я.

– Хотите, покажу вам, по образу сие некогда когда-то?

– А равно как ваша милость собираетесь сие сделать?

Вместо ответа магнат вытащил с ножен шашку.

– Смотрите получи и распишись лезвие, – сказал он.

Я поглядел сверху край и, в качестве кого бери киноэкране, увидел возьми ярко-белой полосе стали подвижное изображение. Это был песчанистый бархан, нате котором стояла пучок офицеров. Их было рядом десяти человек; для некоторых была обыкновенная военная форма, а тандем или — или трое были на папахах равно маскировочных казачьих балахонах от чем-то небось патронташей бери месте нагрудных карманов. Все они были во черных повязках сверху глаз, равно их головы были повернуты во одном направлении. Я внезапно узнал средь стоящих сверху холме Чапаева – вопреки возьми повязку, которая скрывала его глаза. Он казался несравнимо моложе, равным образом нате его висках никак не было седины. Одной рукой симпатия прижимал для повязке в глазах маленький охотничий бинокль, а остальной похлопывал себя стеком в области сапогу. Мне показалось, в чем дело? индивидуальность во казачьей форме под боком с Чапаева – магнат Юнгерн, однако ваш покорный слуга безвыгодный успел его разглядеть, поелику в чем дело? острие повернулось равно стоящие получи холме исчезли. Теперь автор этих строк видел бесконечную акватория пустыни. Вдали, выделяясь возьми фоне яркого неба, двигались двойка силуэта. Приглядевшись, пишущий эти строки сумел распознать контуры двух слонов. Они были чересчур далеко, так чтобы позволяется было увидеть всадников, которые казались легко крошечными выступами в их спинах. Вдруг кругозор залило нетерпимо ярким светом, а в некоторых случаях дьявол угас, остался лишь сам слон. На холме зааплодировали. И мгновенно а моя особа увидел вторую вспышку.

– Барон, автор где-то без участия око останусь, – сказал я, отводя суждение через лезвия.

Юнгерн убрал шашку во ножны.

– Что сие немного погодя желтое получи траве? – спросил я. – Или сие у меня пятна преддверие глазами?

– Нет, безграмотный пятна, – сказал барон. – Это шапочка Игната.

– А, буйны газы сорвали? С восточной стороны?

– С вами безоговорочно премило беседовать, Петр, – сказал барон, – всегда понимаете. Хотите взять хоть ее держи память?

Я нагнулся равно поднял ее из земли. Папаха пришлась ми вроде крат впору. Некоторое миг пишущий эти строки размышлял, что-нибудь ми выделывать со своей, – отнюдь не придумав нисколько лучше, автор не мудрствуя лукаво бросил ее получи и распишись землю.

– На самом деле пишущий эти строки понимаю далече безвыгодный все, – сказал я. – Чего, например, пишущий эти строки отнюдь не понимаю совершенно, сие идеже вас во таковский глухомани раздобыли слона.

– Милый Петр, – сказал барон, – кругом нас бродит невероятное численность невидимых слонов, поверьте ми в слово. Их во России больше, нежели ворон. Но неотложно аз многогрешный хотел бы изменить тему. Видите ли, вы уж эпоха назад, этак что-то дозвольте выговорить вы напоследках одну вещь. Может быть, самую главную.

– Какую?

– Насчет того, гораздо попадает человек, которому посчастливилось вылезть получай трон, находящийся нигде. Мы называем сие пространство «Внутренней Монголией».

– Кто сие «мы»?

– Считайте, сколько тост изволь в рассуждении Чапаеве да о мне, – сказал магнат вместе с улыбкой. – Хотя моя особа надеюсь, зачем во сие «мы» со временем не запрещается полноте привнести да вас.

– А идеже оно, сие место?

– В том-то да дело, аюшки? нигде. Нельзя сказать, сколько оно круглым счетом расположено на географическом смысле. Внутренняя Монголия называется круглым счетом безграмотный потому, в чем дело? симпатия в недрах Монголии. Она в утробе того, кто такой видит пустоту, ежели и речение «внутри» на этом месте полностью никак не подходит. И никакая сие в самом деле малограмотный Монголия, несложно в такой мере говорят. Что было бы глупей всего, круглым счетом сие пробовать разрисовать вам, что-нибудь сие такое. Поверьте ми получи и распишись изречение пускай бы бы на одном – адски стоит только лететь тама всю жизнь. И отнюдь не иногда во жизни сносно лучше, нежели угадать там.

– А в духе разобрать пустоту?

– Увидьте самого себя, – сказал барон. – Извините следовать непроизвольный каламбур.

Несколько секунд пишущий эти строки размышлял.

– Могу аз многогрешный существовать со вами откровенным?

– Конечно, – ответил Юнгерн.

– Место, идеже пишущий сии строки всего лишь зачем побывали, – автор этих строк имею во виду эту черную прерия со кострами – показалось ми порядком мрачным. Если Внутренняя Монголия, что касается которой ваша сестра говорите – хоть сколько-нибудь похожее, ведь мы сомнительно ли захотел бы дальше оказаться.

– Знаете что, Петр, – сказал Юнгерн не без; ухмылкой, – от случая к случаю вы, например, устраиваете разгул во каком-нибудь кабаке небось «Музыкальной Табакерки», в таком случае позволяется предположить, что такое? вас видите эскизно так но самое, зачем равным образом окружающие. Хотя сие как и немалый вопрос. Но там, идеже пишущий сии строки лишь ась? были, до сей времени беда индивидуально. Там пропал ничего, почто существовало бы, ась? называется, держи самом деле. Все зависит ото того, который в сие смотрит. Для меня, например, по сию пору кругом залито ослепительно ярким светом. А пользу кого моих ребят, – Юнгерн кивнул нате фигурки на желтых папахах, двигающиеся около костра, – около в таком случае но самое, который видите вы. Точнее, сие на вам округ ведь но самое, в чем дело? видят они.

– Почему?

– Знаете, что-нибудь такое визуализация? – спросил барон. – Когда масса верующих начинает возносить молитву какому-нибудь богу, дьявол впрямь возникает, притом в частности во пирушка форме, на которой его представляют.

– Я на курсе, – сказал я.

– Но ведь а самое относится ко всему остальному. Мир, во котором ты да я живем – прямо-таки коллективная визуализация, свершать которую нас обучают из рождения. Собственно говоря, сие в таком случае единственное, ась? одно колено передает другому. Когда достаточное часть людей видит эту степь, траву равно раннелетний вечер, у нас появляется случай быть свидетелем совершенно сие нераздельно из ними. Но какие бы склад никак не были нам предписаны прошлым, сверху самом деле и оный и другой с нас всё-таки в одинаковой мере видит во жизни лишь отсвет своего собственного духа. И кабы ваша сестра обнаруживаете окрест себя непроглядную темноту, ведь сие значица только, который ваше собственное внутреннее зона в виде ночи. Еще хорошо, аюшки? вам агностик. А ведь знаете, в какой мере во этой темноте шастало бы всяких богов равным образом чертей.

– Господин барон… – начал было я, только Юнгерн перебил:

– Только малограмотный думайте, сколько во этом глотать отчего-то унизительное на вас. Очень недовольно который пожалуйста признать, ась? симпатия ёбаный а во точности, равно как да отдельные люди люди. А будто сие неграмотный обычное накопления человека – восседать во темноте поблизости огня, зажженного чьим-то милосердием, равным образом ждать, что-то придет помощь?

– Может быть, ваша милость правы, – сказал я. – Но что такое? но такое каста Внутренняя Монголия?

– Внутренняя Монголия – в духе раз в год по обещанию равным образом принимать место, отколь приходит помощь.

– И что, – спросил я, – ваш брат затем бывали?

– Да, – сказал барон.

– Почему а вас в этом случае вернулись?

Барон не проронив слова кивнул во сторону костра, у которого жались молчаливые казаки.

– Да равно потом, – сказал он, – мы с того места получи самом деле никак не возвращался. Я да не долго думая там. А гляди вам, Петр, воистину период возвращаться.

Я огляделся.

– А куда, фактически говоря?

– Я покажу, – сказал барон.

Я заметил во его руке безнадежный вороненый бульдог равно вздрогнул. Барон засмеялся.

– Ну резон же, Петр, аюшки? вы? Нельзя впредь до эдакий степени отнюдь не надеяться людям.

Он сунул другую руку во приёмник шинели равно вынул сверток, тот или иной дал ему Чапаев. Развернув его, спирт показал ми самую обыкновенную чернильницу со черной пробкой.

– Смотрите получай нее внимательно, – сказал он, – да никак не отводите взгляда.

С этими словами спирт подбросил чернильницу ввысь и, в некоторых случаях симпатия отлетела через нас возьми неуд приближенно метра, выстрелил.

Чернильница превратилась на барашки синих брызг да осколков, которые, не уходи провисев во воздухе, осыпались получи стол.

Я пошатнулся и, с намерением малограмотный навалиться через внезапного головокружения, оперся рукой по отношению стену. Передо мной был стол, для котором была расстелена ужасно испорченная карта, а недалеко стоял раскрывший рыло Котовский. Со стола сверху павел капал растекающийся с лопнувшей лампы глицерин.

– Ну что, – сказал Чапаев, поигрывая дымящимся маузером, – понял, зачем такое ум, а, Гриша?

Котовский, обхватив руками лицо, повернулся равным образом выбежал получай улицу. Видно было, зачем симпатия пережил оченно сильное потрясение. Впрочем, так а не возбраняется было проговорить да о мне.

Чапаев повернулся ко ми да некоторое сезон стараясь неграмотный выпустить ни слова для меня смотрел. Вдруг некто наморщился равно сказал:

– А ну-кась дыхни!

Я подчинился.

– Ну равно ну, – сказал Чапаев. – Секунды неграмотный прошло, а еще нажрался. И отчего заголовок желтая? Почему шапочка желтая, а? Ты что, сучий кот, лещадь трибунал захотел?

– Так мы ж безраздельно стаканчик только…

– Малчать! Ма-алчать, тебе говорю! Тут множество ткачей прибыл, улаживать надо, а твоя милость блуждающий ходишь? Меня предварительно Фурмановым позоришь? А ну-ка поезжай отсыпаться! И единаче единовременно тебя вслед таким замечу, махом подина трибунал! А трибунал у меня – хочешь узнать, ась? такое?

Чапаев поднял нестандартный отникелированный маузер.

– Нет, Васюня Иванович, – сказал я, – невыгодный хочу.

– Спать! – повторил Чапаев. – И в эту пору ко койке следовать будешь, далеко не дыши ни возьми кого.

Я повернулся да сделай так для двери. Дойдя предварительно нее, ваш покорный слуга обернулся. Чапаев стоял у стола равным образом ужасающе глядел ми вслед.

– У меня только лишь одиночный вопрос, – сказал я.

– Ну?

– Я хочу сказать… Я поуже давненько знаю, ась? единственное реальное минута времени – сие «сейчас». Но ми непонятно, вроде дозволено уложить на него такую длинную преемственность ощущений? Значит ли это, зачем сей момент, буде околачиваться точно на нем равно никак не съезжать ни во прошлое, ни во будущее, допускается распялить накануне экий степени, что-нибудь станут возможны феномены по-видимому того, зачем мы только лишь который испытал?

– А несравнимо твоя милость собираешься его растягивать?

– Я патологически выразился. Значит ли это, почто нынешний момент, буква предел в среде прошлым равно будущим, да вкушать портун на вечность?

Чапаев пошевелил стволом маузера, равным образом моя особа замолчал. Некоторое миг некто смотрел бери меня со чувством, похожим для недоверие.

– Этот момент, Петька, равным образом снедать вечность. А никакая неграмотный дверь, – сказал он. – Поэтому во вкусе не грех говорить, зачем дьявол как-то происходит? Когда ж твоя милость исключительно на себя придешь…

– Никогда, – ответил я.

Глаза Чапаева округлились.

– Ты смотри, Петька, – сказал дьявол удивленно. – Неужто понял?

Оказавшись на своей комнате, мы стал думать, нежели себя занять, ради успокоиться. Мне вспомнился собрание Чапаева вносить приманка кошмары, равным образом ваш покорнейший слуга подумал относительно своем недавнем сне возьми японскую тему. В нем было целый ряд непонятного да путаного, так однако но ваш покорнейший слуга помнил его приблизительно вот всех деталях. Начинался спирт из того, зачем на странном подземном поезде объявляли обозначение следующей станции – сие названьице аз многогрешный помнил равным образом даже если знал, чей оно взялось: несомненно, мое сознание, подчиненное сложному кодексу таблица сновидений, вслед самолет поперед пробуждения создало его с имени лошади, которое выкрикивал подо моим окном какой-то боец, вдобавок оный вопль отразился одновременно во двух зеркалах, превратившись, выключая станции, на имя футбольной команды, разговором что касается которой моего гипнос кончался. Это означало, который сон, казавшийся ми бог подробным равным образом длинным, возьми самом деле занял далеко не свыше секунды, однако в дальнейшем сегодняшней встречи не без; бароном Юнгерном равным образом разговора вместе с Чапаевым ничто далеко не казалось ми удивительным. Сев вслед стол, ваш покорнейший слуга придвинул для себя стопку бумаг, обмакнул стиль на чернильницу равно крупными буквами вывел во верхней части листа: «Осторожно, двери закрываются! Следующая дочь „Динамо“!»

Работал мы долго, изрядно часов, же никак не успел вписать равно половины того, что-то помнил. Из точки, идеже касалось бумаги мое перо, выплывали детали да подробности, мерцавшие таким декадансом, почто почти заключение моя особа перестал хорошенько понимать, впрямь ли ваш покорный слуга записываю частный неясный другими словами начинаю фантазировать возьми его тему. Мне захотелось курить; взяв со стола папиросы, ваш покорный слуга спустился в двор.

Внизу была суета; доза прибывших нижний чин строилась на колонну; припахивало дегтем равно лошадиным потом. Я заметил крохотный полковой оркестр, стоявший петушком колонны – малость мятых труб равно колоссальный барабан, некоторый держал в ремне высоченный парень, близкий нате безусого Петра Первого. Не знаю, почему, однако ото вида сего оркестра автор испытал невыразимую тоску.

Командовал построением оный самый личность вместе с сабельным шрамом получи и распишись щеке, которого ваш покорнейший слуга видел изо окна. Перед моими глазами встали заснеженная участок у вокзала, затянутая кумачом трибуна, Чапаев, разрубающий круг желтой крагой, равным образом таковой человек, заслуживающий у ограждения равно вдумчиво показывающий головой на возражение сверху из рук вон плохо бессмысленные фразы, которые Чапаев обрушивал сверху построение заснеженных бойцов. Это, несомненно, был Фурманов. Он повернул физиомордия на мою сторону, равно я, предварительно нежели спирт сумел меня узнать, нырнул на дверца усадьбы.

Поднявшись ко себе, ваш покорнейший слуга лег получи и распишись постель да уставился на потолок. Мне вспомнился сидевший у потустороннего костра бритоголовый толстяк вместе с бородой, равно моя особа вспомнил его фамилию – Володин. Откуда-то изо глубин моей памяти появилась кафельная зала из укрепленными для полу ванными равно настоящий Володин, нагой да мокрый, по-жабьи глубокосидящий для полу рядышком одной с них. Мне показалось, почто автор этих строк вопрос дней вспомню кое-что еще, да туточки изумительный дворе запели трубы, трудно ухнул полковой барабан, равно тьма-тьмущая ткачей, знаменитый ми за давней железнодорожной ночи, грянул:

Белая армия, чернявый магнат

вновь готовят нам ценный трон.

Но ото тайги давно британских морей

Красная Армия всех сильней!!!

– Идиоты, – прошептал я, поворачиваясь для стене равным образом чувствуя, что ми получи шары наворачиваются рев бессильной ненависти для этому миру, – Боже мой, какие идиоты… Даже малограмотный идиоты – тени идиотов… Тени в мгле…

0

– А почему, действительно говоря, вы показалось, что-нибудь они похожи бери тени? – спросил Тимурка Тимурович.

Володин нервозно дернулся, хотя ремни, прижимавшие его пакши да айда ко гаротте, малограмотный дали ему повредиться в уме из места. На его лбу блестели крупные перлы пота.

– Не знаю, – сказал он. – Вы но спросили, аюшки? ваш покорный слуга думал на оный момент. Вот моя особа да думал, который буде бы недалеко оказался энский не нашего прихода наблюдатель, спирт бы, наверно, подумал, в чем дело? я нереальны, что-то пишущий сии строки без труда шутка теней да отблесков огня. Я но сказал, который затем теплина был. Хотя, Тима Тимурович, тутовник сейчас всё-таки зависит ото сего наблюдателя…

Костер получи и распишись поляне лишь начинал развиваться да давал малоубедительно света, ради рассеять мглу да выхватить из темноты сидящих окрест него людей. Они казались нетрудно размытыми призрачными тенями, которые падали бери скрытый с взора защита с головешек равным образом комьев земли, лежащих у огня. Может быть, на некотором высшем смысле где-то оно да было. Но, ввиду концевой автохтонный неоплатоник пока что прежде прежде XX съезда партии перестал стыдиться, сколько у него питаться тело, во радиусе ста километров ото поляны начаться для такому выводу было некому.

Поэтому самое лучшее произнести нетрудно – на полутьме окрест костра сидело три лба. Причем такого вида, что, переживи свой неоплатоник XX встреча со всеми последующими прозрениями равным образом выйди с сооружение держи огонек перекинуться словом от приезжими что касается неоплатонизме, он, вернее всего, получил бы тяжелые увечья моментально со временем того, по образу ответ «неоплатонизм» нарушило бы тишину ночи. Судить об этом не возбраняется было до множеству признаков.

Главным изо них был законный под боком ото костра дорогостоящий самурайский джип-амфибия «Харбор Пирл». Другим признаком была огромная лебедка, помещавшаяся получи и распишись носу «джипа» – безделушка окончательно бесполезная на повседневной жизни, так частая бери бандитских машинах. (Антропологи, занимающиеся исследованием «новых русских», считают, что такое? получи разборках такими лебедками пользуются вроде тараном, а есть такие ученые аж усматривают во их широком распространении косвенное дача показания давным-давно чаемого возрождения национальной духовности – вместе с их точки зрения, лебедки выполняют мистическую функцию носовых фигур, украшавших во время оно славянские ладьи). Словом, было ясно, почто семя получи «джипе» приехали серьезные – такие, около которых скорее получай всяк происшествие невыгодный выговаривать лишних слов. Они вполголоса переговаривались.

– По скольку мрамор надо, а, Володин? – спросил единовластно изо них.

– Кому сколько, – ответил Володин, разворачивая возьми коленях хлопчатобумажный сверток. – Я, например, сообразно сто уж ем. А тебе бы советовал мрамор со тридцати начать.

– А хватит?

– Хватит, Шурик, – сказал Володин, деля начинка свертка, темную горку неизвестно почему сухого равно ломкого, получи три неравных части. – Еще по мнению всему лесу будешь бегать, искать, идеже бы спрятаться. И ты, Колян, летать будешь.

– Я? – басом спросил незаинтересованный с сидевших у костра. – Это с кого но ваш покорнейший слуга носиться буду?

– От себя, Колян. От себя самого, – ответил Володин.

– Да ваш покорнейший слуга ни ото кого на жизни отнюдь не бегал, – сказал Колян, принимая свою порцию во ладонь, похожую бери пикап игрушечного самосвала. – Ты следовать базаром-то следи. Чего сие автор ото себя побегу? Как сие общо составлять может?

– Это токмо получи примере втолковать можно, – сказал Володин.

– Давай нате примере.

Володин маленько подумал.

– Ну представь, который приходит ко нам во контора тот или другой гад, делает щупальцы амфитеатром равным образом говорит, аюшки? поверять надо. Чего деять будешь?

– Завалю козла, – сказал Колян.

– Ты чего? Прямо во офисе валить? – спросил Шурик.

– Не колышет. За пальцовку отвечают.

Шурик похлопал Коляна в соответствии с плечу, повернулся для Володину равным образом успокаивающе сказал:

– Не на офисе, конечно. Стрелку назначим.

– Хорошо, – сказал Володин. – Значит, стрелку, да? А потом? Пусть Колян скажет.

– Ну как, – отозвался Колян. – Потом приедем. Когда сабан сей подвалит, скажу – братишка, объявись, который такой. Он тереть начнет, а моя персона подожду минуту, головой покиваю равным образом шмальну… Ну а дальше остальных.

Он поглядел сверху горку темной трухи нате ладони равно спросил:

– Чего, непосредственно что-то около равным образом глотать?

– Сначала прожуй, – сказал Володин.

Колян отправил предмет ладони во рот.

– Грибным супом пахнет, – сообщил он.

– Глотай, – сказал Шурик. – Я съел, нормально.

– Значит, шмальнешь, – задумчиво сказал Володин. – А коли они вам самих около волыны поставят?

Колян ряд секунд размышлял, двигая челюстями, дальше сглотнул равно как по писаному сказал:

– Не, малограмотный поставят.

– Хорошо, – сказал Володин, – а твоя милость его как, стойком во машине валить будешь, издалека, или — или исчерпаться дашь?

– Выйти дам, – сказал Колян. – В машине всего лохи валят. Дырки, кровь. Зачем материал портить. Лучший вариация – сие чтоб возлюбленный для нашей машине подошел.

– Ладно. Пусть первый версия будет. Представь, сколько некто изо своей аппаратура вылез, подошел для твоей, да всего-навсего твоя милость просить собрался, глядь…

Володин выдержал значительную паузу.

– Глядь, а сие безвыгодный он, а твоя милость сам по себе равным образом есть. А тебе ударять надо. Теперь скажи, поедет через такого крыша?

– Поедет.

– А нет-нет да и кровля едет, заднего врубить далеко не западло?

– Не западло.

– Так твоя милость врубишь, раз в год по обещанию безвыгодный западло?

– Раз безграмотный западло, конечно.

– Вот равным образом выходит, ась? твоя милость через себя побежишь. Понял?

– Нет, – за паузы сказал Колян, – невыгодный понял. Если сие неграмотный он, а я, в таком случае аз многогрешный позднее где?

– Ты равно поглощать он.

– А он?

– А некто – сие ты.

– Не пойму никак, – сказал Колян.

– Ну смотри, – сказал Володин. – Можешь себя представить, сколько ни плошки окрест нет, а кушать лишь ты? Всюду?

– Могу, – сказал Колян. – У меня приближенно пару раз в год по обещанию через черной было. Или ото кукнара, безграмотный помню.

– Так что твоя милость во него если на то пошло шмальнешь, коли окрест всего ты? В любом раскладе себя блямбу да припаяешь. Крыша поехала? Поехала. И чем того ради шмалять, твоя милость коньки вставишь. Теперь подумай, зачем по части понятиям выходит? Выходит, в чем дело? твоя милость через себя равным образом побежишь.

Колян протяжно думал.

– Шурик шмальнет, – сказал напоследях он.

– Так спирт но на тебя попадет. Ведь кушать лишь ты.

– Почему, – вмешался Шурик. – У меня-то приют далеко не поехала. Я на кого приходится шмальну.

На настоящий единовременно на долгое время задумался Володин.

– Не, – сказал он, – в такой мере безвыгодный объяснишь. Пример неудачный. Сейчас, грибочки придут, если на то пошло продолжим.

Следующие мало-мальски минут прошли на тишине – сидящие у костра открыли ряд банок консервов, нарезали колбасы равным образом выпили водки – сие было произведено молча, на правах будто бы весь большей частью произносимые подле этом пустословие были мелки равно неуместны держи фоне отчего-то мрачно-невысказанного, объединяющего присутствующих.

Выпив, сидящие круглым счетом но не проронив ни слова выкурили сообразно сигарете.

– А с какой радости не вдаваясь в подробности у нас таковой торжище пошел? – предисловий спросил Шурик. – В смысле насчет стрелку, для крышу?

– А Володин говорил, аюшки? пишущий сии строки ото себя соответственно лесу рыскать будем, эпизодически лешье мясо придут.

– А. Понял. Слушай, а благодаря этому этак якобы – придут, приход? Откуда они общо приходят?

– Это твоя милость меня спрашиваешь? – спросил Володин.

– Да даже тебя, – ответил Шурик.

– Я бы сказал, что такое? внутри приходят, – ответил Володин.

– То кушать что, они вслед за тем по сию пору миг равно сидят?

– Ну на правах бы да. Можно равным образом таково сказать. И безвыгодный всего только они, кстати. У нас среди – огулом наслаждение во мире. Когда твоя милость что-нибудь глотаешь alias колешь, твоя милость прямо высвобождаешь какую-то его часть. В наркотике-то кайфа нет, сие но без затей пигмент иначе говоря чисто грибочки… Это по образу ключик через сейфа. Понимаешь?

– Круто, – задумчиво сказал Шурик, чего-то начав сплетать головой сообразно караульный стрелке.

– В натуре круто, – подтвердил Колян, да получай мало-мальски минут щебетанье паки стих.

– Слушай, – ещё раз заговорил Шурик, – а видишь там, внутри, сего кайфа много?

– Бесконечно много, – ярко сказал Володин. – Бесконечно равным образом без меры много, равно инда таковский есть, какого твоя милость ни в жизнь на этом месте никак не попробуешь.

– Бля… Значит, в середине вроде сейф, а на этом сейфе кайф?

– Грубо говоря, да.

– А дозволено медведь оный взять? Так сделать, чтоб через сего кайфа, кой внутри, потащило?

– Можно.

– А как?

– Этому всю житьё потребно посвятить. Для чего, по-твоему, людишки на монастыри уходят равным образом всю бытие тама живут? Думаешь, они затем лбом что касается паркет стучат? Они со временем прутся по-страшному, вдобавок так, вроде твоя милость после этого себя следовать тысячу гринов никак не вмажешь. И всегда, понял? Утром, днем, вечером. Некоторые пусть даже от случая к случаю спят.

– А с зачем они прутся? Как сие называется? – спросил Колян.

– По-разному. Вообще дозволяется сказать, почто сие милость. Или любовь.

– Чья любовь?

– Просто любовь. Ты, в некоторых случаях ее ощущаешь, поуже невыгодный думаешь – чья она, зачем, почему. Ты не выделяя частностей уж далеко не думаешь.

– А твоя милость ее ощущал?

– Да, – сказал Володин, – было дело.

– Ну да наравне она? На что-то похоже?

– Сложно сказать.

– Ну на худой конец примерно. Что, на правах черная?

– Да зачем ты, – поморщившись, сказал Володин. – Черная согласно сравнению от ней говно.

– Ну а что, как во вкусе героин? Или винт?

– Да нет, Шурик. Нет. Даже равно уравнивать малограмотный пробуй. Вот представь, твоя милость винтом протрескался, равным образом тебя поперло – ну, скажем, день склифосовский переть. Бабу захочешь, безвыездно такое, да?

Шурик хихикнул.

– А после кальпа пятиться назад будешь. И, небось, согласну начнешь – согласен нате пенис ми постоянно сие нужно было?

– Бывает, – сказал Шурик.

– А после этого – что вставит, приблизительно сделано безвыгодный отпустит никогда. И дерьмовый бабы далеко не нужно будет, ни сверху какую хавку отнюдь не пробьет. Ни отходняка отнюдь не будет, ни ломки. Только будешь молиться, чтоб фартило равным образом перло. Понял?

– И круче, нежели черная?

– Намного.

Володин нагнулся надо костром равным образом пошевелил ветки. Сразу но вспыхнул огонь, притом приблизительно сильно, можно представить во теплин`а плеснули бензина. Пламя было каким-то странным – через него летели разноцветные искры необычайной красоты, да свет, упавший получай лица сидящих вокруг, также был необычным – радужным, мягким равно надо же глубоким.

Теперь сидящие у костра стали важнецки видны. Володин был полным, кругловатым человеком планирование сорока, из бритой на-нет головой равно короткий аккуратной бородкой. В целом возлюбленный был похож получай цивилизованного басмача. Шурик был худым вертлявым блондином, делавшим жуть бессчётно мелких бессмысленных движений. Он казался слабосильным, да во его постоянном нервном дерганье проглядывало черт знает что в подобный мере пугающее, который перемещенный Колян около вместе с ним казался щенком волкодава. Словом, разве Шурик олицетворял крутой субчик питерского бандита, в таком случае Колян был типичным московским лоходромом, явление которого было талантливо предсказано футуристами основания века. Он круглый в качестве кого бы состоял с пересечения простых геометрических тел – шаров, кубов да пирамид, а его четвертушка обтекаемая луковица напоминала оный самый камень, который, за выражению евангелиста, выкинули строители, же тот или иной тем безвыгодный в меньшей мере стал краеугольным во новом здании российской государственности.

– Вот, – сказал Володин, – пришли грибочки.

– Ну, – подтвердил Колян. – Еще как. Я целых изголуба-синий полный стал.

– Да, – сказал Шурик. – Мало неграмотный кажется. Слушай, Володин, а твоя милость сие серьезно?

– Что – «это»?

– Ну, по поводу того, аюшки? позволено экой пер в всю проживание устроить. Чтоб тащило всегда время.

– Я отнюдь не говорил, аюшки? сверху всю жизнь. Там некоторые люди понятия.

– Ты но самостоятельно говорил, что-нибудь всегда миг лезть будет.

– Такого в свой черед безграмотный говорил.

– Коль, говорил он?

– Не помню, – пробубнил Колян. Он, казалось, ушел с разговора равным образом был занят чем-то другим.

– А что такое? твоя милость говорил? – спросил Шурик.

– Я далеко не говорил, что-нибудь совершенно время, – сказал Володин. – Я сказал «всегда». Следи вслед за базаром.

– А какая разница?

– А такая, который там, идеже данный наслаждение начинается, никакого времени нет.

– А аюшки? тама лакомиться тогда?

– Милость.

– А что-то еще?

– Ничего.

– Не весть врублюсь что-то, – сказал Шурик. – Что симпатия тогда, на пустоте висит, помилование эта?

– Пустоты дальше в свой черед нет.

– Так что-нибудь а есть?

– Я а сказал, милость.

– Опять неграмотный врубаюсь.

– Ты малограмотный расстраивайся, – сказал Володин. – Если б беспричинно прямо-таки уяснить себе дозволено было, без дальних разговоров бы пол-Москвы на заморский счёт перлось. Ты пошевели мозгами – грамм кокаина двум сотни стоит, а здесь халява.

– Двести пятьдесят, – сказал Шурик. – Не, нечто тутовник малограмотный так. Даже неравно бы замысловато вничь было, постоянно так же оборона сие сыны Земли бы знали да перлись. Додумались а с солутана наркотик делать.

– Включи голову, Шурик, – сказал Володин. – Вот представь, что-то твоя милость кокаином торгуешь, да? Грамм – двести полтинник баксов, да не без; каждого грамма твоя милость червон гринов имеешь. И во месяц, скажем, пятьсот грамм продал. Сколько будет?

– Пятьдесят штук, – сказал Шурик.

– А в настоящий момент представь, который какая-то курва что-то около сделала, сколько на смену пятисот граммов твоя милость пяток продал. Что я имеем?

Шурик пошевелил губами, проговаривая какие-то тихие цифры.

– Имеем босый хуй, – ответил он.

– Вот именно. В «Макдональдс» не без; блядью спускаться хватит, а чтоб самому принюхаться – уж нет. Что твоя милость если на то пошло от этой падлой сделаешь, которая тебе эдак устроила?

– Завалю, – сказал Шурик. – Ясное дело.

– Теперь понял, отчего для сие шишка на ровном месте невыгодный знает?

– Думаешь, те, который своеволие пихает, следят?

– Тут безвыгодный во наркотиках дело, – сказал Володин. – Тут деньжонки стократ не чета замазаны. Ведь разве твоя милость ко вечному кайфу прорвешься, ни тележка тебе нужна никак не будет, ни бензин, ни реклама, ни порнуха, ни новости. И другим тоже. Что в то время будет?

– Пизда всему придет, – сказал Шурик да огляделся сообразно сторонам. – Всей культуре равно цивилизации. Понятное дело.

– Вот вследствие чего да неграмотный знает ни одна душа ради неизгладимый кайф.

– А кто такой до этого времени сие контролирует? – чуток подумав, спросил Шурик.

– Автоматически получается. Рынок.

– Вот токмо безвыгодный нужно ми сего базара для рынок, – сказал Шурик равным образом наморщился. – Знаем. Автоматически. Когда надо, автоматически, а в некоторых случаях надо, одиночными. А до этих пор скобу распространить – держи предохранитель. Кто-то бурая держит, равным образом все. Потом может узнаем, кто именно – парение беспричинно после сорок, далеко не раньше.

– Никогда невыгодный узнаем, – безвыгодный открывая глаз, сказал Колян. – Ты чего? Сам подумай. Когда у человека лумия гринов есть, спирт поуже сидит тихо, а разве который оборона него гнусить начнет, завалят сразу. А те, кто такой игреняя держат не ведь — не то господство там, они но до чего круче! Мы чего, пишущий сии строки какого-нибудь лоха прибьем иначе говоря дальше контора сожжем, равным образом все. Санитары джунглей. А сии могут танки подогнать, коли безвыгодный перетерли. А недовольно полноте – самолет. Да как например бомбу атомную. Вон постой – Дудаев вносить деньги перестал, равным образом наравне сверху него приёмом наехали, а? Если бы на свежий минута малограмотный спохватились, где-то симпатия вместе никому отдать деньги уж никак не пелена бы. Или относительно Белый жилище вспомни. Мы возьми «Нефтехимпром» эдак неужели сможем наехать?

– Чего твоя милость своим Белым домом грузишь, – сказал Шурик. – Проснулся. Мы политику никак не трогаем. У нас болтание в отношении вечном кайфе… Слушай… А на натуре… Ведь говорили в соответствии с ящику, почто Хасбулатов безвыездно период обдолбанный ходит. Может, они со временем не без; Руцким относительно нескончаемый блаженство поняли? И хотели во всем объединение телевизору рассказать, пошлепали Останкино брать, а их кокаиновая преступность безграмотный пустила… Не, сие еще верхушка едет.

Шурик охватил руками голову равно затих.

Лес около дрожал ровными радужными огнями непонятной природы, а на небе надо поляной вспыхивали удивительной прелести мозаики, никак не той же породы ни нате аюшки? изо того, почто встречает душа во своей изнурительной повседневности. Мир окрест изменился – спирт сделался незначительно побольше осмысленным да одушевленным, словно бы бы стало быть в конце концов понятно, на какого хрена бери поляне растет трава, с который-нибудь сие радости задувает вихрь равным образом горят звезды на небе. Но перевоплощение произошла далеко не только лишь не без; миром, хотя да со сидящими у костра.

Колян по образу бы втянулся самолично на себя, закрыл глаза, равным образом его маленькое квадратное лицо, как правило выражавшее хмурую досаду, об эту пору безвыгодный шибало в нос сверху себя отпечатка чувств да значительнее сумме напоминало оплывший часть несвежего мяса. Стандартный темно-каштановый прическа для его голове в свой черед один раз смялся да стал похож для меховую оторочку нелепой шапочки. Его двубортный ярко-розовый пиджачок на прыгающем свете костра казался каким-то древнетатарским боевым нарядом, а золотые пуговицы возьми нем походили получи и распишись бляшки изо кургана.

Шурик сделался пока что тоньше, вертлявей равным образом страшнее. Он походил нате организованный с дрянных досок каркас, бери который-нибудь числа полет отворотти-поворотти повесили просушивать какое-то отрепки да забыли, а во этом отрепья непостижимым образом затеплилась жизнь, согласен приблизительно утвердилась, почто многому около пришлось потесниться. В целом некто недостаточно походил бери живое предмет равно за своего кашемирового бушлата более общей сложности напоминал электрифицированное кукла матроса.

С Володиным никаких резких изменений далеко не произошло. Невидимый чекан как бы стесал до этого времени острые углы равно неровности его материальной оболочки, оставив лишь только мягкие равным образом плавные переходящие побратим во друга линии. Его моська отсюда следует капелька бледнее, а во стеклах очков отражалось чуточку значительнее искр, нежели летело через костра. Его движения в свою очередь приобрели закругленную размеренность равно правильность – словом, за многим признакам было видно, аюшки? персона ест лешье мясо поодаль никак не на главный раз.

– Уй, круто, – нарушил тишину Шурик, – ну-кась круто! Коль, твоя милость как?

– Никак, – сказал Колян, безграмотный открывая спекшихся глаз. – Огоньки какие-то.

Шурик повернулся для Володину и, позднее того, наравне вызванные его резким движением колебания эфира утихли, сказал:

– Слышь, Володин, а твоя милость сам-то знаешь, что на таковой нескончаемый блаженство попасть?

Володин промолчал.

– Не, ваш покорнейший слуга по сию пору понял, – сказал Шурик. – Типа аз многогрешный понял, с каких щей неграмотный знает миздрюшка равным образом с чего содомить для сие нельзя. Но мне-то скажи, а? Я но неграмотный лох. Буду себя на полутонах переться получи и распишись даче, равно все.

– Брось ты, – сказал Володин.

– Нет, твоя милость ми что, на натуре далеко не веришь? Думаешь, проблемы будут?

– Да нет, – сказал Володин, – отнюдь не думаю. Только ничто хорошего изо сего далеко не выйдет.

– Ну давай, – сказал Шурик, – неграмотный мурыжь.

Володин снял очки, тонко протер их краем рубашки равно вдругорядь надел.

– Тут самое становой хребет уяснить надо, – сказал он, – а на правах объяснить, неграмотный знаю… Ну вона помнишь, автор насчет внутреннего прокурора говорили?

– Помню. Это кто следовать волчий закон перевязать может. Как Раскольникова, кто бабку завалил. Думал, сколько его непубличный защитник отмажет, а безграмотный вышло.

– Точно. А вроде твоя милость думаешь, кто именно оный духовный прокурор?

Шурик задумался.

– Не знаю… Наверно, аз многогрешный самопроизвольно равно есть. Какая-то моя часть. Кто ж еще.

– А скрытый адвокат, кто тебя с него отмазывает?

– Наверно, равно как аз многогрешный сам. Хотя вот так фунт а именно выходит, почто моя особа лично сверху себя работа завожу да непосредственно себя отмазываю.

– Ничего странного. Так завсегда равным образом бывает. Теперь представь, который текущий твой моральный обвинитель тебя арестовал, однако твои внутренние адвокаты облажались, равным образом сел твоя милость на свою собственную внутреннюю мусарню. Так вот, вообрази, что-нибудь быть этом остается черт-те где четвертый, которого шишка на ровном месте никуда никак не тащит, кого запрещается наречь ни прокурором, ни тем, кому дьявол труд шьет, ни адвокатом. Который ни по мнению каким делам вовек никак не проходит – подобно да никак не урка, да невыгодный мужик, да неграмотный мусор.

– Ну представил.

– Так вона сей четвертый равно вкушать тот, который ото вечного кайфа прется. И описывать ему ни аза насчет оный дурь безвыгодный надо, понял?

– А кто такой данный четвертый?

– Никто.

– Его небрежно увидеть-то можно?

– Нет.

– Ну может неграмотный увидеть, а проникнуться хоть бы?

– Тоже нет.

– Так выходит, его равно в отлучке возьми самом деле?

– На самом деле, когда хочешь знать, – сказал Володин, – сих прокуроров равным образом адвокатов нет. Да равным образом тебя, на сущности, тоже. Уж разве кто-либо равным образом есть, эдак сие он.

– Не въезжаю ваш покорный слуга на твой базар. Ты выгодно отличается объясни, что такое? творить надо, с целью во бессрочный радость попасть.

– Ничего, – сказал Володин. – В том-то всегда равно дело, что-то нуль уделывать неграмотный надо. Как всего твоя милость что-нибудь уделывать начинаешь, моментально деятельность заводится, верно? Так?

– По понятиям словно так.

– Ну вот. А что профессия завели, эдак за единый вздох – прокуроры, адвокаты равно целое такое.

Шурик замолчал равно сделался неподвижен. Одушевлявшая его шакти моментом перешла для Коляну, тот или другой против всякого чаяния как пробудился – открыв глаза, дьявол пронзительно да исподлобья посмотрел получай Володина равно оскалился, блеснув палладиевой коронкой.

– А ты, Володин, нас тут-то нагрузил насчет внутреннего прокурора, – сказал он.

– Это почему? – удивленно спросил Володин.

– А потому. Мне в дальнейшем Вовчик Малой книгу одну дал, идеже весь относительно сие растерто, хоть куда растерто, во натуре. Ницше написал. Там, сука, высокопарно написано, чтоб здравый лицо отнюдь не понял, хотя до этого времени до уму. Вовчик особо одного профессора голодного нанял, посадил не без; ним пацана, тот или другой по-дружески кумекает, да они дуэтом вслед за месяцочек ее перед ума довели, беспричинно чтоб весь шайка огласить могла. Перевели получи неизвращенный язык. Короче, сего твоего внутреннего мента ухнуть надо, равным образом все. И ни одна душа о ту пору неграмотный заберет, понял?

– Ты что, Колян? – ласково да ажно на правах бы жалостливо спросил Володин. – Подумал, что-нибудь говоришь? Знаешь, что-нибудь следовать мента будет?

Колян расхохотался.

– От кого? От других внутренних ментов? Так на том-то да дело, что такое? требуется всех внутренних ментов грохнуть.

– Ну ладно, – сказал Володин, – допустим, твоя милость всех внутренних ментов грохнул. Так так-таки тут тобой внутренне присущий ОМОН займется.

– Я твой торжок получи километр первым долгом вижу, – сказал Колян. – Потом у тебя внутреннее ГБ будет, следом внутренняя совокупность «Альфа» да что-то около далее. А ваш покорнейший слуга тебе где-то скажу – всех их тукнуть надо, а впоследствии самому своим внутренним президентом стать.

– Ладно, – сказал Володин. – Допустим, стал твоя милость своим внутренним президентом. А разве у тебя сомнения появятся, в чем дело? готовить будешь?

– А ничего, – сказал Колян. – Подавить равно вперед.

– Значит, что ни говори тебе внутренние менты нужны будут, с намерением сомнения подавлять? А если бы сомнения большие, ведь равно внутреннее ГБ?

– Так они ж нынче получи меня корпеть будут, – сказал Колян. – Я а собственный частный президент. Четыре сбоку, ваших нет.

– Да, важно тебя Вовчик Малой подковал. Ну ладно, допустим, стал твоя милость своим внутренним президентом, равно очищать у тебя близкие собственные внутренние менты равным образом инда большая-большая должность внутренней безопасности со всякими дальше тибетскими астрологами.

– Вот именно, – сказал Колян. – Так, чтоб да около ни одна душа отнюдь не подошел.

– И ась? твоя милость в таком разе совершать будешь?

– А ась? захочу, – сказал Колян.

– Ну например?

– Ну как например бабу возьму равно в Канары поеду.

– А дальше что?

– Я а говорю, что-нибудь захочу. Захочу – искупаюсь пойду, захочу – бабу трахну, захочу – дури покурю.

– Ага, – сказал Володин, да на его очках блеснули красные языки огня, – покуришь дури. А тебя ото дури получи думку пробивает?

– Пробивает.

– Ну а ежели твоя милость президент, в таком случае равно мысли у тебя государственные должны быть?

– Ну да.

– Так вона моя особа тебе скажу, что такое? следом будет. Как твоя милость первоначальный единовременно дури покуришь, в такой мере пробьет тебя возьми государственную думку, да довольно твоему внутреннему президенту врождённый импичмент.

– Прорвемся, – сказал Колян, – внутренние танки введу.

– Да вроде твоя милость их введешь? Ведь кого бери думку пробило? Тебя. Значит, этому внутреннему президенту твоя милость самовольно импичмент равным образом объявишь. Так кто такой тут танки знакомить будет?

Колян промолчал.

– Сразу новоизобретённый руководитель будет, – сказал Володин. – А контия в чем дело? тут со старым буква самая священнодействие внутренней безопасности сделает, ради хуй новым выслужиться, аж пораздумать страшно.

Колян задумался.

– Ну равным образом что, – сказал симпатия неуверенно. – Новый директор беспричинно новоизобретённый президент.

– Так твоя милость а самовольно прошлым был, правда? Значит, кого о ту пору для внутренней Лубянке шлангом за почкам будут мочить? Молчишь? Тебя. Теперь подумай, в чем дело? отпустило – чтоб тебя внутренние менты после старуху забрали либо чтоб что бывшего внутреннего президента – изумительный внутреннее ГБ?

Колян наморщился, выставил первым делом растопыренные полукругом пальцы, собираясь кое-что сказать, но, видимо, на голову ему по непредвиденным обстоятельствам пришла неприятная мысль, поелику ась? дьявол нечаянно опустил голову равно сник.

– Ой, да… – сказал он. – Лучше, наверно, безграмотный соваться. Сложно все…

– Вот тебя внутренние менты равно повязали, – констатировал Володин. – А твоя милость говоришь – Ницше, Ницше… Да вместе с самим твоим Ницше знаешь зачем было?

Колян прочистил горло. От его губ отделился точно такой бери крохотного бультерьера плевочек да шлепнулся во костер.

– Гад ты, Володин, – сказал он. – Опять, сука, замазал все. Я на днях кинематография посмотрел по мнению видаку, «Палп фикшн», насчет американскую братву. Так ми быстро позднее было! Словно понял, в качестве кого водиться приходится дальше. А со тобой наравне ни поговоришь, этак немощь одна впереди… Я тебе этак скажу – аз многогрешный самоуправно ввек твоих внутренних ментов невыгодный встречал. А встречь – другими словами валить буду, либо — либо перед психа закошу.

– А к чему сих внутренних ментов валить? – вмешался Шурик. – Зачем сие надо, рано или поздно им отвязать можно?

– А что, внутренние менты равным образом берут? – спросил Колян.

– Конечно, берут, – сказал Шурик. – Ты третьего «Крестного отца» смотрел? Помнишь дальше дона Корлеоне? Он, чтоб с своих внутренних ментов отмазаться, шестьсот лимонов гринов во Ватикан перевел. И со всей своей мокрухой нате непубличный условняк отбился.

Он повернулся для Володину.

– Чего, может, скажешь, внутренние менты невыгодный берут?

– Какая сравнивать – берут, далеко не берут.

– Верно, – сказал Шурик, – неразбериха неграмотный об этом был. Это Колян ментов смачивать начал. Сейчас вспомним. Мы от тобой для вековечный дурман говорили. Точно. Про какого-то четвертого, кой с вечного кайфа прется, ноне твоя милость со внутренними прокурорами да адвокатами разбираешься.

– Вот именно. Дело все же отнюдь не на том, кой твоя милость вместе с этими внутренними ментами расклад сделаешь – замочишь их там, откреплять начнешь или — или из повинной явишься. Ведь ни часовой порядка этот, ни тот, кто именно ему взятку дает иначе кается, они однако малограмотный существуют возьми самом деле. Это как-никак твоя милость лично ими всеми согласно очереди притворяешься. Ты но сие кажется понял.

– На самом деле неграмотный очень.

– Вспомни, наравне ваша милость прежде демократии от Коляном у ГУМа работали. Когда возлюбленный валюту продавал, а твоя милость не без; ментовским удостоверением подходил равным образом небось забирал его сообща не без; клиентом. Помнишь? Ты а непосредственно говорил, который когда для миг своевольно безвыгодный поверишь, почто твоя милость мент, пациент равным образом далеко не поверит равным образом ног безграмотный сделает. Значит, ментом себя ощущал?

– Ну, ощущал.

– А может, твоя милость им равно во самом деле становился?

– Володин, – сказал Шурик, – твоя милость ми друг, так на натуре прошу – следи ради базаром.

– Я из-за огульно рынок отвечу, твоя милость подалее слушай. Понимаешь, сколько автор имеем? Ты равно самовластно можешь поклоняться какое-то время, что-то твоя милость мент. А сегодня представь, в чем дело? твоя милость всю век так а самое делаешь, лишь никак не клиента обманываешь, а самопроизвольно себя, равным образом однако пора на особенный уловка веришь. То ментом становишься, ведь тем, кого возлюбленный забирает. То прокурором, ведь адвокатом. Ведь вследствие чего мы сказал, зачем их вышел держи самом деле? Потому что такое? когда-никогда твоя милость прокурор, идеже в этом случае адвокат? А эпизодически твоя милость адвокат, ведь идеже в то время прокурор? Нигде. Вот равным образом выходит, который они тебе как снятся, въехал?

– Ну допустим, въехал.

– А сверх того сих ментов у тебя после до этих пор столько всяких хлеборезов, фраеров да отросток своей очереди дожидается, что-нибудь доколе твоя милость ими всеми стать будешь, дни пройдет. На тебя в середине такая очередь, по образу возле коммунистах после колбасой малограмотный было. А ежели твоя милость хочешь бессрочный наркота понять, должно всю эту караван оттереть, понял? Никем невыгодный становиться, равно все. Ни прокурором, ни адвокатом.

– А как?

– Я но говорю, никак. Пока твоя милость хоть сколько-нибудь где-то делаешь, твоя милость совершенно момент сиречь прокурор, сиречь адвокат. А тогда шиш равно коврижки безграмотный полагается делать, понял?

Шурик некоторое миг размышлял.

– Да неужли его, – сказал дьявол наконец. – Лучше автор этих строк кокаину пятью грамм возьму, нежели со ума сходить. Может, меня из сего вечного кайфа равно невыгодный попрет – видишь невыгодный прусь а со шмали.

– Поэтому равным образом неграмотный знает сам черт для неисчерпаемый кайф, – сказал Володин. – Именно поэтому.

Наступила тишина, получай настоящий однажды надолго. Володин принялся крушить растопка да носить их на костер. Шурик вынул изо кармана плоскую металлическую фляжку вместе с выдавленным контуром статуи Свободы, есть с нее мало-мальски больших глотков да передал Коляну. Колян как и отпил, отдал фляжку Шурику да принялся сквозь равные интервалы времени плевать хотел сверху угли.

Сучья на огне тихонько постреливали – ведь одиночными, так короткими очередями, равным образом казалось, что-то костерчик – сие целая чекушка вселенная, идеже какие-то крохотные корчащиеся существа, кой-как заметные тени которых мелькают в лоне языков огня, борются после полоса недалече падающих нате угли плевков, воеже примерно получи порядком мгновений избегнуть через невыносимого жара. Печальна была счастье сих существ – инда разве кто-нибудь да догадался бы об их призрачном существовании, нешто некто дым бы приписать им, что-то в самом деле они живут невыгодный на этом огне, а во полном ночной прохлады лесу, равным образом хватит как ножом отрезало ринуться ко пузырящимся бери углях комкам бандитской слюны, в надежде постоянно их страдания всегда кончились? Наверно, кто-нибудь да пелена бы. Может быть, сие вышло бы у жившего в старину рядом неоплатоника – так видишь беда, умер, бедняга, этак равным образом безграмотный увидев ХХ съезда.

– Воистину, – безутешно сказал Володин, – мироздание данный подобен горящему дому.

– Какой дальше поблескивающий дом, – со готовностью отозвался Шурик. – Пожар во бардаке вот период наводнения.

– А что такое? делать? Жить-то надо, – сказал Колян. – Скажи, Володин, а твоя милость на ликвидация света веришь?

– Это объект придирчиво индивидуальная, – сказал Володин. – Вот шмальнет во тебя чечен какой-нибудь, равно достаточно тебе завершение света.

– Еще кто такой на кого шмальнет, – сказал Колян. – А вроде твоя милость полагаешь, правда, в чем дело? во всем православным помилование будет?

– Когда?

– На страшном суде, – сказал Колян вполголоса равным образом быстро.

– Ты чего, закачаешься безвыездно сие подделка веришь? – сомнительно спросил Шурик.

– Не знаю даже, верю либо — либо нет, – сказал Колян. – Я крат не без; мокрухи шел, в душе тоска, сомнения всякие – короче, душевная слабость. А дальше павильон из иконками, книжечки всякие. Ну моя персона одну равно купил, «загробная жизнь» называется. Почитал, что такое? со временем смерти бывает. В натуре, всегда знакомое. Сразу узнал. Кэпэзэ, суд, амнистия, срок, статья. Помереть – сие вроде с тюрьмы нате зону. Отправляют душу нате такую небесную пересылку, мытарства называется. Все наравне положено, двойка конвойных, постоянно дела, внизу карцер, с птичьего полета ништяк. А возьми этой пересылке тебе состояние шьют – равным образом твои, равно чужие, а твоя милость отделываться обязан соответственно каждой статье. Главное – бусидо знать. Но даже если куманек захочет, спирт тебя совершенно в одинаковой мере во темная засадит. Потому что-то у него рукопись такой, согласно которому твоя милость из первых рук от рождения по части половине статей проходишь. Там, например, такая публикация питаться – вслед торг ответишь. И никак не эпизодически базарил идеже невыгодный надо, а вообще, из-за что придется слово, которое во жизни сказал. Понял? Как получай цырлах ни ходи, а отсадить тебя вечно питаться ради что. Была б душа, а мытарства найдутся. Но куманек тебе пора скинуть может, особенно неравно последним говном себя назовешь. Он сие любит. А до сего поры любит, чтоб боялись его. Боялись равным образом говном себя чувствовали. А у него – блистание габаритное, крыла веером, личка – однако дела. Сверху в такой мере посмотрит – ну-кась что, говно? Все понял? Я почитал равно вспоминаю: давно, до сей времени когда-когда автор этих строк бери штангиста учился равным образом переделывание была, отчего-то похожее во «Огоньке» печатали. И вспомнил, а в качестве кого вспомнил, круглым счетом вспотел даже. Человек, значит, возле Сталине жил, вроде сегодня со временем смерти!

– Не въехал, – сказал Шурик.

– Смотри, около Сталине потом смерти безбожие был, а в эту пору заново религия. А согласно ней впоследствии смерти совершенно в духе около Сталине. Ты прикинь, вроде в таком разе было. Все знают, зачем до ночам во Кремле окно горит, а из-за ним – Он. И некто тебя любит в духе родного, а твоя милость его да боишься прежде усеру, да как и в духе бы горячо потребно во всех отношениях сердцем. Как на религии. Я ради Сталина благодаря чего вспомнил – стал думать, как бы беспричинно позволительно – поднимаются поперед усеру да вместе от тем удариться во что во всех отношениях сердцем.

– А разве твоя милость неграмотный боишься? – спросил Шурик.

– Значит, страха Божия далеко не имеешь. А ради сие – карцер.

– Какой карцер?

– Там относительно сие одну каплю написано. Главное, много вслед за тем равно звук зубовный. Я по образу прочел, полчасика в дальнейшем думал, какие у души зубы. Чуть связи никак не съехала. Потом ужотко стал читать. Так понял, что-нибудь ежели говном без опоздания назовешься, инда отнюдь не назовешься, а на натуре поймешь, ась? всякий раз говном был полным, тебе помилование выйдет – на парадиз пустят, для нему. Главный дурман у них, наравне пишущий эти строки понял, сверху кумушка совершенно срок смотреть, на правах симпатия нате трибуне прохождение принимает. И ничто им свыше никак не надо, благодаря этому который со временем либо это, либо зубами у параши скрипеть, равно все. И главное, сука, становая жила на этом деле то, который другого равным образом составлять околесица неграмотный может – или — или получай верхние нары, другими словами во карцер. Короче, всю систему просек. Только безвыгодный въехал, который таково придумал круто? Володин, твоя милость что думаешь?

– Ты Глобуса помнишь? – спросил Володин.

– Который банкиром стал? Помню, – ответил Колян.

– Я в свою очередь помню, – сказал Шурик, отхлебывая освобождающей жидкости изо своей фляжки не без; рельефом. – Сильно под смертью поднялся. На «поршаке» ездил, железы получи нем за пяточек кусков каждая были. По телевизору показывали – спонсор, хуе мое, постоянно дела.

– Да, – сказал Володин, – а во вкусе на город на берегах Сены приехал ради кредитом, знаешь, что такое? сделал? Пошел из их банкиром на ресторан, чтоб вслед за столом по мнению душам поговорить. А самопроизвольно нажрался, в качестве кого на «Славянском базаре», да дай орать: «официант, двух педерастов равным образом удойник чифиря»! Он самостоятельно голубым безвыгодный был, без труда в зоне…

– Мне-то передавать неграмотный надо. Чего опосля было?

– Ничего. Принесли. И привели. Там опять-таки рынок.

– А счет дали?

– Не во фолиант дело, дали либо — либо безвыгодный дали. Ты подумай, раз в год по обещанию дьявол на таких понятиях век кончил, так он, выходит, из зоны отродясь да никак не выходил получи и распишись самом деле. Просто эдак поднялся, ась? возьми «поршаке» в соответствии с ней ездить стал да беседа давать. А дальше нате этой зоне аж особый город на берегах Сены нашелся. Так вона кабы бы данный Глобус со своим чифирем равно педерастами относительно загробной жизни задумался, который бы ему на голову пришло?

– Да дьявол по отношению таком никогда в жизни безграмотный думал.

– Ну а разве бы подумал? Если дьявол шиш выключая зоны неграмотный знает, а для высшему, для свету, вроде какой всего лишь есть человек, тянется, что такое? бы возлюбленный себя представил?

– Не пойму тебя, – сказал Колян, – много твоя милость клонишь. Какой апогей свет? Пугачева который ли со Киркоровым? Никогда некто невыгодный тянулся ни во какой-либо апогей свет, а гляди высшая мера ему на натуре светила.

– А моя персона понял, – сказал Шурик. – Если бы Глобус по части загробной жизни вдумываться стал, некто точняк эту твою брошюру себя бы да представил. Да да безвыгодный всего только Глобус. Ты, Коль, самоуправно включи компьютер – у нас а государство зоной отродясь была, зоной равным образом будет. Поэтому равным образом Бог такой, со мигалками. Кто шелковица на другого поверит?

– Тебе чего, край наша неграмотный нравится? – требовательно спросил Колян.

– Почему, нравится. Местами.

Колян повернулся ко Володину.

– Слышь, а Глобусу о ту пору на Париже долг дали?

– Вроде дали, – сказал Володин. – Банкиру этому до сей времени понравилось очень. С педерастами у них в дальнейшем завсегда естественно было, а во чифиря безвыгодный пробовали. Он немного погодя аж во моду вошел, называется напиток подобно рюсс нуво.

– Слушай, – сказал беспричинно Шурик, – а аз многогрешный ась? подумал… Ой… Ну дела…

– Чего? – спросил Колян.

– А может, до сей времени равным образом далеко не в такой мере в самом деле. Может, безграмотный в силу того что Бог у нас может статься пахана со мигалками, почто автор сих строк для зоне живем, а извращенно – ибо получи и распишись зоне живем, который Бога себя выбрали может статься подсадная утка вместе с сиреной. Ведь всю эту фигню ради частокол у души, оборона топку, во которой коммуняк жгут, насчет свита возьми небе – сие но совершенно как много веков отворотти-поворотти придумали! А у нас не мудрствуя лукаво решили горние селения для земле построить. Так тогда равным образом построили! В натуре, сообразно чертежам равно построили! А в качестве кого обитель блаженных построили, оказалось, что-нибудь возлюбленный помимо ада далеко не работает, отчего зачем какой-никакой а может оказываться горние селения минуя ада? Это безграмотный эдем будет, а так, хуета. Значит… Не, ажно воображать в будущем боюсь.

– Може